Текст книги "Мой «Фейсбук»"

Автор книги: Валерий Зеленогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Небо Аустерлица

Гадание на гениталиях и отходах жизнедеятельности

Болтконский получил приглашение от серого мага выступить в роли эксперта на сеансе-презентации первого магического опыта в столице, до этого колдун работал в провинции и решил в Москве начать с размахом, в присутствии прессы.

Первое лирическое отступление.

Болтконскому это показалось занятным, тем более что в девяностые годы он сам с группой мошенников организовывал сеансы лечебного молчания на стадионах.

Сначала они возили одного мужика из Архангельска, который считал себя колдуном, а потом, когда тот одурел от славы и денег и стал борзеть, они его выгнали и стали во время сеансов просто включать электронную музыку, которую производил товарищ Болтконского Фима для аптек и дурдомов всего Апеннинского полуострова.

Музыка явно расслабляла, чтобы самим не сойти с ума, они объявляли антракт, и граждане толкались в очереди за кассетами и пивом; после перерыва все продолжалось, в финале раздавался гром, запись которого позаимствовали из фондов Мосфильма, и это был сигнал: все, вода заряжена энергией сфер, можно расходиться по домам.

Они поураганили недолго, и теперь Болтконский во искупление решил развенчать мракобесие.

Второе лирическое отступление.

С магией Болтконский столкнулся еще в советское время: у него был студенческий товарищ, который решил компенсировать недостаток внимания к нему женского пола оригинальным способом.

В самой большой аудитории института он нацарапал на парте перочинным ножом объявление: «Меняю вектор судьбы методом глубинного проникновения во внутренний мир» – с пометкой «только для женщин» и номером комнаты в общежитии; эта пометка о целевой аудитории была принципиальной: он был гетеросексуален и к тому же комсомолец.

Тем, кто не понимает, как в доинтернетовское время обходились без социальных сетей, будет интересно узнать, что этот же самый студент оставлял, например, сообщения для одной девушки в телефонной будке, т. к. у обоих не было домашних телефонов.

Первой к нему заявилась перезрелая аспирантка с глубоким поражением вектора судьбы на 66 %, такой диагноз ей поставил товарищ Болтконского, даже не взглянув в параллельные миры – ему хватило и пяти основных чувств, без интуиции и сверхчувствительности, чтобы понять: простое зондирование внутреннего мира аспирантки легко поправит ее заниженную самооценку.

Не успел он пробормотать свое заклинание, вычитанное из сборника норвежских сказок, как она сгребла его в охапку и отзондировала себя с его пассивной помощью, а потом ушла, оставив на столе приличный шмат сала и круг домашней колбасы в качестве гонорара; дело пошло.

Серый маг жил в квартире недалеко от Дорогомиловского рынка и не платил за аренду, так как сумел в электричке Москва – Ярославль без осмотра и анализов продиагностировать судьбу хозяйки этой квартиры, чиновницы Роспотребнадзора, ехавшей на семинар.

Он предсказал ей, что в Ярославле она встретит мужчину своей мечты, тут же из тамбура позвонил своему другу, сообщил ему координаты пансионата, и женщина пережила сильнейшее потрясение, когда безработный пилот сельскохозяйственной авиации, похожий как две капли на Мимино, подошел к ней по дороге в столовую и сказал таинственным голосом: «Ларису Ивановну хочу», чиновница немедленно уверовала в сверхъестественные силы и теперь советуется с магом даже по государственным вопросам.

Свои способности маг обрел, работая контролером в СИЗО; зарплата небольшая, а власти над людьми сколько угодно.

Благодаря этой власти люди стали ему понятны, как распорядок дня, за трое суток он мог превратить в животное любого человека.

Он научился интуитивно расшифровывать людей на раз-два и управлять ими, как в театре марионеток. Небольшую же зарплату он компенсировал, пронося в СИЗО запрещенные правилами мобильные телефоны. Начинал еще со старых «моторол», было трудно, не то что сегодняшним цирикам с мини-гаджетами.

До нынешних благословенных дней он не дослужил. Был уволен за утрату доверия и без пенсии вернулся в мир с морем проблем из-за отсутствия распорядка дня и внутренних инструкций, но не пропал, нашел свою дорогу в запредельный мир человеческой глупости и мракобесия.

Семьи у него не было, не хотел он себя обременять заботой о других людях, в одиночестве не скучал, зная истинную ценность человеческих привязанностей – навидался в СИЗО, как супруги оставляют сидельцев без попечения; своя рубашка ближе к телу, считал он, одной из любимых книг его была «Так говорил Заратустра»; в глубине души он считал себя сверхчеловеком, но чужим в этом не признавался.

У него было литое тело, лысая под бритву голова, и одет он был всегда как человек, идущий грабить банк.

На вид ему было сорок, но можно было дать и шестьдесят, в зависимости от воображения; глаза у него были как у рыси, принявшей решение броситься на жертву, на запястьях почему-то завязаны красные нити, продающиеся на счастье у Стены Плача в Иерусалиме.

Говорил он медленно, как будто вбивал вам в лобные доли мозга гвозди-сотки.

Магия у него проявилась спонтанно; пришла к нему в дом женщина с соседней улицы, пришла она по объявлению.

Он искал женщину для ведения хозяйства с интимом, он уже год, каждую неделю, пользовался женской доверчивостью: кандидатки приходили, убирали и стирали, потом готовили ему контрольный обед, он дегустировал еду и искательницу места, а потом говорил, что кастинг закончен и он должен подумать, – и так каждую неделю.

Так вот, одна пришла, и он остался доволен, а она, утомленная работой, осталась у него до утра, он не настоял на ее уходе и очень потом пожалел.

Уже утром он лежал, курил и чувствовал себя скверно: рядом лежал лишний предмет интерьера, женщина храпела и, разметав руки, мешала будущему магу своим дыханием и физическим присутствием. Он мог ее выгнать, но что-то ему мешало, и он стал напряженно думать и давать ей команды типа «Встань и иди».

Этот метод психического давления он вычитал в журнале «Наука и жизнь», там был раздел «Психологический практикум», где печатали методы воздействия на человека.

Он вычитал там, что если смотреть человеку в затылок долго и пристально, то он должен споткнуться.

Он начал тренироваться, стоя часами в тюремных коридорах, и через некоторое время научился так концентрироваться, что валил на пол даже матерых преступников и однажды огреб от одного авторитетного зэка по голове за свои гестаповские методы; тогда он перенес свои опыты на улицы города и развлекался, чувствуя себя сверхчеловеком.

Когда ты просто говно, то маленькая и кратковременная власть возвышает и радует.

Так вот, он желал, чтобы эта ведьма ушла, и упорно испепелял ее взглядом, но она, уже проснувшаяся, сидела сиднем на кровати и не уходила.

Когда он уже решил послать ее на хуй обычным способом, она предвосхитила его слова и сказала:

– Ты хочешь, чтобы я ушла, но мне домой рано; я останусь, а если ты будешь хамить, я сделаю так, чтобы твой член мог только мочиться.

Он почувствовал боль внизу живота, испугался и замер несчастной собачкой на коврике.

Когда она ушла, боль отпустила; он понял, что сила ее внушения сильнее его школьных опытов, и поменял тактику.

Он дал объявление в местную газету, и работа закипела, он гадал на фарт бизнесменам, женщинам на приворот, наводил порчу на ментов по просьбе уголовников и даже вице-мэру помог избавиться от конкурентов на рынке.

После успехов на местном рынке гаданий он решил взять Москву.

После двух недель адаптации решился.

На «Семеновской», в кинотеатре «Родина», его квартирная хозяйка-чиновница договорилась с директором, которого поймала на торговле левым соком, что в фойе состоится первый сеанс.

Объявление в газете «Из рук в руки» сработало: в Москве на любое зрелище найдется примерно сотня зрителей, даже если в анонсе будут сказано, что состоится массовая казнь всех присутствующих посредством гильотины.

Желающих нашлось ровно девяносто, плюс Болтконский и трое его коллег, которым он обещал шоу и бесплатное пиво; были две бабы с домашними видеокамерами – они представились стрингерами, работающими на Би-би-си и «Фокс»; они не обманывали: обе были в стрингах, которые торчали у них из-под джинсов.

Давали левый сок, а за ВИП-столом было пиво и орешки, которые удалось вырвать из пораженного в правах буфета.

Серый маг вышел в черном кителе подводника, костюм дала хозяйка квартиры, ее дедушка был капитаном «Щуки».

Бритая голова и черный китель внушали доверие.

Маг начал с чтения мыслей.

Мыслей у присутствующих в зале оказалось немного; он сразу понял, что два пенсионера из интеллигенции напряженно думают, что будет с их лужковской надбавкой, и успокоил их, заверив, что новая власть сохранит социальные гарантии.

Женщина, увядшая еще до смерти Виктора Цоя, предложила ответить, когда она выйдет замуж, хотя по ее виду было ясно, что в ближайшие двадцать лет ей это не грозит.

А с чего бы ей это грозило, если ее первый и последний раз был тридцать лет назад, когда она гуляла в три часа ночи в Измайловском парке в купальнике.

Насильников осудили, и их срок, после того как они в тюрьме раскрутились на полную, закончится ровно через двадцать лет.

Но маг поступил с ней великодушно и сказал, что она выйдет замуж в марте за одного военного с домиком в Ялте, они встретятся на перроне Киевского вокзала у киоска с шаурмой.

Ответ шокировал подробностями и точностью географии, и в зале возникло легкое помешательство и даже культ личности.

Несколько женщин бросились к магу с баночками для анализов, но маг остановил их властным жестом и попросил держать себя в руках: копаться в их дерьме в его планы не входило, он сказал решительно, что здесь нет условий для исследования, завтра записывайтесь на прием – и дал телефон.

Следующим номером программы было гадание по гениталиям.

Из зала вышел мужик в плаще и, встав перед магом, раскрыл плащ и показал ему «Чебурашку»; маг понял, что перед ним законченный эксгибиционист, но виду не подал, смотреть там было не на что.

Пациент уже получил удовольствие и сел на место.

Маг дал развернутый ответ.

«Анализ и синтез показывают, что испытуемый не женат, у него маленькая зарплата и член и его перспективы туманные: есть два сценария его жизни.

Первый – на темных аллеях его убьют возмущенные граждане, если он не успеет убежать после сеанса.

По второму сценарию его отоварят менты, и он сдохнет в обезьяннике от справедливого возмездия уголовников за богомерзкое дело».

Эксгибиционист исчез, как Коперфильд из замурованного ящика.

После него вышла женщина, по виду культурная и обеспеченная, в возрасте сорок с хвостиком; хвостик уже приближался размерами к полноценному хвосту, но она упорно настаивала на своей цифре; на ней была черная юбка, короткая и узкая – ей когда-то в восемнадцать лет один мужчина из корыстных побуждений сказал, что у нее красивые ноги, и она до сих пор это помнила и верила, ноги ее после пятидесяти лет безжалостной эксплуатации, измученные варикозом и тромбофлебитом, требовали только брюк и качественного лечения, но она помнила их совсем другими и прощала себе самообман.

Она хотела правды, желала узнать, где ее муж, который оставил ее 25 лет назад в Калинине (ныне Тверь).

Она знала, что он в Нижнем Новгороде живет с ее сестрой, но смириться не могла.

Маг просек ее проблему, сказал туманно, что он где-то на Волге, и предложил прийти в кабинет, где подробно рассмотрит ее органы и даст точный адрес.

Потом началась просто свалка, люди перли к магу с фотографиями, один мужик совсем оборзел, достал свой член и стал тыкать им в сторону магу на предмет гадания: будет ли у него завтра налоговая или его закроют сегодня ночью, – охрана еле спасла мага от экстремиста.

Маг вышел через задний проход, на улице была мирная жизнь, две дуры с видеокамерами бежали к нему за эксклюзивом для Лайф Ньюс, он понял, что жизнь удалась, и послал их на хуй. Он видел, в шоу-бизнесе так ведут себя все.

На задании

В Москве стояла аномальная жара, людей интересовали только водоемы, пиво и мороженое, газеты использовались только как вееры, редколлегия мучительно искала, чем бы развлечь читателя, и вот уже два часа шел мозговой штурм в поисках новых идей.

Уже выпили ящик нарзана, а темы не было; Болтконский понял, что если он сейчас ничего не предложит, то всех распустят до пяти и потом опять продолжат эту экзекуцию, и тогда он предложил:

– А давайте я сделаю заметку, как мужчина ищет фригидную женщину, а в конце она окажется нимфоманкой и мазохисткой.

Все вздохнули с облегчением: герой нашелся, все могут идти в сад. Все ушли, и герой отправился по палящему зною домой, он мог идти по теневой стороне, но желал гордиться собой и страдать за коллектив.

Он чувствовал себя крепким орешком, спасающим человечество.

Домой он добрел в поту, но с пивом; три бутылки и жирная скумбрия холодили бедро, в сумке призывно позвякивало, он торопиться не стал, разделся, залез под душ и через несколько минут из потного вонючего животного с маленькой зарплатой стал человеком.

Он гордо прошлепал в кухню, медленно почистил скумбрию, жирную, как ответственный секретарь газеты, и призывно манящую, как секретарь главного редактора, соблазнительную от ушей до хвоста.

Любовно разложил на тарелке свою «секретаршу» – так он сублимировал желанный секс с девушкой, которая никогда ему не даст.

А он ее съест, и это будет его месть властям предержащим, которые забирают у нас не только недра и деньги, а и наших девушек (Болтконский был анархо-синдикалистом и не скрывал своих убеждений, но писал, что заказывали).

Потом он достал из холодильника пиво с бисеринками холодных капель, такие капли пота бывают только у тех, кто занимается сексом, пот любовного зноя.

Сел за стол, включил телевизор и начал трапезу старого холостяка, довольного собой.

Первые две бутылки он даже не запомнил, они вошли в него, заполняя все щели холодной рекой, жирная скумбрия птицей влетела в него и подняла в небо, полное неги, черный хлеб дополнил композицию, и в Болтконском зазвучала симфония радости.

Потом он закурил, а на экране какой-то дурачок пришел жениться на трех дурах, сам лез в петлю.

Дурашка, со счастливой улыбкой сказал ему в телевизор Болтконский, зачем же ты сам прешь на вилы, – но там уже обсуждали вторую кандидатку, которая рассказывала потенциальному жениху, что любит Тиффани, горные лыжи и Мальдивы.

Он возмутился вслух, почему большая часть женского пола так дорого ценит свою слизистую; он сам к себе относился хорошо, но ему в голову никогда не приходило предлагать свой член за деньги и услуги: если тебе что-то дано природой, как можно торговать себе не принадлежащим?

Болтконский выключил телевизор и стал пить третью; блаженство от первых двух уже наступило, и он ждал третьей волны, и та нахлынула, как цунами в Индонезии, и накрыла его, и унесла.

Полный пива и радости, он добрел до кушетки и заснул под шелест старенького вентилятора, который навевал мысли, что жизнь прекрасна и удивительна.

Ночью проснулся, пожурчал с удовольствием, закурил и понял, что до сдачи номера осталось шесть часов; он опять лег, но с определенной целью – он стал думать.

Вместо конструктивных мыслей о фригидной женщине стала сниться конкретная баба из аптеки, с которой у него был спонтанный секс после того, как он зашел купить себе антибиотик; в аптеке было пусто, он начал про лекарства, а закончил покупкой презервативов и шампанского. Аптекарша, не жеманясь, пришла к нему домой, выпила шампанского, использовала три презерватива и поехала к себе в Шатуру воспитывать сына.

Он любил таких женщин, которые все делают сами: сами пьют, сами себя удовлетворяют, сами рожают и сами воспитывают детей, и зарабатывают сами, немного приторговывая сильнодействующими антидепрессантами.

Он вспомнил ее умелые действия; ее круп, скакавший на нем без устали; и захотел оседлать эту лошадку, но она в это время мирно храпела в Шатуре, наломавшись за день.

Звонить он не стал, он не любил секс по телефону, он даже не любил секс по скайпу: когда-то его коллега решила его удивить и разделась перед ним в прямом эфире, он так и не понял, зачем это было.

Потом, в редакции, она прошла мимо, сделав лицо лопатой.

Мир странная штука, он знал об этом с третьего класса, когда начал понимать, что по радио «Пионерская зорька» врут.

Он написал туда письмо, как юнкор, хотел рассказать о своем товарище Зубкове, о том, какой он хороший товарищ и как они вместе собрали сорок кэгэ макулатуры.

Вышел сюжет, где Зубков стал Черняевым, автор Болтконский стал девочкой Машей, и вся новость из Москвы переехала в Читу, а корреспондент, который пересказал эту новость своими словами, сказал, что он – Зверев, семиклассник, и передает с места событий; козлы, одним словом, – решил Болтконский тогда и больше не писал на это позорное радио.

Он часто гулял в парке возле дома один, он с собой не скучал; по дороге заходил в магазин, покупал печенье в дырочку под названием «крокет» и клал его в карман, а другой карман он набивал конфетами лимонными с тонким слоем шоколадной глазури и шел в парк; он шел не по центральной аллее, где был народ, а вдоль забора, где не было асфальта; он не был жадным, но, набивая рот сладкими конфетами и сухим печеньем, он желал быть один. Он шел, и в голове его было так же сладко, как во рту, и мысли сладкие посещали его в эти минуты, и он летал, и целые миры открывались ему; печенье с конфетами заканчивались у реки, и тогда он садился на паром, который тащили по тросу мужики какими-то гребенками, а на пароме сидели люди, которые жили на том берегу, никто с его берега не ездил на этом пароме.

Паром причаливал к другому берегу, люди выходили и шли по своим делам, он тоже выходил и ждал, пока мужики покурят и потащат паром на его берег.

Как только давали трап, он быстро взбегал и садился на лавку, мужики начинали скрипеть своими гребенками, он опускал обе руки в воду.

Никто не видел, как он это делает; вода холодила ладони, испачканные шоколадом, иногда даже мелкие рыбки ударялись о его пальцы; однажды он увидел в воде старую бутылку с запечатанным горлышком, он потянулся, желая достать привет из океана, но не сумел и чуть не выпал за борт, какая-то тетка ухватила его за ногу и вытащила.

Он шел домой; приходил и падал на кровать, спал, а потом читал до глубокой ночи под жужжание механического фонарика, пока мама не вставала и не отбирала его, назавтра разбудить Болтконского в школу было невозможно.

Вот и на этот раз он никак не мог разомкнуть глаз, а до сдачи номера оставалось три часа.

Чувство ответственности проснулось через два часа, Болтконский вскочил, ужаленный ответственностью, и написал первую строчку.

«Ищу фригидную женщину для элегических встреч, желательно с прудиком или кондиционером на дому» – эту строчку он разместил на сайте «Всехуево», площадке для брошенных и одиноких женщин, которые плачутся друг дружке о своей нелегкой судьбе.

Там паслись и охотники за этими бедными душами, мужчины – искатели приключений прекрасно все понимали и втирались в доверие к несчастным, на волне сочувствия и жалости стреляя по доступным мишеням.

Его предложение недолго висело одиноким голубем, ему ответили сразу три соискательницы: Зина, Анжела и Нинель.

Первая написала в анкете, что она ветеринарный врач, вторая сообщала, что она мастер ногтевого сервиса, а третья назвалась переводчиком немецкой литературы.

Когти и ногти Болтконский отверг сразу и выбрал женщину духовную и – с прудиком.

Они перекинулись парой фраз, и Болтконский, недостойно воспользовавшийся НЛП, вырвал у женщины согласие на встречу в ближайшую пятницу.

Номер надо было сдавать сегодня, и он решил, что напишет отчет сам – так не раз бывало, он часто писал отчеты, не выезжая на место.

Сел за стол, налил литровую кружку чая, и через час отчет был готов.

«Отчет об элегической встрече.

Ну, братцы, скажу я вам, непростое это дело – с бабами путаться.

Приехал я к семи часам на дачу к Нинель, минута в минуту.

Домик, скажу я вам, скромный; из удобств только колодец и биотуалет, цветочки вялые, акация и жимолость всякая, и дуб как у Льва Николаевича в «Войне и мире»; прудик маленький с лесенкой – не левитановский, но милый, терраска бедненькая, но абажур есть и пианино марки «Беккер»; и все, в спальне не был, в шкафах не рылся, но атмосфера в домике духовная, книги и фото незнакомых людей, быт второй половины XX века, когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли…

Нинель – женщина яркая, размер 48, рост в кровати 165 см, ничего лишнего спереди, а некоторая тяжесть зада даже умилила; она оказалась весьма винтажной: платье крепдешиновое, серебряные кольца в избытке, браслеты, при движении позвякивает, как набор инструментов у сантехника, мила, никаких следов ботокса и лимфодренажа, ненакрашенная и совсем нестрашная.

Стиль – естество и натуральность, манеры – достойная скромность и гордая бедность.

Цветы приняла благосклонно, вино не оценила, при виде водки проявила живой интерес; тогда я достал походный холодильник и моментально накрыл водочный стол, перечислять не буду, все знают, что вопрос я знаю неплохо.

Сели, по три рюмки выпили молча, потом закусили неплохо, и можно было начинать обмен энергиями, но что-то мешало; я заметил, что она нервничает, видимо, ей нужно было махнуть еще; я сделал еще два подхода, и мадам после 200 грамм захотела самодеятельности.

Прожевав капустку и белый грибочек, она подошла к «Беккеру», и я услышал инвенции Баха – это я уже слышал 36 лет назад, когда был первый раз женат на пианистке.

Моя жена играла эти инвенции двадцать часов в сутки и делала всегда в одном месте одну и ту же ошибку.

Я человек со слухом, и меня эта ошибка ранила и оскорбляла, поэтому мы развелись, с тех пор женщины, играющие на музыкальных инструментах, были занесены в черный список, остались в моем репертуаре только особы без слуха и без голоса, с отсутствием такта и ритма.

Инвенции, к счастью, вскоре закончились, и я достал из своего походного холодильника плов и кебабчики, выпили за все хорошее.

Я боялся, что она начнет читать стихи, и стал налегать на водочку; мадам не отставала, но речь ее стала менее связной, и она бестактно спросила, а не женат ли я.

Мне скрывать было нечего, помыслы мои были чисты, и я ответил отрицательно, не забыв при этом упомянуть двоих своих детей и пару германских внучек от первого брака с пианисткой.

Потом неожиданно она спросила, какие у меня давление и сахар; я удивился ее наблюдательности. Выпили еще, и пришлось достать вторую фигуру полулитрового исполнения, она даже бровью не повела, сильная штучка.

Краем пьяного глаза я заметил на этажерке с книгами самоучитель по стриптизу, несколько удивился ее выбору, она заметила направление моего взгляда и сказала, что книжку племянница оставила на прошлой неделе.

Я объявил антракт, и мы прошли к прудику. «Не искупаться ли нам?» – игриво сказала она. «Я без купальных трусов», – скромно заметил я. «А давайте без трусов», – нервно предложила мне Нинель. «Это уже другой формат встречи», – мелькнуло в голове, и я решил, что трусы снимать не буду.

Она мгновенно сбросила одежду и рыбкой нырнула, у меня в голове моментально заиграла песня «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду»…

Лебедь поплавал и выпорхнул из воды, я, как истинный джентльмен, отвернулся, но успел разглядеть дракончика у нее на копчике.

Мы вернулись в дом, и она сказала: «Будем пить чай, милый?»

В вопросе ничего опасного не было, но смутила интонация: таким тоном предлагают не чай, а совсем другое.

Пока ее не было в комнате, я прошел к ее письменному столу и автоматически нажал на клавиатуре ее старенького компа кнопку «Enter» – и попал: на экране стояла картинка сайта «Письки волосатые»; мне стало неловко от вторжения в чужое личное пространство, и я попытался закрыть страницу, но не успел; она увидела и не смутилась.

С собой из спальни она принесла какую-то конструкцию, оказалось, что это шест для стриптиза, и я понял: сейчас что-то случится.

Зазвучал Джо Кокер, и понеслось. Все, что я видел до этого в «Доллсе» и «Театро», было детским садом, мадам давала мастер-класс, откуда у нее такие навыки, мне непонятно, талант был налицо, в смысле на все тело, она была в своей стихии, но я не поддавался искушению, и тогда она приблизилась ко мне и спросила, не хочу ли я приват, я скромно ответил, что у меня нет денег.

А потом я позорно бежал до машины, а за мной без белья летела фурия с проклятиями и обсценной лексикой; последним, что я от нее услышал, были слова «на хуй» и «козел»…»

Отчет появился на страницах родного издания, было много комментариев от женщин, автора называли мудаком и сволочью, желали ему гореть в аду, но пронять его этим было нельзя.

Он получил премию – одну тысячу рублей – и шел в аптеку: он планировал устроить аптекарше «День открытых дверей» на его территории.

Из донесения агента Зоркий Глаз

Вчера после обеда Болтконский узнал, что МВД будет платить до 300 000 рублей за наиболее ценные данные о преступлениях и предполагаемых преступниках, и сразу решил, что будет работать с органами, т. к. он законопослушный гражданин, да и денег срубить по-легкому тоже не помешает.

До вечера ценной информации раздобыть не удалось, он сидел дома и писал заметку о театре на Таганке, там заработать на скандале возможности не представилось.

Ближе к вечеру информация поперла, как бурная река: по радио «Эхо Москвы» Новодворская призывала слушателей не идти на выборы – и к прочим актам гражданского неповиновения, полный текст ее отвратительной речи на сайте радио, я думаю, сообщал Болтконский, это ценная информация.

Вечером он был на свадьбе Андрея Орлова – известного поэта с нецензурной лексикой, прославившегося стихом «Заебало».

Стихов своих матерных он не читал, молодая жена Юлия запретила ему это, и он, сраженный ее красотой, полностью перековался, танцевал с ней аргентинское танго, улыбался и никого не оскорблял.

Там же был замечен режиссер Павел Дунгин в компании с финансистом Габером, они сидели за одним столом, шептались и пили; когда Болтконский сделал попытку к ним приблизиться и зафиксировать переговоры об уводе активов и собственности в офшор, они переходили на кино, которое смотрели на проходящем в Москве кинофестивале; читать по губам Болтконский пока не мог, но сообщил представителям органов, что готов пройти в Ясеневе краткий курс этого мастерства.

«Сообщаю также, что есть возможность проникнуть к этой парочке поближе, т. к. жена Дунгина попросила у меня автограф», – ввернул он тщеславно про себя.

Были гости из правоохранительных органов и из государственной власти, Болтконский по известной причине их не провоцировал и ничего плохого сказать о них не мог, пили, смеялись, было, но ничего криминального.

А потом пришел Хамцов с неустановленной женщиной и, на счастье, сел за стол агента, о такой удаче тот даже не мечтал, такая крупная рыба попалась в его агентурные сети в первый раз…

Они были с ним знакомы со времен легальной политической деятельности Хамцова (времен СПС); после того, как он вступил на сомнительный путь маргинальной деятельности, Болтконский с ним контактов не поддерживал, хотя нет, один раз было, на дне рождения одного олигарха, сотрудничающего с властью.

Так вот, Хамцов прочитал стишок молодоженам и передал в конверте какую-то сумму поэту Орлову – то ли свадебный подарок, то ли деньги на подрывную деятельность; знаю одно, сообщал агент, деньги были американские.

За столом Борис вел себя деликатно, пил только шампанское, докладов своих не раздавал, на площадь не звал, рассказывал смешные истории, анекдоты и смотрел на девушек. «Я пробовал его провоцировать, – сообщал агент, – но он меня резко оборвал и сказал, что здесь он отдыхает».

Агент все равно был насторожен. «Если у Центра будет желание, – писал он, – я могу с ним начать работать, подберусь поближе к его стае и оттуда, изнутри, буду передавать их секреты за приличное вознаграждение и питание с водкой три раза в день.

Если Центр сочтет необходимым, я готов встать на доску и стать серфингистом, чтобы быть с Борисом даже на волне, курсы в Биаррице работают весь сезон, готов обучиться.

Хамцов – перспективная цель, крупная птица, качественный источник информации, надо его брать в тотальную разработку, но это мое частное мнение, пусть решает руководство.

Остальные гости – люди милые и интереса для органов не представляют, список гостей я прилагаю, мало ли потом как обернется».

На следующий день на церемонии журнала «Русский пионер» агент столкнулся с Анной Чепмен, перебросились парой слов, Анна дала несколько ценных оперативных советов, «…но телефон не дала, видимо, побоялась моей харизмы», самонадеянно сообщил агент.

«Если моя информация окажется ценной, прошу мой гонорар прислать в редакцию.

Навеки Ваш, Зоркий Глаз».

Так Болтконский потренировался писать отчеты куратору и пошел спать, в надежде, что время, когда понадобится умение составлять доносы, не за горами.

Письмо брошенной жены

Болтконский давно холост: жить с одной женой двадцать лет в Швейцарии непросто, а в России вообще невозможно.

Так считает и его товарищ, который ушел от своей жены к инструктору по йоге, и теперь, как он утверждает, янь и инь нашли друг друга: они вместе стоят на голове, и он в нирване.

Бывшая жена его тоже стоит на голове: ее жизнь разрушилась до основания; мужа нет, покоя нет, надо начинать все сначала, за двадцать лет с бывшим мужем она привыкла, все про него знала – а оказалось, не все; безобидное увлечение духоподъемной практикой привело к катастрофе.

Он оставил квартиру и машину, но денег на жизнь не дал, извинился, правда, что теперь ей надо самой кормить себя; жена хотела подать на алименты, но по закону он ей оказался не должен; как ей теперь жить, она не знала.

Подруга из жалости пристроила смотреть за девочкой в богатый дом, девочка хорошая; но пить чай с домработницей из Украины и водителями женщине неприятно: МГУ за плечами и двадцать лет сладкой жизни.

Постоянные мысли о потере мужа не дают ей покоя, иногда ей кажется, что ему плохо.

Однажды она подстерегла его возле дома, долго стояла во дворе, а когда он вышел, она его не узнала.

Он наголо побрился, совсем похудел на овощах и фруктах, взгляд его был мутным, сам же он был будто не здесь, и тогда она решила его спасать.

Она написала письмо женщине-инструктору, а ее бывший муж переслал это письмо Болтконскому.

«Я не буду выяснять отношения с Вами, что случилось, то случилось; но я видела его случайно на улице, он в ужасном состоянии, он был в каких-то тряпках, как нищий, с голой головой при десяти градусах.