Текст книги "Мой «Фейсбук»"

Автор книги: Валерий Зеленогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Они не видели не только Парижа, но и Свердловска, а он, гладкий ухоженный американский старик, объездивший весь мир, должен плакать от счастья, что не сгнил… Но эти слова ему были не нужны – он плакал, и лицо его было мертвым.

Я вспомнил в этот момент своего папу, он тоже был заместителем, но не мечтал стать директором, потому что знал: так не будет никогда. Он умер, не дождавшись перемен, и кто знает, что он сказал бы мне сегодня про новую жизнь…

Начали объявлять рейсы: погода наладилась.

Первым улетал Саша.

Потом улетел Вадик, он исчез в толпе своих музыкантов, ушел твердой походкой, не оборачиваясь на свое прошлое – так же, как 30 лет назад в аэропорту Минска. В руке его блестел диск с рекламным фильмом про пансионат «Елочка».

Незаметно исчез Миша, он шел с отрешенным лицом неземного человека, решившего спасти мир своей музыкой.

Валерий последним покидал ковчег, который собрал бывших пионеров лагеря «Орленок» и будущих обитателей пансионата «Елочка».

Все сложилось, круг замкнулся, их родителям было некогда быть с ними в детстве.

Работа без выходных и разрушенный быт вынуждали их отдавать детей на все лето.

Их детям тоже скоро никто не будет нужен, вот тогда они приедут на край света; может быть, вместе купят билет и для Леоновой – если она доживет до этого времени.

Новости зоофилии. Удивительное рядом

Обыватель Зверев после неудачи с крокодиловой фермой завел страусиную. Жена Зверева всегда звала его скотиной, и не без основания.

Еще до замужества он часто смотрел итальянский фильм «Хлеб и шоколад», где бедные итальянцы любили кур; чиновники Госкино не прорюхали зоофилический компонент, а Зверев все понял правильно: до жены любил одну курицу из областного центра и сам был петухом в своем курятнике.

С возрастом захотелось кого-то покрупнее, и он завел страусов нанду; когда их завезли, он долго стоял у загона и пронзительно вглядывался в тонкий профиль страусихи Джульетты, попивая самогон.

Потом выпивать принудительно стала Джульетта, и Роман, так звали Зверева, решил: пора.

За две недели пьянки Джульетта полностью потеряла лицо и готова была дать просто за стакан; оказывается, у страусов нанду нет фермента, расщепляющего алкоголь, и она забухала по-взрослому.

После бани, в пятницу, Зверев сначала набухал жену, исполнил с ней тестдрайв, жена удивилась: он давно уже не покрывал ее – и заснула, поверив, что грядут перемены.

Жена заснула, а Зверев нет; он, как Лаврентий Берия, метнулся к загону, Джульетта била трехпалыми ногами и ждала бухла, утолив жажду, она была готова на все.

Самец ее отсутствовал: у него, как правило, от трех до восьми самок, и он проебал шестую жену, так бывает, когда берешь груз не по себе.

Джульетта уже рыла мордой траву, и Зверев поимел ее орально, но для безопасности вставил ей в пасть свой протез.

В момент апогея Джульетта сломала преграду и лишила Зверева достоинства, он закричал раненой птицей; «Скорая» в их село ехать отказалась, оскорбленная произошедшим, Зверев погиб от потери крови, как герой.

Жена на похороны не пошла, на погост его снесли мужики из дачного кооператива.

На девятый день самец страуса вырвался из загона и принес яйцо из новой кладки на могильный холм.

Каким будет плод нетрадиционной связи, мы не знаем.

Мой плот

Мой плот

Армия не дала мне практически ничего, но, слава богу, ничего не забрала.

Я не приобрел там друзей; тех же, кого я считал врагами из-за неудобств, которые они мне доставляли, уже не разглядеть сквозь толщу лет, но кое-что я в армии приобрел – умение жить в нечеловеческих условиях.

Человек может не есть десятки дней, но спать он должен, через трое суток без сна он сходит с ума, если только он не на кокаине.

Так вот, я не спал в армии целый месяц; я был в наряде, стоял на тумбочке, это небольшой подиум в казарме, где стоит дневальный; рядом стоит телефон, и дневальный, если он молодой, стоит днем и ночью, почти не спит, иногда днем ему дают еще задания – почистить туалет, ну и другие грязные работы, вот в такие минуты дневальный должен найти укромное место и заснуть хотя бы на десять минут.

Место должно быть укромным, но только в расположении роты: если позовут, а ты не откликнешься сразу, то тебя ждет суровый приговор старших товарищей, ночью будет трибунал и нарушитель будет наказан, как изменник роты, и грудью встретит удары своих товарищей.

Но я нашел такое укромное место в расположении; инстинкт самосохранения привел меня на помойку, там за откинутой крышкой был оазис, из-за крышки там образовалась площадка, покрытая жирной травой, удобрения из отходов жизнедеятельности нашего батальона кормили этот оазис.

Там было тихо и грязно, летали жирные мухи. Их запах отбивал охоту дышать даже у тех, кто от природы не имел обоняния.

Я забирался под крышку помойки, на эту вонючую лужайку, и засыпал, как у мамы на руках.

Сколько длился этот сладкий сон, я не помню, но зычный голос сержанта Антоняна ревел для меня трубами Армагеддона, я вспархивал со своей лужайки совершенно бодрым и представал перед Антоняном – дурно пахнущий, но совершенно отдохнувший.

Он морщился, посылал меня на своем языке к моей матери, я не спорил; он говорил: исчезни, и я уходил на арык стирать свое исподнее и опять спал – сидя, с руками, опущенными в воду.

В такой позе много не наспишь, пару раз я падал в арык, но потом научился, я сплел себе стульчик из лозы и опирался на него, и больше в арык не падал.

Потом я возвращался в мокром х/б, воцарялся на тумбочке и продолжал службу; наступала ночь, меня никто не собирался сменять, и я стоял, стоял и спал стоя, качаясь, как метроном, скажу прямо, мне было плохо, но вешаться я не собирался.

Самое тяжелое время наступало с трех до четырех утра, тяжелый и теплый дух казармы морил меня наповал, я залезал под ближнюю кровать и проваливался в сон, понимая, что если кто-то проснется, то мне пиздец, но организм, просчитав варианты, давал команду «спать», и я послушно засыпал под кроватью старшего сержанта Антоняна; от веса его жирного тела сетка лежала почти на полу, но я находил место в этой щели, там мне было хорошо.

Через час тревожного сна я просыпался сам и уже стоя пережидал минуты до подъема.

А с утра начиналась новая канитель, но я научился отстраняться от реальности и ждал, когда все разойдутся и я пойду чистить говно в ротный туалет, а потом заползу на помойку и опять перехвачу двадцать минут спасительного сна.

Лужайка за помойкой размером полтора на полметра в те дни спасла меня, природа нашла для меня зону выживания, я сейчас в своей королевской постели два на два не могу так быстро и крепко заснуть, иногда это затягивается на долгие часы.

Я кручусь на шелковых простынях, усыпляя себя плохими фильмами и тупыми радиоголосами, и не могу найти себе места в пространстве, в котором, наверно, много антонянов, они держат меня в бодрствующем состоянии, они пугают меня невидимыми страхами, от которых мне страшно засыпать.

Можно принять какое-нибудь зелье или выпить водки в достаточном количестве и упасть сраженным на постель, но в таком сне приходят демоны, и звенят в свои колокольчики, и напоминают о совершенных деяниях, которые я уже давно старательно забыл.

Я часто вспоминаю тот спасительный сон на помойке, где я не видел снов, а я реально не видел никаких снов в армии, действительность была такой цветной и яркой, что снам в ней места не было.

У каждого из нас свой спасительный плот: кто-то спасает себя водкой и женщинами, кто-то медалями и банковским счетом, кто-то перестал спасаться и плывет по течению.

Равновесие на бурной реке доступно профессиональным гребцам, но в жизни этому нигде не учат; попадая в круговорот своей жизни, приходится полагаться на удачу и молиться, чтобы твой плот не разбился о крутые берега.

Если ты прошел один порог и выплыл на чистую воду, не обольщайся затишьем: за камышами тебя может ждать воронка, которая втянет тебя в такой водоворот, что прежние пороги покажутся искусственной волной в бассейне дачного участка.

Путешествие в святой Диснейленд

Я человек простой и на веру ничего не принимаю.

Был я недавно на Святой земле, давно собирался, многие люди мне говорили: мы тебе завидуем, ты увидишь и поймешь про себя многое.

Сел я в автобус с гидом, по виду – бывшей питерской учительницей, которая когда-то хотела стать Ахматовой и Цветаевой одновременно, но не стала, потом переехала на историческую родину и тоже не нашла, чего искала, и вот обрела себя в роли экскурсовода по библейским местам.

Она стала сразу вещать о мировых святынях так, как будто бы в автобусе сидели люди с Сатурна, которые не учились даже в средней школе; все эти сведения вперемежку с козлиными анекдотами из жизни евреев и арабов она тараторила с брезгливым выражением, свойственным питерским интеллигентам, уверенным, что они знают абсолютную истину.

И вот мы стоим на Масличной горе, перед нами лежит Ершалаим, и она, как в плохом театре, начинает читать начало двадцать пятой главы «Мастера и Маргариты», и я понимаю, что Булгаков описал буквами больше и ярче, чем то, что видят мои глаза.

У храма Гроба Господня толпа посетителей, которые прут в него, как на аттракцион, и все фотографируются, как в зоопарке: вот я с жирафом, вот я со львом, вот с монахом-бенедиктинцем.

Разноцветье рас, многоголосый Вавилон, все желают зафиксировать себя на фоне святынь, и это, похоже, их главная цель; очень мало паломников, они сразу видны, они скромны и молчаливы, и видно, как они потрясены, а остальные – просто толпа зевак, которым все равно: мечеть Омара, Стена Плача или храм Гроба.

Для 99 % это Диснейленд с сувенирами. Грустно.

Покидая Иерусалим, я понял, что еще не дорос до понимания истины, буду ждать следующего раза, может быть, тогда на меня снизойдет божья благодать.

Кстати, у Стены Плача я не оставлял записок, посчитал неудобным о чем-то просить: пусть Создатель поможет тем, кто больше нуждается, а я пока сам попробую делать то, что в моих силах.

В тот же день я ехал в аэропорт на электричке и стал невольным свидетелем разговора двух бывших российских граждан.

На соседних креслах сидели набожный ортодоксальный еврей пенсионного возраста и крепкий мужчина лет сорока пяти – по-видимому, бизнесмен очень средней руки, на голом плече у него была наколка боевых частей израильской армии.

По его напряженному лицу было видно, что он хочет что-то спросить у божьего человека.

Поерзав несколько минут, он с почтением обратился к ортодоксу: можно ли, мол, попросить совета; сосед благосклонно разрешил, и заблудившийся в своих терзаниях ветеран войны в Ливане рассказал, что его жена изменила ему с его лучшим другом и он не знает, что делать; он выдохнул все это на одном дыхании и замер, ожидая совета.

Седовласый божий одуванчик поднял на вопрошающего свои пронзительные глаза и с московским говорком уроженца Марьиной Рощи довольно дельно посоветовал ему, как себя вести в столь щекотливой ситуации.

Закончил он свой ответ притчей о женщине, которую Бог наказал за поклонение идолам.

Бывший солдат внимательно выслушал его; судя по лицу, слова старика достигли и его разума, и сердца, помогли ему поверить, что все может наладиться; вскоре объявили его остановку, он встал и спросил божьего человека: «Если мне будет совсем плохо, могу ли я вам позвонить?» – и мудрец с соседнего кресла ответил ему: «Конечно, звоните; мы встретимся, выпьем водки и поговорим» – и записал для него свой телефон на голом животе девушки, украшавшей обложку валяющегося на столике таблоида.

Человек ушел, мудрец прикрыл глаза, и мы поехали дальше; два бывших русских человека на Святой земле решили вечный вопрос.

Я понял, что истинный Храм внутри нас и никакие камни не заменят участливого слова от человека к человеку.

Прелести неравенства

У Создателя на каждого человека строго ограниченное количество глины, поэтому кому-то он дает красоту, кому-то ум и плохую фигуру, одной женщине красивые ноги, другой только глаза или гибкий стан; он работает, как генератор случайных чисел.

С мужчинами ему гораздо проще: кто-то будет богатырем, но в шахматах, увы, ему не стать чемпионом, другому предопределено стать ботаником и всю жизнь ловить бабочек, а вот бегущую лань из третьего подъезда ему никогда не догнать, он ни за что не успеет на эту «Газель», увозящую за поворот его несостоявшееся счастье.

Его удел – женщина, которую ему приведет мама, эта женщина станет ему нянькой и до последнего вздоха будет рядом, она, может быть, не Мэрилин Монро, но зато никогда не изменит и не уйдет к милиционеру на джипе.

Много лет назад лозунг Великой французской революции «Свобода. Равенство. Братство» принес в Россию смуту и заразил патриархальный народ чуждой философией.

На самом деле никакого равенства и справедливости нет, мы все разные, я еще в школе знал, что выше одного метра в высоту мне не прыгнуть, и поэтому не завидовал Валерию Брумелю, который порхал в небе, перелетая 2 метра 18 сантиметров на Олимпиаде в Токио.

Девочек из класса я выбирал попроще и даже не заглядывался на Наташу Старостину – первую красавицу и председателя совета дружины.

Недостаток в росте можно компенсировать игрой на гитаре, кавалерийский развал ног можно скрыть, занимаясь в кукольном театре; у нас у каждого своя роль, и вместе, играя и подыгрывая, мы создаем многоголосый ансамбль.

Представить себе мир, населенный одними Гулливерами или гномами, ужасно, еще ужаснее мир грез, где все женщины с губами Анджелины Джоли, попками Дженифер Лопес и глазами Моники Беллучи, такое не дай бог увидеть.

Всякое равенство – это однообразие; многоликость же и разноцветье всех типов кажутся мне прекрасной картиной мира.

Сколько людей не спят по ночам, завидуя Баффету, Гейтсу или Потанину; да, наверное, у них есть все, но я уверен, что кому-то из них тоже не спится, не нравится угол наклона носа над поверхностью земли или то, что какая-нибудь Кира Найтли спит не с ним, а со своим вовсе не богатым мужем.

Полная гармония в мире, устроенная Создателем, существует; есть люди, которые грустят в своем собственном дворце у кромки прибоя на тропическом острове, а в это же время в бараке под Коломной на раскладушке, обнявшись, спят, как голубки, два человека, у которых нет денег даже на электричку.

У неравенства огромный потенциал, оно подвигает одних на подвиг преодоления, других толкает на такие высоты, от которых кружится голова; каждый может изменить мир, сначала свой, чтобы потом, став выше самого себя, сделать что-нибудь и для человечества.

Мне не нужны права человека и демократия

Мне не нужны права человека и демократия, я и так живу, как скотина.

Так написала мне в письме женщина, мать-одиночка из глухого поселка, где она живет с десятилетним сыном в бараке на пособие по безработице.

Она лишилась работы в 2008 году, активно ищет ее, а пока вяжет варежки и продает их на трассе, ходит на общественные работы: весной с другими безработными женщинами целый месяц закладывали клумбу возле администрации, самую большую в области, как говорили в местной газете, одних саженцев из Голландии купили на миллион.

Она не отчаивается, старается, но неделю назад к ней пришла Власть, сразу три ее ветви.

Пришел судебный пристав, женщина из детской комнаты и дамочка из социальной защиты.

Они пришли забирать у нее все: сына Колю, телевизор и компьютер.

Колю забирают у нее за то, что у ребенка нет нормальных условий для жизни и учебы.

Нет письменного стола, нет нормального спального места: он спит на старом диване, а мама на раскладушке, больше места в этой комнатке нет.

Стол один – не стол, а столик, он же столовая, рабочее место мамы и учебный стол, где Коля делает уроки.

Два года назад она взяла кредит, хотела выбросить печь, поменять окна и перестелить пол.

Не получилось: обвалилась крыша в бараке; обещают переселить из аварийного жилья, но денег, говорят, нет, все отдали жертвам стихии и погорельцам.

Заготовленный для ремонта материал украли злодеи, кредит надо отдавать, а отдавать не с чего: работы нет, пособия по безработице хватает лишь на хлеб, если бы не огород и варежки, оставшиеся после лечения зубы (зубы какие вылечила, какие вырвала – на протезирование уже денег не было) пришлось бы положить на полку.

Дамочка из соцзащиты брезгливо порылась в их с Колей ветхом бельишке и сказала, как отрезала: ребенка забираем, условий для воспитания у вас нет.

Пристав стал упаковывать телевизор и компьютер в счет погашения кредита банку.

И тогда она стала кричать, и пришли соседи, Власть ушла на время, но сказала, что вернется и исполнит закон.

Женщина писала в органы, органы молчат – видимо, они заболели и лечатся в каком-нибудь санатории или отдыхают в соответствии с программой «Здоровье».

Она написала мне, что у нее есть три выхода, если заберут ребенка.

Дом поджечь, почку продать или повеситься.

Я рассказал о ее письме своему знакомому, он помог ей, и у нее все теперь нормально.

А вот что делать остальным, в стране не одна сотня тысяч таких горемык.

По совести и по справедливости пусть живут некрасивые и старые

Так написала мне девушка Лена, студентка первого курса из военного городка в лесной глуши.

Она утверждает, что если ей не досталось богатых родителей, роскошной виллы на Лазурном Берегу и она родилась не в столице, то она ждать манны небесной не собирается.

Она готова загрызть любого, кто станет на ее пути к успеху, вонзиться зубами в загривок любой одряхлевшей особи, которая чуть ослабила хватку, охраняя свое добро, но взять свое – и немножко чужого.

Она умна, мышцы ее крепки, воля неукротима; она сама поступила на бюджетное место в приличный московский вуз и уже работает няней у школьницы за комнату, еду и небольшое денежное содержание; у нее нет дурных привычек и есть ясная цель – выбиться из нищеты любой ценой.

Пусть слабые ханжески рассусоливают о равенстве, они не желают борьбы и требуют свое маленькое, но стабильно; а равенства никакого нет, его придумали хитрые и смелые, успевшие хапнуть чужое раньше, они же придумали религию, чтобы держать в узде слабых и простодушных, чтобы те терпели и не посягали на их добро, а за терпение им достанется место в небесном раю…

Лена хочет земного рая и не боится ада, она и так жила в аду, в брошенном военном городке, где пенсии отца-отставника хватало только на «доширак» и оплату несуществующих коммунальных услуг.

Она сформулировала все это четко и ясно, я пересказал коротко, ее же письмо большое и обстоятельное.

Она так решила строить свою жизнь, сама выработала себе закон, сама вынесла этот закон на голосование – и проголосовала сама, единогласно и сразу в трех чтениях.

Замечу, что делать свою жизнь она собирается в рамках Уголовного кодекса и нарушать закон не собирается; торговать своим телом и продавать свою молодость богатым старикам в обмен на наследство она не будет.

То, что ей говорила мама – про «честь смолоду», что с лица воды не пить и не в деньгах счастье, – она не слушала, маму свою она не уважает, папу-отставника жалеет, когда выбьется в люди, будет их кормить.

Я не знаю, что ответить этой девушке, я старше ее в три раза и вроде прожил свою жизнь, не жалуясь, по другим правилам; она написала мне свое послание для того, чтобы я ее морально поддержал или уничтожил, так она попросила в конце письма.

Как быть?

Клетка в клетке

У меня на подоконнике живет паук-птицеед, он размером с ладонь, весь такой бархатный и грациозный, у него много ног и дополнительная пара глаз на затылке, но все это ему ни к чему: он живет в клетке.

Его купили восемь лет назад в подарок ребенку, он тогда любил пауков, а потом полюбил трансформеров.

Паука оставили, благо забот с ним мало: два таракана в месяц и вода раз в два месяца.

Я не люблю живность, но за ним слежу и заметил, что он уже шесть лет подолгу висит на потолке клетки и не двигается, как будто оцепенел от тоски.

Мне его не понять, между нами миллионы лет эволюции, но не надо быть зоопсихологом, чтобы понять, что от хорошей жизни вниз головой на потолке висеть не будешь.

А недавно он совершил побег.

Прогрыз вентиляционную сетку и бежал.

Было дачное время, и мы с пауком жили одни, я его жалел, сочувствовал ему, а он сбежал и представлял теперь для меня смертельную угрозу.

На клетке был телефон заводчика птицеедов, и я позвонил ему. Он приехал с маленькой тонкой тростью, расставил плошки с водой и сказал, что нужно ждать – паук захочет пить и выйдет, а вы не бойтесь, сказал он мне, укус его не смертелен, три дня температура сорок – и все.

Я не уточнил, что именно «все», и пошел спать, закрыв спальню на швабру.

На следующий день паук не вышел, я уже привык жить со смертельной угрозой, смирился и прочитал на ночь Камю, где описан укус скорпиона, хорошая литература притупила внутреннюю дрожь от близости смертельной схватки.

А наутро он вышел из-под шкафа в прихожей, где, видимо, копил силы для броска в Шереметьево, но я его баночкой накрыл, пресек, так сказать, побег нарушителя госграницы…

Потом привезли новую клетку, еще просторнее, с кондиционером, с ландшафтом, как у него на родине в бразильских Кордильерах, с альпийской горкой и двумя чашами из керамики – отдельно для тараканов, отдельно для чистой воды; рай для пауков, кто понимает.

Но он, как прежде, повис на потолке и начал скрести всем своим многоножьем путь к свободе.

И тогда я понял кое-что про себя: просторный дом и беззаботная жизнь с полной кормушкой и бассейном ничего не решает, нужна свобода, даже если путь к ней безнадежен и ты заранее обречен.

Я понял, что у него клетка снаружи, а у меня клетка внутри, и куда бы я ни сбежал, мне ее из себя не исторгнуть. Эта клетка – как жесткий каркас, на который натянут человек; если каркас рухнет, то и человека не станет.

Паук все висит вниз головой и все старается пробиться на волю; ему по его возрасту жить еще пять лет, он знает это и скребет свое препятствие по нанометру в неделю; я знаю, что с такой скоростью он гипотетически может выйти на свободу не раньше, чем через две тысячи лет, но он пробует – этому пытался научить товарищей по несчастью герой Николсона в великом фильме «Пролетая над гнездом…». Я не паук.

Я пробовать не буду, я заранее все посчитал, и у меня нет двух тысяч лет впереди.

Моя клетка держит меня сильнее решетки в дурдоме, где Николсон учил людей преодолению; вырвать клетку из себя может только тот, кто не понимает, что так разрушается фундамент, который держит все здание, – и после этого оно рухнет и погребет всех.

В фундаменте нашего прошлого захоронено много скелетов и привидений, они держат нас своими клещами и не отпускают в новую жизнь.

Бесполезно рваться в новое измерение, не расставшись с прошлым – со слезами или смеясь. Кому как нравится.

На расстоянии вытянутой руки

Мы живем на одной шестой части суши, говорим на одном языке и не можем договориться по самым простым вопросам.

Вроде бы большинству из нас нечего делить, ну нет у нас трехэтажной яхты и сертификата на полет космическим туристом, нет дворца или острова в бескрайнем океане, где всегда плюс двадцать пять, нет даже страхового полиса, который подарит бессмертие.

Ну и ладно, можно бы успокоиться, выпить валокордину и заснуть с надеждой, но не получается, что-то точит и свербит с вопросом: а почему нет?

Я лично знаю не один десяток людей, которые разрушили себя и свою жизнь после того, как на их голову пролился золотой дождь.

Десять лет они купались в теплых морях, каждый день надевали новую одежду и двигались по свету вместе с солнцем, по местам, где всегда карнавал и праздник.

Тратили не свое и жили не свою жизнь, а в финале скачек у них было одно и то же – череда падений на всех препятствиях.

Сколько до сих пор вдохновленных навязанной моделью успеха людей, стариков и старух, молодых и не очень, стоят на берегу моря потребления и требуют у золотой рыбки выполнить море их желаний, берут кредиты, которые не смог бы отдать даже хозяин банка.

Сказка оказалась пророческой, все остались у разбитого корыта.

А вот другой пример – простой человек, немолодой и бедный, нашел на дороге три миллиона рублей, выпавшие из инкассаторской машины, и отдал без колебаний.

Свидетели случившегося, такие же бедолаги, как и он сам, настойчиво советовали ему взять и поделить, намекая, что деньги государственные, никто не пострадает.

А он твердо решил отдать – и отдал, не посчитал, что упавшее с возу осчастливит его; когда его пытали по телевизору, сомневался ли он хоть минуту, он просто не понимал, о чем они: просто отдал чужое, не свое.

Его поступок называют подвигом, скоро врача, спасшего от кровопотери ребенка «за так», будут считать героем, учительница, обучившая бесплатно ребенка букварю, будет занесена в Красную книгу как вымирающий вид гомо сапиенс.

Совсем неплохо желать себе и близким лучшей жизни, это желание двигает общество, ното, какой ценой достигается благосостояние, имеет значение.

Недавно ученые сделали открытие, что самые близкие к нам братья по разуму находятся от Земли на расстоянии двух тысяч световых лет; это многих воодушевило, многие собираются ждать их, найти с ними взаимопонимание.

Ждать придется долго (никакой водки не хватит), световой год – это не время, а расстояние, один год – десять триллионов километров, а до дачи, куда уехала после скандала семья, – всего сто двадцать и два часа ходу, всего два часа до восстановления мира в доме.

А может быть, не стоит ждать, может, посмотреть вокруг, на себя, на своих детей, на тещу; наконец, на тех, кто на расстоянии вытянутой руки требует вашей помощи и внимания. Звезду шоу-биза жалеть не надо, она не пропадет, а вот близкий человек, усталый и немолодой, ждет не валентинку и не шубу из рыси, а просто доброго взгляда и простого прикосновения, которое даст силы свернуть гору.