Текст книги "Наставникъ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Денис Старый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Секрет крылся в психологии. Я выждал ровно три дня. Трое суток охрана не смыкала глаз, ждала нападения из каждой тени. А потом адреналин пошел на спад, пришла усталость. Тем более, что то там ветка сломается, казаки дернутся, а все спокойно. То крик какой… И так все им надоело. А тут еще и девица. Ну знамо же дело, что везде, ну кроме как в станицах казачьих, бабы доступны. И вот эта шибко приглядная девица крутится.

Время шло стало казаться, что противник струсил. Бдительность притупилась.

Справа и слева раздалась возня. Демьян и Потап сработали как часы: скрутили своих «клиентов» споро, жестко и не проронив ни единого лишнего звука.

Путь свободен. Мы скользнули внутрь склада.

Всё. Цель достигнута. В реальных боевых условиях прямо сейчас в темные углы полетел бы горящий трут, щедро политый маслом, и неприятель навсегда лишился бы запасов пороха и провианта, а стратегический склад взлетел бы на воздух.

– Всё! Учения окончены! – зычно выкрикнул я, распахивая двери и выходя наружу.

В руке я держал факел. Правда, незажженный – от греха подальше. Случись конфуз, полыхнет так, что до конца жизни не расплачусь с казной. Склад-то действительный. Полк гусарский переводят в Ярославль, это тот, где служит барон Кольберг. Удивительно, что полк еще не в полном составе, а на складе уже есть чем поживиться.

Казаки из оцепления, включая тех, что всё еще пускали слюни на Марфу, разом обернулись. Осознание катастрофы отразилось на их обветренных лицах. Кто-то в сердцах сочно, многоэтажно выругался, срывая с головы папаху и швыряя ее в снег.

Я же, небрежно поигрывая деревянным ножом, с видом абсолютного победителя направился к штабной избе. Там господа казачьи командиры прямо сейчас должны были мучительно переходить из стадии «вчера было хорошо» в стадию «надо бы опохмелиться».

Ловишников-младший, Аркадий Игнатьевич, вышел на крыльцо в накинутой на плечи шинели. Он щурился от яркого зимнего солнца и смотрел на меня с полнейшим, искренним недоумением.

– Позвольте… Ты же должен быть сейчас на уроках со своими оболтусами! Я это точно узнавал, у меня верные люди! – выпалил он, и в его тоне скользнули оправдательные нотки. – Потому и не бдительны казаки-то.

Я остановился у крыльца, смахнул снежинку с рукава и усмехнулся:

– А я ввел вас в заблуждение, Аркадий Игнатьевич. Военная хитрость. Урок в моей школе действительно идет прямо сейчас. Строго по расписанию. Вот только меня там нет.

– Как это? – опешил Ловишников.

– У нас сегодня, знаешь ли, День самоуправления, – я с удовольствием наблюдал за тем, как вытягивается его лицо. – Лучшие ученики несколько недель тайно готовили интересные уроки. Я у них принимал эти уроки, поправлял, помогал. И теперь они, под бдительным присмотром надзирателей, учат других. А я тем временем пришел за своим выигрышем.

Я улыбнулся и все же похвалил Аркадия. Ведь, действительно же проявил смекалку и должное рвение. Узнал мое расписание. Значит кого-то попросил об этом. Уж точно Егорка, или кто иной из моих любимчиков в гимназии, сдали бы любого чужого, кто расписанием будет интересоваться. Такой уговор с ребятами, которые с превеликим удовольствием играют в шпионов. Но мало ли… сегодня игры, завтра дипломатическая работа и тоже игры, но ценою в безопасность страны.

Аркадий Игнатьевич пожевал губами, посмотрел на понуривших головы часовых, на незажженный факел в моей руке и вдруг как-то по-мальчишески, криво улыбнулся.

– А ведь мы думали, ты ночью пойдешь… Всю ночь глаз не смыкали, патрули удвоили, – он покачал головой. И в его голосе, сквозь досаду проигравшего, явственно прозвучало искреннее восхищение.

Хотя, признаться честно, куда бы он теперь делся? Пари есть пари, господа офицеры.

А ведь на кону стояло именно это. Пятьсот рублей были лишь звонкой наживкой, блесной, на которую я ловко поймал казачье самолюбие. Когда мы прошли в жарко натопленную избу, где уже витали густые ароматы щей, печеного мяса и сивухи, я на глазах у изумленного Ловишникова решительно отодвинул от себя тугой кожаный кошель с выигранными ассигнациями.

Денег от него я никаких не потребовал. Вместо этого я выставил свой, заранее заготовленный ультиматум: в качестве платы за проигрыш полк выделяет мне толкового, не закостенелого умом есаула, да хоть бы и урядника и пару десятков казаков. Тех, кто помоложе да покрепче. Из тех, конечно, кого из полка на ротацию на Дон посылали.

И может не случилось такого, но казачьи песни… еще и взятый мной, так сказать «на реализацию» алкоголь. Все это растопило сердца казаков. И подполковник пошел на должностной подлог.

И вот эту горячую степную казачью кровь я с превеликим удовольствием собирался учить. Учить безжалостно, по лекалам будущего, ломая старые привычки и выковывая новые рефлексы. Причем тренировать их я планировал бок о бок с нашими недорослями из «Республики Шкид». Сплав казачьей лихости, их врожденного умения держаться в седле, с волчьей, уличной хитростью моих беспризорников должен был дать поистине взрывоопасный результат.

Дело явно спорилось. Если этот эксперимент удастся закрепить, то судя по всему, к началу надвигающейся Великой войны, а я точно знал, что она неминуема, у нас появится совершенно уникальный, невиданный для этого времени инструмент.

Настоящий отряд диверсантов глубокого залегания. Призраки леса, белорусские партизаны, которые будут действовать не в лобовых сшибках, а на коммуникациях. Без снабжения непобедимая армия корсиканца просто сожрет сама себя среди русских снегов. А уж то, что случаи каниба… Да лучше об этом даже не думать. Лучше пулю в лоб врагу, чем даже последнего подонка доводить до бесчеловечного состояния.

Естественно, казаки тотчас же попытались обмыть «мировую» и удачное завершение учений. На стол со стуком ставились пузатые штофы. Но пить я отказался наотрез. Командир, который пьет вместе с будущими подчиненными, теряет дистанцию, а значит – и власть.

Чтобы от меня отстали и не сочли заносчивым гордецом, я попросил гитару. Сел на лавку у печи и по их настойчивому заказу исполнил несколько песен.

Голос у меня был с хрипотцой, брал я глубоко, пел не местные романсы, а то, что рвало им душу – ритмичное, жесткое, о воинской доле, о степи и смерти. Они слушали, замерев, забыв про стынущую водку, а когда я отложил инструмент, в избе стояла звенящая тишина. Воспользовавшись моментом, я коротко попрощался и вышел на морозную улицу.

Я направился домой, чеканя шаг по скрипучему ярославскому снегу.

Режим дня нужно было соблюдать неукоснительно. Это стало моей новой религией. Я только-только начал по-настоящему чувствовать, как этот организм, это тело приходит в идеальную, звенящую форму. Мышцы налились тугой силой, дыхалка работала как кузнечные меха, ни разу не сбившись во время сегодняшней вылазки.

Это осознание собственного физического совершенства наделяло меня какой-то первобытной, пьянящей эйфорией. Я шел, вдыхая ледяной воздух полной грудью, и мне хотелось быть еще лучше, еще быстрее, еще сильнее и здоровее. Ведь чтобы вести за собой отчаянных рубак и дерзких мальчишек в самое пекло грядущей войны, я должен был стать для них не просто командиром. Я должен был стать для них непререкаемым идеалом. Механизмом, не знающим сбоев. И я им стану.

Глава 12

Петербург.

26 декабря 1810 года.

Внешне это было совершенно незаметно, но Николай Михайлович Карамзин изрядно волновался.

Одно дело – блистать в литературном салоне собственной супруги. Там он был непререкаемым авторитетом, царем и богом, плавающим в море всеобщего обожания и лести как рыба в воде. Там ловили каждое его слово. И совсем другое дело – присутствовать здесь, на приемах высочайшего уровня, куда его, конечно, приглашали, но где самому Николаю Михайловичу приходилось кланяться куда чаще, чем благосклонно принимать чужие поклоны.

– Ваше Императорское Высочество… – с легким, почти интимным придыханием произнес Карамзин, склоняясь над изящной ручкой Анны Павловны и лобызая ее с грацией великого, умудренного опытом соблазнителя.

– Я очень рассчитываю на то, что сегодня вы, господин Карамзин, будете проявлять предельную сдержанность. Ибо среди приглашенных присутствует человек, с коим у вас… скажем так, имеются серьезные распри, – тихо, но веско напомнила сестра императора. Властности в ней было едва ли не больше, чем во всех остальных Романовых вместе взятых.

Салон Великой княжны был абсолютным, непререкаемым эпицентром элитарного Петербурга. Если в Империи – да и в Европе – случалось что-то действительно важное, скандальное или судьбоносное, сперва это обсуждалось здесь, вполголоса, под звон хрусталя, а уже на следующий день разносилось по всем гостиным столицы.

Жена Карамзина, Екатерина Андреевна, будучи женщиной умной, даже не пыталась соревноваться с сестрой императора. Она решительно и с достоинством занимала почетное второе место на светском Олимпе. Негласное правило гласило: если гость оказывался действительно интересен Анне Павловне, на следующий день он непременно получал приглашение и к Карамзиным.

Но был один человек, которого Екатерина Андреевна не пустила бы на порог своего дома ни при каких обстоятельствах. Даже если бы он вдруг стал самым обсуждаемым лицом от Петербурга до Москвы. Речь шла о Павле Ивановиче Голенищеве-Кутузове. Жена – не враг своему мужу, а Николай Михайлович находился с Голенищевым-Кутузовым в состоянии холодной, практически открытой конфронтации.

Спасало лишь то, что их противостояние не могло вылиться в дуэль. Люди столь высоких чинов, увенчанные сединами и государственными регалиями, искренне считали, что стреляться на рассвете из-за взаимной, пускай и невыносимой ненависти – это моветон, удел пылких юнцов, а не мужей государственного ума.

– Ваше Высочество, я буду воплощением аккуратности, – Карамзин тонко, одними губами улыбнулся. – Но смею заметить, что единственное оружие, коим я владею поистине мастерски – это мое слово. Вы же не желаете, чтобы я весь вечер был нем, как рыба?

– О, нет. Ни в коем случае, – загадочно усмехнулась Великая княжна.

Анна Павловна скучала. В последнее время политический штиль привел к тому, что ее приемы утратили тот острый, эпатажный привкус, которым славились ранее. Изящный, интеллектуальный скандал между двумя высокопоставленными сановниками, искренне презирающими друг друга, был именно тем блюдом, которое могло взбодрить сегодняшнее собрание.

Поначалу всё шло гладко. Два представителя противоборствующих лагерей больше сорока минут умудрялись маневрировать в бальной зале, ни разу не пересекшись. Карамзину уже начало казаться, что им удастся разойтись с миром.

Но он недооценил хозяйку салона.

Тонкий тактический маневр, легкое движение свиты Анны Павловны – и толпа гостей расступилась так, что Карамзин и Голенищев-Кутузов оказались зажаты в невидимый коридор. Они столкнулись лоб в лоб. Отступать было некуда.

– Господин Карамзин, – сухо процедил Голенищев-Кутузов. Его лицо при этом скривилось так, словно он только что разжевал дольку невероятно кислого лимона.

– Господин Голенищев-Кутузов, – зеркально ответил Карамзин, поморщившись с таким видом, будто ему в рот попала гнилая репа.

Они обменялись ледяными кивками и уже готовы были, развернувшись на каблуках, разойтись в разные стороны, как между ними, словно из воздуха, соткалась фигура Анны Павловны.

Ближайший круг гостей мгновенно замолчал. Разговоры стихли. Десятки пар глаз с жадным любопытством уставились на эту троицу. В надушенном воздухе отчетливо запахло грозой и восхитительным скандалом.

Светская биржа замерла в ожидании. Тот, кто сегодня станет свидетелем этой пикировки, завтра получит право пригласить к себе на обед самых влиятельных друзей, чтобы в красках пересказать им подробности. Владеть эксклюзивной информацией о конфликтах на самом верху означало подтвердить свой собственный высочайший статус. Ты есть то, что ты знаешь.

– А расскажите-ка нам, Павел Иванович, – голос Великой княжны прозвучал звонко, разрезая тишину, и плеснул в тлеющие угли целое ведро отборного масла. – Что это за новый сборник стихов и песен, который прямо сейчас готовится к изданию под вашим личным попечительством?

Удар был нанесен с пугающей точностью.

Анна Павловна прекрасно знала, насколько болезненно, насколько неистово ревниво Карамзин относится к любым литературным новинкам, будь то проза или поэзия, которые осмеливались выходить в свет, минуя его персону.

Николай Михайлович искренне считал себя некоронованным императором русской литературы. Незыблемое правило, установленное им самим, гласило: любой автор обязан сначала прийти к нему на поклон. Показать рукопись, смиренно выслушать рецензию, получить высочайшее одобрение историографа, и лишь затем, опираясь на его авторитет, нести труд в типографию.

Издавать сборник без его ведома, да еще и под покровительством заклятого врага? Это был не просто вызов. Это было объявление войны.

– Вы, верно, решили взять под свое крыло и продвигать в свет какую-то очередную бездарность? – ядовито, с плохо скрываемым пренебрежением процедил Карамзин.

Всё. Капкан захлопнулся. Великая княжна, словно бы и вовсе не имея отношения к брошенной спичке, грациозно отвернулась. Она с самым невинным видом заскользила по паркету к другой группе гостей, щедро раздавая улыбки, но не упуская ни единого звука из-за спины.

– Смею вас уверить, Николай Михайлович, что к самому факту издания я не имею ни малейшего отношения, – Голенищев-Кутузов парировал с убийственной светской учтивостью. – Однако я твердо убежден: то, что поистине талантливо, то, что написано с живой душой и искрой Божьей, непременно должно увидеть свет. Подданные Его Величества имеют право читать достойные строки, а не только одобренные в высоких кабинетах.

Карамзин побелел. Это был уже не просто укол, это была пощечина.

– Позвольте же узнать имя этого… гения! – выпалил историограф, уже не в силах удерживать маску ледяного спокойствия.

– О, вы наверняка его вспомните. Это тот самый поразительно дерзкий молодой человек, который имел неосторожность бросить вам вызов. Впрочем, вы стольких юношей уже успели оскорбить своим, скажем так, «участием» в их судьбе, что могли и запамятовать, – Павел Иванович сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Сергей Дьячков. Учитель Ярославской гимназии и Демидовского лицея. Весьма, доложу вам, удивительная и многогранная персона.

Сказав это, Голенищев-Кутузов замер, впившись цепким взглядом в лицо оппонента.

Мозг Карамзина лихорадочно заработал. Ярославль… Учитель… И вдруг воспоминание ударило его, как хлыстом. Тот самый наглец! Тот самый провинциальный выскочка, проходимец, который посмел прилюдно усомниться в его, Карамзина, непогрешимости как историка! Николай Михайлович ведь клятвенно обещал стереть его в порошок, закрыть перед ним все двери. А этот наглец не только нашел себе теплое место, но теперь еще и метит в поэты⁈

Аристократическая бледность Карамзина мгновенно сменилась багровыми, неровными пятнами, поползшими от тугого шейного платка к вискам.

– Вижу, что вспомнили, – удовлетворенно констатировал Голенищев-Кутузов. Коротко, торжествующе кивнув, он круто развернулся на каблуках, намереваясь оставить поверженного врага кипеть в собственном соку. Он прекрасно знал Карамзина: дай историографу пару минут, и тот выкует из своего гнева такую словесную рапиру, которой сможет обелить свое имя. Поэтому нужно было уйти на пике триумфа.

– Остановитесь!

Голос Карамзина разорвал гул салона. Это было сказано неприлично громко. Слишком громко для хрустальных сводов Зимнего дворца.

Голенищев-Кутузов, чья рука уже тянулась к серебряному подносу лакея за бокалом победного шампанского, замер. Он медленно обернулся. В его глазах сверкнула сталь. Это переходило границы изящной словесной пикировки. Это пахло открытым скандалом.

– Это вы… мне? – угрожающе, понизив голос до рычания, спросил Павел Иванович.

Воздух в зале можно было резать ножом. И в этот самый момент, когда искра уже готова была упасть на пороховой склад гордости двух вельмож, между ними вновь возникла Анна Павловна.

– Господа! Как вы находите сегодняшний вечер? – проворковала она.

Но ее взгляд не имел ничего общего с мягким тоном. Она смотрела прямо, тяжело, поочередно заглядывая в глаза каждому. Если у правящего императора, Александра Павловича, взгляд был всегда уклончивым, хитрым, маскирующимся под ангельскую доброту, то его сестра владела взором, способным пригвоздить к стене.

В кулуарах шептались, что родись Анна Павловна мужчиной – или устрой она переворот, как ее бабка Екатерина – жесткая юбка управляла бы империей куда решительнее, чем мягкие мужские панталоны брата.

Оба сановника мгновенно подобрались, склонив головы.

– Так в чем же суть вашего жаркого спора? – поинтересовалась Великая княжна, краем глаза отмечая, как замерли гости. Все приглашенные усиленно делали вид, что обсуждают погоду и французские моды, но уши всего салона сейчас были обращены только к этой троице.

– Есть один молодой господин, Ваше Высочество, который имел дерзость бросить профессиональный вызов многоуважаемому Николаю Михайловичу, – начал Голенищев-Кутузов, чувствуя поддержку хозяйки. – Он заявил, что способен подготовить простых провинциальных недорослей так, что в любом научном поединке они превзойдут столичных учеников. И доказал бы, что не только в блистательном Петербурге можно растить славных и ученых сынов нашего Отечества.

– И вы, господин Карамзин, приняли эту занятную перчатку? – Анна Павловна перевела свой тяжелый взгляд на историографа.

– Ваше Высочество, помилуйте, но это же сущий вздор! Фантазии провинциального мечтателя! – попытался отмахнуться Карамзин, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Не скажите, Николай Михайлович. Это звучит весьма забавно, – губы Анны Павловны изогнулись в предвкушающей улыбке. У нее был абсолютный, звериный нюх на хорошие развлечения. – И я категорически настаиваю: коли уж такой спектакль заявлен, он непременно должен состояться. И состояться именно здесь. В моем салоне.

Карамзин сглотнул. Спорить с сестрой императора было сродни самоубийству.

– Всенепременно, Ваше Императорское Высочество… – выдавил он из себя, словно проглотив камень.

– Когда? – Анна Павловна, не теряя темпа, развернулась к Голенищеву-Кутузову.

– Полагаю… к зиме следующего года это будет вполне возможно устроить, – быстро ответил Павел Иванович, ослепленный своей маленькой победой.

И только произнеся эти слова, встретившись с холодным, торжествующим взглядом Анны Павловны, Голенищев-Кутузов с леденящим ужасом осознал, что натворил.

Поддавшись эмоциям, купившись на изящную провокацию Великой княжны, он только что добровольно залез в эту же лодку. Он сам назначил срок. Теперь это был не просто спор Карамзина с каким-то учителем. Теперь на кону стояла репутация самого Голенищева-Кутузова. Если этот Дьячков провалится, весь Петербург поднимет на смех именно его, Павла Ивановича.

«Нужно срочно отписать Покровским, – панически забилась мысль в голове Кутузова, пока он почтительно кланялся Великой княжне. – Срочно! Пусть вывернутся наизнанку, но заставят этого Дьячкова готовить своих недорослей так, как не готовили спартанцев! Иначе он потянет на дно нас обоих…»

* * *

Тверь.

30 декабря 1810 года.

И всё же, как бы далеко ни шагнул прогресс в моем родном будущем, я не устаю поражаться тому, как безупречно и молниеносно работает «сарафанное радио» в начале девятнадцатого века. О каком-то, казалось бы, не особо существенном, сугубо салонном споре между инспектором Голенищевым-Кутузовым и историографом Карамзиным в Ярославле узнали уже через две недели после случившегося.

И теперь мою скромную фигуру и мое имя с упоением полоскал каждый, кому не лень. Энергию бы этих людей – да в мирное русло, например, в поле поработать, цены бы им не было! Но увы, языки у здешней публики настолько натружены и мускулисты от постоянных сплетен, что лениться перемывать кости внезапно вспыхнувшей «звезде» нынешнее высшее общество ни за что не станет.

С другой стороны, я прекрасно понимал: даже черный пиар – это все равно пиар. Тот факт, что в горячем споре между двумя глыбами, лидерами противоборствующих лагерей в вопросах культуры и просвещения, прозвучали мои стихи (или хотя бы упоминание оных), падал звонкой золотой монетой исключительно в мою копилку.

Столичный издатель Плавильщиков со мной больше не связывался. Ну да, мобильных телефонов здесь нет, не позвонишь, чтобы спросить «как дела?» и забить эту… как говорили в оставленном мной будущем «стрелку» в кофейне. Зато люди уже шепнули, что моей персоной всерьез заинтересовался другой, не менее хваткий печатник. Теперь добрая половина губернии смотрела на меня чуть ли не как на будущего миллионера.

А уж моей супруге и вовсе доставалось по полной программе. Местные кумушки теперь воспринимали ее как коварную светскую львицу, хищную охотницу до чужих состояний. Мол, эта простушка неспроста меня окрутила: наверняка чуяла, стерва, что я скоро буду при больших деньгах, не за нищего же замуж выходила!

Впрочем, денег этих – тех самых сказочных барышей, которые уже подсчитало в моих карманах завистливое общество, – у меня пока не было и в помине. Но мы уж точно не жили впроголодь. Даже если бы наше финансовое состояние складывалось исключительно из моих казенных окладов, на эти средства вполне можно было прожить на уровне весьма удачливого мещанина. Ну, может, чуть ниже минимального порога приличного дворянского дохода.

Все эти мысли лениво текли в моей голове, пока я стоял у мраморной колонны, наблюдая за кружащимися в вальсе парами.

Дворец генерал-губернатора, принца Георга Ольденбургского, сегодня поражал своим великолепием. Давали грандиозный новогодний и рождественский бал. Парадная резиденция сияла тысячами восковых свечей в хрустальных люстрах, отбрасывая золотые блики на наборный паркет и венецианские зеркала.

Вопреки традициям, которые когда-нибудь позже укоренятся в России, никакой рождественской елки в бальной зале не было – этот обычай еще не успел войти в моду. Вместо хвои углы огромного зала украшали экзотические кадочные растения из теплых оранжерей: раскидистые пальмы и фикусы, обвитые шелковыми лентами. Вдоль стен на серебряных жардиньерках благоухали живые белые розы и гиацинты, создавая иллюзию весеннего сада посреди суровой, трескучей русской зимы. Воздух был напоен ароматами дорогих французских духов, жженого воска, цитрусов и тонким запахом горячего пунша.

Дамы блистали бриллиантами и глубокими декольте, кавалеры щеголяли расшитыми золотом мундирами. Оркестр на балконе играл так упоительно, что, казалось, сама музыка заставляет пламя свечей трепетать.

– Как поживаете? – раздался вдруг рядом со мной мягкий, чуть грассирующий голос с легким немецким акцентом.

Я обернулся и учтиво склонил голову. Передо мной стоял сам хозяин торжества, генерал-губернатор принц Ольденбургский.

– Благодарю, ваша светлость. Молитвами к Богу и вашими неусыпными попечениями на благо генерал-губернаторства, – ответил я безукоризненно гладко, по-великосветски.

Принц выглядел по-настоящему счастливым. И чисто по-человечески, по-мужски, я его прекрасно понимал. Рождение первенца – это грандиозное событие для любого мужчины. А уж если этот первенец рожден от любимой супруги, которая к тому же приходится родной сестрой самому императору Александру I… это возносило Ольденбургского на вершину политического Олимпа. Общество гадало, какой же подарок новорожденному племяннику будет от государя.

Понимая это, многие гости прямо сейчас из кожи вон лезли, стараясь еще больше угодить генерал-губернатору, грубо льстили ему, искали с ним встречи, ловили каждый его взгляд.

Но я встреч с Ольденбургским избегал. И причиной тому была его тайна. Опасная тайна, о которой, как мне порой казалось, мог догадываться кто-то еще в этом зале, делая наше тесное общение нежелательным. Я знал то, чего не должна была знать обожаемая супруга принца: секретарь генерал-губернатора исправно, из месяца в месяц, передавал через баронессу Кольберг серебро на содержание незаконнорожденного сына принца – маленького Андрюши. Мальчика, которого волею судеб сейчас воспитывал я.

Кстати, мне так до сих пор и не удалось выяснить, какую именно сумму стервозная баронесса Кольберг изначально потребовала с принца. Не то чтобы я не собирался довольствоваться теми четырьмястами рублями, которые эта властная вдова брезгливо отстегивала на содержание малыша. Но, как и любому нормальному человеку, мне был глубоко отвратителен сам факт того, что на мне могут наживаться. Я был почти уверен, что баронесса безбожно ворует часть губернаторских денег. Вопрос был лишь в том – сколько именно оседает в ее ридикюле?

– А как поживает ваш Фонд? Знаете ли вы, что вашими делами весьма живо заинтересовались в Петербурге? – неожиданно перейдя на немецкий язык, негромко спросил меня принц.

Его тон изменился, став из светски-вежливого каким-то цепким, деловым.

– Благодарю. Смею вас заверить, что веду бумаги по Фонду в идеальном порядке, без утайки и обмана, – так же на немецком, спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

И тут счастливая улыбка гордого отца дрогнула, обнажив совершенно иную эмоцию. На тонких губах принца мелькнула холодная, хищная ухмылка царедворца. От этого выражения его лица по моей спине пробежал неприятный холодок. Мои нарастающие опасения мгновенно подтвердились его следующими словами.

– В Ярославле нынче ведет проверку посланный мной ревизор, – доверительно, почти ласково произнес Ольденбургский. – Но я уверен, мой друг, что даже ему, человеку весьма опытному, въедливому и столичному, останется лишь развести руками в безнадежном поиске вашего обмана и преступления. Не так ли?

Вот оно. Вот он, тот самый склизкий подводный камушек, на который этот венценосный интриган любезно предлагает мне наступить. Подскользнуться, разбить голову и пойти ко дну. Принц решил проверить меня на прочность, а заодно, возможно, найти повод держать меня на коротком поводке из-за тайны Андрюши.

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы показать, что оценил выпад, но не испугался.

– Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Мне скрывать совершенно нечего, – я позволил себе легкую, чуть ироничную полуулыбку. – Единственная проблема заключается в том, что документы, относящиеся к Фонду, ваш несомненно опытный и знающий человек найти попросту не сможет.

Безусловно, я с казенными деньгами Фонда никаких махинаций не проводил. Это было бы не просто глупо, а самоубийственно. Единственное, за что мог реально зацепиться ревизор, так это за покупку штуцеров.

Вышла оказия купить сразу два десятка отличных нарезных стволов для нужд создаваемого мной подразделения. И, как должно быть понятно всем и каждому, оружие это было закуплено с прямым нарушением целого вороха норм, правил и законов Российской империи. А иначе в наших реалиях просто не получалось: бюрократическая машина сожрала бы годы на согласование.

С другой стороны, тульские мастера, понимая, что в моем лице нашелся стабильный сбыт плодов их неучтенного, сверхурочного труда, были согласны и дальше продавать мне стволы. Тем более что платил я им честную, установленную цену, не пытаясь сбить ее из-за рисков подобных «серых» сделок. Для обороны губернии это оружие было жизненно необходимо, и я пошел на этот риск сознательно.

И в прошлой жизни, и сейчас я умел прятать негативные эмоции и тревогу очень глубоко. Тем более когда вокруг кипит бал, и в жизни есть другие, яркие, положительные моменты. Так что ни единым мускулом лица, ни жестом я не показал своего внезапного волнения. Ни жене, ни кому бы то ни было в этом зале.

Принц, казалось, удовлетворенный моим ответом, уже собрался откланяться. Но вдруг резко развернулся и в упор, почти нагло, посмотрел на стоявшую рядом со мной Анастасию.

– Анастасия Григорьевна, позвольте в очередной раз поразиться вашей ослепительной красоте, – голос Ольденбургского звучал бархатно, но в глазах плясали опасные искры. – И смею заметить: если у вас когда-нибудь возникнут… какие-либо трудности, и вам вдруг потребуется надежная протекция, вы всегда, в любое время, можете обратиться ко мне напрямую.

Вызов. Это было ничем иным, как неприкрытой попыткой спровоцировать мою агрессию. Попыткой уколоть меня прилюдно. Я это прекрасно понял. А значит, нельзя было позволять моему новоявленному оппоненту – в которого прямо на глазах превращался всесильный генерал-губернатор – вести игру по его правилам.

Анастасия густо покраснела и смутилась. Она украдкой бросила на меня тревожный взгляд, прекрасно понимая, что предложение принца прозвучало пусть и витиевато, по-светски, но с совершенно однозначным подтекстом. По сути, он только что, на глазах у мужа, предложил ей стать его высокопоставленной любовницей, за что она, дескать, получит некие преференции и защиту. Если перевести это с великосветского французского на язык родных осин – он назвал мою жену продажной женщиной.

Я шагнул вперед, слегка заслоняя Настю плечом.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство. Мы обязательно обратимся к вам, если у нас возникнут хоть какие-то трудности, которые мы не сможем разрешить собственными силами, – мой голос звучал ровно, но в нем звенел металл. – И, в свою очередь, смею заверить вас: если вдруг возникнет желание у вашей обожаемой супруги, великой княжны Екатерины Павловны, обратиться ко мне с какой-либо личной просьбой… Пусть даже и написать ей еще одно стихотворение, которое в этот раз я буду иметь честь прочитать ей лично, наедине – я буду непременно и бесконечно счастлив этому обстоятельству.

Пощечина. Звонкая, хоть и невидимая пощечина, от которой холеное лицо Ольденбургского пошло красными пятнами.

Он что, всерьез подумал, что если он удачно женат на родной сестре русского императора, то я струшу, проглочу оскорбление и не смогу защитить честь своей жены? Что я побоюсь сделать асимметричный, зеркальный ход, слегка запачкав в ответ репутацию самой супруги генерал-губернатора? Впрочем, это унижение, этот прозрачный намек был адресован прежде всего лично ему, как мужчине.

Принц посмотрел на меня с нескрываемым, ледяным бешенством. Я взгляда не отвел. Мы молча сверлили друг друга глазами посреди шумного, веселящегося бала.

И в эту самую секунду для меня вдруг стало кристально ясно, чьи именно уши торчат за теми топорными и тупыми попытками ярославского губернского полицмейстера поймать меня хоть на каком-нибудь криминале. Заказчик стоял передо мной.