Текст книги "Наставникъ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Денис Старый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

17 октября 1810 года

– Вот! – сказал я, с легким шуршанием пододвигая по полированной столешнице стопку бумаг к купцу Пастухову.

Он неспешно взял исписанные листы, водрузил на нос очки в тонкой проволочной оправе и начал вчитываться. Уже скоро купец поднял голову, посмотрел на меня совершенно недоуменным взглядом поверх стекол, а затем вновь опустил взор на написанные моим, относительно аккуратным почерком слова, длинные формулы и столбцы цифр. Видимо, ему требовалось время, чтобы убедиться: прочитанная им с самого начала абракадабра действительно является тем, с чем я предложил ознакомиться одному из виднейших негоциантов Ярославской губернии.

Пастухов шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла. Кресло это, выполненное в модном «французском» стиле, с гнутыми ручками и обивкой из дорогой парчи, явно служило предметом особой гордости для купца, изо всех сил стремящегося к дворянской роскоши.

Интерьер комнаты, в которой нам предстояло вести переговоры, вообще можно было охарактеризовать как «ярославский Версаль». Сплошная, бьющая по глазам эклектика, где исконно русский купеческий дух отчаянно воевал с европейской модой.

По углам монументально покоились тяжелые, кованные железом расписные сундуки – надежные хранилища капиталов. Но рядом с ними уже высились признаки нового времени – массивные платяные шкафы красного дерева с затейливой резьбой. На потолке красовалась витиеватая лепнина в виде цветочных гирлянд, местами потемневшая от свечной копоти, а печь щеголяла изразцами, расписанными чуть ли не под гжель.

Я чуть поерзал, пытаясь устроиться поудобнее. На самом деле, я предпочел бы сидеть на простом и надежном стуле с высокой прямой спинкой, чем утопать в этом нелепом гибриде пуфика и кресла, где жесткий каркас безжалостно впивался в ребра.

– Вы, сударь, верно, меня с кем-то перепутали. Или по ошибке не те бумаги из портфеля достали? – наконец прервал затянувшееся молчание Пастухов, постучав пухлым пальцем по верхнему листу. – Ежели это издевательство… То не советую.

– Да нет же. Бумаги именно те, Петр Максимович, – спокойно ответил я, сцепив пальцы в замок.

– Тогда я определенно в замешательстве. Зачем вы вот с «этим» ко мне пожаловали? – купец брезгливо подцепил бумагу, словно она была вымазана дегтем. – Какие-то «гальванические столбы», «квасцы», «хлориды»… Тут черт ногу сломит!

– А разве нужно быть самому химиком или ученым человеком, чтобы зарабатывать большие деньги на достижениях науки? – прищурившись, спросил я. – Я показываю то, в чем разберется мало-мальский ученый муж, хоть бы и студиозус. А вот вам… нам… это нужно будет продать.

Но тут же осекся, поняв, что такой пространный философский заход, лишенный конкретики, изрядно претит практичному ярославцу. Пастухов наверняка привык к тому, что в делах всё разложено по полочкам: вот пуды пеньки, вот аршины сукна, вот сумма вложения капитала, а вот – чистая прибыль серебром. Всё остальное для него – от лукавого.

– Поясню проще, чего хотелось бы получить от вас, – я подался вперед, меняя тон на сугубо деловой. – Я предлагаю вам найти толкового человека. Ученого, может быть, даже из тех, кто до сих пор тайком увлекается алхимией. Или толкового химика новой школы – голодного, но разумного студиозуса, выпускника Московского университета. Я убедился, что при вашем влиянии вам под силу если не всё, то почти всё. Штуцеры даже нашли мне. А с Божьей помощью и тугим кошельком – так и намного больше сможете. Пусть этот человек, учены, возьмет мои расчеты, устроит лабораторию и попробует сделать то, что я здесь описал.

– «Алюминий»… – по слогам, пробуя незнакомое слово на вкус, прочитал купец, вглядываясь в текст. – Что за зверь такой заморский? То, что это металл, я из ваших записей догадываюсь. Но зачем он нам сдался и почему вы пришли с этим ко мне, а не к Демидовым на Урал?

Я мысленно усмехнулся. А купец-то хитер, серьезно нарывается на еще один комплимент, желая понять свою исключительность в этой сделке.

– Потому что Демидовы мыслят тысячами пудов чугуна, им тонкости не интересны. А то, что я вам предлагаю – это ювелирная работа, приносящая барыш, о котором горнозаводчики и не мечтали. А еще… не те это уже Демидовы, им бы в Италиях пропадать с мамзелями больше, уж простите…

– Прощаю! – усмехнулся Петухов.

Да ему очень даже понравилось то, что я сказал. Вовсе ассоциировать себя с «теми», тогда как Демидовы уже «не те» – лестно, наверное. Вот под это настроение купца я и накидывал, приводил доводы в пользу своего проекта.

– Процесс, который я описал, несложен для человека, знакомого с передовыми опытами некоего англичанина Гемфри Дэви и итальянца Вольты. – Я набрал полные легкие воздуха, стараясь говорить размеренно и веско. – Алюминий – это металл, которого нынче в природе в чистом виде просто не существует. Господь спрятал его в обычную глину, в грязь под нашими ногами! Его нужно извлекать. Сначала мы получим крохи. Но по моим расчетам, если ваш молодец все сделает правильно, мы с вами озолотимся.

– Из глины? Металл? – Пастухов недоверчиво хмыкнул.

– Именно. И металл этот поразителен! Он сияет ярче серебра, но никогда не чернеет на воздухе. А главное – он легок, почти как дерево! Представьте себе изящные столовые приборы, которые не нужно вечно чистить толченым кирпичом. Представьте пуговицы, эполеты или даже кирасы для императорской гвардии, которые ничего не весят, но блестят на солнце ослепительно! Да такие вещицы станут цениться при императорском дворе в Петербурге на вес золота, ибо ни у кого в мире – ни у Бонапарта, ни у английского короля – такого чуда еще нет!

Пастухов еще раз, уже куда внимательнее, просмотрел бумаги, силясь пробиться сквозь набор химических терминов к заветной сути.

– Сомнительный прожект, – наконец выдал он свой вердикт, но в глазах его уже зажегся огонек алчности. – Ну, допустим, найду я такого человека. Слыхал я про этих умных студиозусов: эксперименты все ставят, казенный спирт переводят, да искры из банок пускают. Может, они бы в ваших писульках и разобрались. Купечество наше, пусть титулов дворянских и не имеет, но завсегда держится едино и помогает друг другу. По своим знакомствам я в Москве нужных людей сыщу быстро. Но… – он поднял палец вверх. – Не верю я, сударь, что получится продать эту вашу серебряную глину по цене выше золота. Это же сказки! Словно философский камень ищете, право слово.

– Хотите сказать, что нельзя продать то, что не существует, или о чем никто не знает? – усмехнулся я. – Реклама. И поверьте, есть много возможностей, чтобы продвинуть товар и продать его за хорошо.

Подумал, но не добавил, что в последние годы моей жизни многие только тем и занимались, что продавали, либо обсуждали, как продать.

Но купец смог меня немного удивить. Надо же, Пастухов не так прост, прекрасно знает про извечный поиск алхимиками способа трансформации свинца в золото под общим названием «философский камень». Тем легче будет договориться.

– Если всё получится, Петр Максимович, – я понизил голос почти до шепота, заставляя купца тоже невольно податься ко мне, – а я описал процесс так точно, насколько это возможно в нынешнем году… То мы с вами не просто это продадим. Если в России не оценят по достоинству, мы тайно вывезем первые слитки в Англию. И вот там, поверьте моему слову, за этот «философский камень» британские лорды заплатят вам двойную цену чистого золота, только бы заполучить диковинку. Главное – процесс держать в строжайшей, могильной тайне. Ну так что, по рукам?

Купец еще некоторое время поиграл желваками, глядя на меня со смесью сомнения и острого интереса. Потом, что уже о многом говорило, аккуратно, стараясь не помять края, сложил бумаги и спрятал их в свою пухлую кожаную папку с медными уголками – предмет, который в моем времени с большой натяжкой можно было бы обозвать «дипломатом».

– Для меня, признаться, сложно представляется, как вообще заказать этот ваш… – он запнулся, вспоминая термин, – «натрий» в Англии. Ну, допустим, я по своим каналам подниму людей. Допустим, мы отпишем в Лондон этому британскому химику Дэви. Но не ранее чем по весне заказ прибудет в Ярославль, да и то, если ничего не случится такого, чтобы…

– А как же Континентальная блокада Бонапарта? – перебил я купца, не удержавшись.

Я не со зла его прервал, а просто искренне удивился, подумав, что прожженный негоциант забыл о глобальном геополитическом кризисе, из-за которого вся Европа сейчас сидела без английских товаров.

– Будет вам, господин Дьячков, – Пастухов снисходительно, даже с некоторой ленцой отмахнулся. – Блокада – она для бумаг и для послов в Петербурге. А для умных людей всегда лазейка сыщется. Через бельгийские порты заказать можно. Стоить контрабанда, ясное дело, будет в два раза дороже, да на лапу таможенникам придется дать щедро, но способ верный. И за зиму, глядишь, заказ придет санным путем. Если, конечно, этот аглицкий господин, о котором вы написали, вообще согласится нам продать свое зелье.

Купец глубоко задумался, потирая подбородок. А мне внезапно стало даже в некотором смысле стыдно. Как историку. Я ведь действительно, в погоне за технологиями, упустил из виду важнейший нюанс того времени! Континентальная блокада, объявленная Наполеоном, конечно же, существовала официально. И большие, легальные потоки грузов из Англии перевести в континентальную Европу было нельзя.

Но то, что на северо-западе Франции и в австрийских Нидерландах – условно, в той самой Бельгии, о которой упомянул Пастухов – пышным цветом, словно роза с ядовитыми шипами, расцвела транснациональная контрабанда, я знал прекрасно. Я читал об этом в архивах весьма подробно. И еще тогда, в своей прошлой жизни, искренне удивлялся лицемерию эпохи: почему Наполеон имеет такие яростные претензии к России (где уровень нарушения блокады был куда скромнее), в то время как сама Франция активно торговала с Англией через контрабандистов? Французский император попросту закрывал на многое глаза, прекрасно понимая, что некоторые виды товаров – от качественного сукна до колониального сахара – заменить было нечем, и без них буржуазия поднимет бунт.

Так что война Отечественная началась уж точно не из-за того, что Россия не соблюдала принятые в Тильзите условия и нарушала Континентальную блокаду. Причины были куда как глубже и во множестве.

Но если у Пастухова получится доставить натрий в Ярославль – то это уже не полдела. Это практически решенная задача по кустарной добыче алюминия!

Процесс, который я описал в бумагах, был грубым, опасным, но рабочим для XIX века: натрий в закрытом тигле вступает в реакцию с хлоридом алюминия (добытым из очищенной глины). Этот агрессивный щелочной металл буквально высасывает хлор из породы, оставляя на дне тигля чистые, сверкающие капельки алюминия.

В моем времени алюминий – это пивные банки и дешевые ложки в заводской столовой. Но сейчас, в начале XIX века, любые изделия из него станут абсолютной сенсацией. Я прекрасно помнил исторический факт: когда французы в середине века научатся получать этот металл в чуть больших объемах, самые дорогие придворные костюмы будут щеголять пуговицами из алюминия. И стоимость таких камзолов будет не просто равна весу золота, а значительно превысит стоимость презренного желтого металла!

Что это даст нам на практике? По моим прикидкам, даже если у нас будет стабильный канал поставки натрия из Англии, производить больше двух килограммов чистого алюминия в месяц в кустарной лаборатории будет крайне затруднительно. Опасность взрывов, ядовитые пары, кропотливая очистка…

Да и не нужно нам больше! Чем больше мы будем его производить, тем сильнее упадет его эксклюзивность. К тому же процесс всё равно не из дешевых. Натрий, изобретенный англичанином Гемфри Дэви всего три с половиной года назад (в 1807-м), по определению не может стоить дешево. Хотя, с другой стороны, сам изобретатель сейчас сидит в своем Королевском институте и наверняка ломает голову, кому бы сбыть эту химическую диковинку, вспыхивающую в воде, хоть за какие-то вменяемые фунты стерлингов, ведь промышленного применения натрию пока нет.

Так что с жалкими двумя килограммами алюминия в месяц мы сможем сделать гениальный коммерческий ход. Мы не станем продавать его слитками. Мы создадим эксклюзивную линию одежды для высшего света Петербурга! Роскошные сюртуки и амазонки, где главным украшением станут эти самые «небесного серебра» застежки, пуговицы и запонки.

А еще к этой линейке одежды можно сразу, опережая время, придумать и внедрить прообраз застежки-молнии или хотя бы изящные карабины и крючочки нового типа, которые гарантированно станут писком столичной моды.

В целом, сейчас такая эпоха, что изобретение чего-либо кардинально нового – будь то неведомый металл или невиданный механизм – моментально привлекает маниакальное внимание высшего общества. Это всегда становится модой, манией. А то, что недоступно другим (из-за астрономической цены и малого тиража), всегда придает вещи сакральную ценность.

А если ко всему этому великолепию подключить еще и грамотную рекламу (которую в газетах вроде «Московских ведомостей» просто необходимо будет проплатить)? Если через светские салоны пустить определенные слухи о мистических, скажем, «очистительных» свойствах нового металла? Шепнуть нужным фрейлинам, что ношение алюминиевой броши спасает от мигреней, сглаза, дурной крови и, прости Господи, от греховных мыслей? Да в это поверит весь императорский двор!

Казалось бы, на дворе просвещенный девятнадцатый век. Но люди с университетским образованием, свободно читающие Вольтера в подлиннике, с не меньшим упоением верят в магнетизм, вызов духов, сглаз и лечебные заговоры.

Впрочем, чему я удивляюсь? В моем покинутом будущем, на исходе двадцатого века, тоже хватало дипломированных болтунов, рассказывающих с экранов телевизоров о том, что они способны «заряжать» воду пассами рук. И было такое массовое помешательство, что сперва весь Советский Союз, а потом и всё постсоветское пространство послушно ставило трехлитровые банки перед кинескопами, пило эту «заряженную» воду и свято верило, что теперь все их болезни, от язвы до энуреза, уйдут в прошлое. Человеческая природа не меняется.

– Только лишь за этим вы ко мне пришли, сударь? С этим алхимическим прожектом? – прищурившись, неожиданно прервал мои размышления купец Пастухов.

– Нет, Петр Максимович. И вы об этом прекрасно знаете, – я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза.

– Знаю, – он медленно кивнул, барабаня пальцами по подлокотнику своего нелепого кресла. – Видите ли, ваша персона в последнее время в Ярославле стала весьма и весьма заметной. И то, что вы делаете, обсуждается всеми, от Гостиного двора до губернаторской канцелярии. Так что же вам от меня нужно? Помещение для ваших… разбойничьих недорослей?

– Нет, таких не имеем. А вот для заблудших душ обитель с выбором честного пути… Вот это нужно, – ответил я, защищая, чем и буду заниматься всегда, своих учеников.

У Пастухова же на самой окраине Ярославля, за старым земляным валом, у леса и реки есть большой деревянный дом, сильно смахивающий на солдатскую казарму. Он пустует уже который год. Я знал это место. Там нужно полностью перекладывать печь, делать хоть какой-то косметический ремонт, чтобы избавиться от сырости и плесени, завезти кровати и хоть какую-то примитивную мебель…

М-да. Работы предстояло много. Но если моих подопечных парней срочно не поселить под одну крышу, если не приставить к ним строгих, но справедливых надзирателей из отставных унтеров, ничего путного не выйдет. Улица возьмет свое. И уже скоро, год-два – и Ярославль получит два, а то и три десятка молодых, отпетых бандитов, промышляющих кистенем в темных переулках. Я не мог допустить подобного.

В моем будущем у меня всегда сердце кровью обливалось, когда я видел молодых ребят, осознанно выбирающих путь криминала. Безысходность, нищета и абсолютное отсутствие хоть каких-то перспектив в жизни – вот фундаментальная причина такого выбора во все времена, хоть в двадцатом веке, хоть в девятнадцатом.

– Добро, забирайте, господин Дьячков, тот дом на окраине. Он мне без надобности пока, – Пастухов тяжело вздохнул, словно отрывал от сердца золотой рубль. – Но за эту уступку вы должны мне также оказать одну любезность.

Купец прищурил глаза, которые вмиг из благодушно-купеческих превратились в острые, цепкие буравчики – верный индикатор готовящейся хитрости или подвоха.

– Что это за диковинная конструкция стоит на заднем дворе у трактирщика Самойлова? – вкрадчиво поинтересовался он. – И главное: не без вашей ли помощи этот пройдоха начал гнать такие спиртовые товары, что половина благородного собрания теперь только к нему и ездит?

Экий ушлый! Слухи по Ярославлю летят быстрее, чем почтовые тройки.

– Прошу простить, Петр Максимович, – я развел руками, напустив на лицо выражение самого искреннего сожаления. – Но это мои личные договоренности с господином Самойловым. Я дал ему слово: до того момента, как будет полностью погашен мой долг перед ним, более никто в городе, и даже в губернии, не станет пользоваться чертежами моего перегонного аппарата.

Я старательно изображал эмоции, показывая, что очень, ну просто невыносимо сожалею о таком досадном обстоятельстве, не позволяющем мне услужить столь уважаемому человеку, как Пастухов.

Хотя, если честно, в глубине души я действительно сожалел. Ведь если говорить начистоту, слово «честность» – это последнее, что можно было применить к нашим с Самойловым отношениям.

Прошло всего лишь две недели с того момента, как на его заднем дворе под строжайшим секретом был собран мой ректификационный аппарат колонного типа. Как раз подошла брага (которая потребовала лишь некоторой модернизации рецептуры и была поставлена заранее). И вот, буквально на днях, дистиллят двойной очистки, лишенный сивушных масел и мерзкого запаха, был отдан на первую пробу в известный трактир «На заставе».

Я тоже снимал пробу. И нет, не пьянки ради, а исключительно ради контроля качества, чтобы понять – получилось ли. Могу с гордостью сказать: получилось идеально! Это был не вонючий полугар, от которого поутру раскалывается голова, а чистый, как слеза, продукт. И теперь, если все пойдет по плану, в продаже у Самойлова скоро появится густой, сливочный ликер – точная копия ирландского «Бейлиса», рецепт которого я восстановил по памяти. Местные барышни будут в восторге.

Я был уверен, что те пятьсот рублей, которые я признал за собой как долг перед Самойловым, отобьются с продаж этого ликера очень быстро. А вот дальше начнутся сложности.

Самойлов явно не горел желанием делиться со мной хоть какой-то прибылью сверх оговоренного. Уже сейчас, когда я лишь аккуратно намекнул на то, что был бы не прочь взглянуть на бухгалтерские книги (прекрасно зная, что себестоимость моего спирта выходит куда ниже, чем он заявляет), мне было в строгой форме отказано.

Единственное, что меня пока сдерживало от того, чтобы передать чертежи аппарата конкурентам (тому же Пастухову) – это мой долг и мое устное обещание. Договор наш на бумаге закреплен не был. Поэтому я уже всерьез подумывал: если Самойлов, по выплате мной долга, начнет юлить и не станет выделять мне честную долю с продаж нового ликера, я сочту себя свободным от обязательств.

Но пока я покидал особняк Пастухова в приподнятом настроении. В принципе, всё то, главное, что я хотел ему сказать, он воспринял правильно. Обещал даже не раздумывать неделями, а сразу действовать, искать выход на британскую контрабанду. Вот что мне безумно нравилось в нынешних купцах первой гильдии – их хватка. Они не ждут у моря погоды, они действуют. Да, они просчитывают риски, но считают эти риски неотъемлемой частью большого дела.

Если выйдет с алюминием – а я почти уверен, что как только заветная банка с натрием будет доставлена в заснеженную Россию, дело обязательно выгорит, – то можно будет задумываться о куда более серьезных промышленных проектах.

А между тем, остается уже чуть больше полутора года до серьезнейших испытаниях для России.

От авторов:

Я всего лишь любил вкусно поесть. Но на Землю пришла Игра и теперь у меня класс пожиратель! А уж каким никнеймом меня одарила игра…

/reader/565178/5362352

Глава 11

17–20 сентября 1810 года

– Небось, поел опять у своих купцов? – с легким, наигранным укором спросила Настя, когда под вечер я наконец-то вернулся домой.

Оставалось только виновато улыбнуться и согласиться. Моя молодая жена изо всех сил старалась быть «правильной» супругой, которая должна встречать уставшего мужа горячим борщом и пирогами. Конечно, сама она у печи уже не стояла и ничего не готовила (как это в свое время делала ее мать). Дела пошли в гору, и для кухонных нужд мы наняли стряпуху. Но вот незадача: так уж выходило, что я либо плотно обедал в столовой гимназии, обсуждая дела с коллегами, либо вел переговоры в трактирах или богатых домах, где любая деловая встреча редко… да никогда она не обходилась без того, чтобы гостя не накормили до отвала расстегаями, икрой и поросятами!

Я подошел к жене и обнял ее за талию, притягивая к себе.

– Я, может, по еде и не голодный, – шепнул я ей на ухо, вдыхая аромат ее волос, – но вот по тебе, душа моя, изголодался страшно.

Настя фыркнула, слегка отстраняясь, но в глазах ее прыгали веселые искорки.

– Похабные стишки у тебя получаются, господин Наставник! – с притворной строгостью сказала она. – Но, чего греха таить, они мне нравятся.

Она осторожно заглянула в приоткрытую дверь соседней комнаты. Там, на пушистом ковре, увлеченно играл с расписными матрешками наш маленький Андрюша. Настя сама себе удовлетворенно кивнула, убедившись, что ребенок при деле и ничего не натворит в ближайшие полчаса. Затем она деловито взяла меня за руку и настойчиво потянула к лестнице, ведущей наверх, в нашу спальню.

Глядя на ее разрумянившееся лицо и чувствуя тепло ее руки, я счастливо улыбнулся.

Нет, определенно, я люблю эту жизнь. И этот девятнадцатый век мне нравится все больше и больше.

– Я хочу от тебя ребенка, – требовательно заявила Настя.

Она подошла к кровати, опустилась на четвереньки и с грацией молодой, рассерженной кошки поползла ко мне, лежащему на спине и бессмысленно пялящемуся в побеленный потолок.

Я точно получил бы сейчас звонкую пощечину (правда, сразу после нее последовал бы горячий поцелуй в то место, куда прилетело), если бы Настя только знала, о чем именно я сейчас думаю, пока моя прекрасная нимфа подбирается ко мне.

А думал я, как ни комично это звучит в такой момент, о матрешках. Да, и о так называемой игрушке «Ванька-встанька», он же неваляшка.

А ведь это тоже потенциально отличный бизнес! Вот, к примеру, гимназический надзиратель, Кузьмич, по моим примерным чертежам и лекалам выточил на токарном станке набор разъемных деревянных кукол. Наш учитель рисования их пестро разрисовал (хотя там и немудрено было: румяные щеки да сарафаны в цветочек).

И теперь Андрюша, имея в своем распоряжении огромного ассортимента иных, куда более дорогих и заграничных игрушек, с наибольшим восторгом играет именно с этими расписными бабами-матрешками, вкладывая одну в другую. А потом часами пытается уложить спать пузатого «Ваньку-встаньку», который со звоном упорно возвращается в вертикальное положение, чем несказанно веселит моего сына.

Так что я всерьез размышлял о том, что ребята в моей будущей «школе для трудных подростков» – или, вернее сказать, в детском доме по типу кадетского корпуса или суворовского училища, который я собирался организовать в той самой казарме Пастухова – могут не просто проедать мои деньги. Они вполне способны окупать свое проживание, ну или хотя бы зарабатывать себе на дополнительное, улучшенное питание, хорошую одежду и все те мелочи, которые обязательно потребуются растущим парням.

Я как историк прекрасно знал забавный факт: матрешки, считающиеся во всем мире исконно русской игрушкой, символом России, на самом деле в 1810 году здесь совершенно не известны! И вообще, идея разъемной куклы – это изобретение японцев (точнее, фигурка мудреца Фукурумы), которую завезут в Россию только в самом конце девятнадцатого века. Но кто сказал, что мое присутствие в этом времени не может повлиять на то, чтобы матрешки стали национальным брендом на восемьдесят лет раньше?

Тем более, что особого труда их изготовить не составляет. Уж с чем-с чем, а с деревом русские люди испокон веков умели обращаться виртуозно. Поставить парочку простейших токарных станков с ножным приводом, закупить липовые чурбаки – и дело пойдет! Это для массовости производства. А так, штучно, можно и без станков.

А еще на днях к нашей растущей коммуне беспризорников прибились две девчонки-подростка. Симпатичные, но уже хлебнувшие столько лиха из-за своей привлекательности на ярославском дне, что готовы были взяться за самую черную работу, лишь бы только вырваться из той непролазной грязи, куда их упорно впихивал криминальный мир. Девочки были сестрами, отца и матери не помнили, и защиты им ждать было абсолютно не от кого.

Так вот, одна из них, четырнадцатилетняя Дуняша, как выяснилось, обладала если и не гениальным талантом, то весьма недурными способностями к живописи. Она сходу срисовала угольком кота так, что тот казался живым. Вот она-то и могла бы возглавить «художественный цех»: разукрашивать матрешки, Ваньку-встаньку или раскрасить другие деревянные игрушки, которые точили бы наши мальчишки. Почти взрослые люди, которые еще вчера промышляли на рынке срезанием кошельков да мелким воровством, теперь получат ремесло.

Я даю им шанс. И на ярославском дне уже все знают, что прийти к нам в команду, на бесплатные харчи и теплую койку, становится все сложнее. Я действительно начал жесткий отбор и отсев ребят, которые, узнав о такой, казалось бы, «халяве», начали прибывать даже из соседних уездов и сел.

Из тех, кто останется, я сформирую крепкую, сплоченную организацию парней от шестнадцати до двадцати лет. В хорошем смысле – банду. Которая в скором будущем, получив образование, дисциплину и преданность мне, будет способна решать многие, очень многие задачи. И нет, задачи эти будут носить отнюдь не криминальный характер. Скорее, наоборот – это будет моя личная гвардия, служба безопасности и преданные управляющие для будущих проектов…

– Опять ты думаешь о чем угодно, только не обо мне! – с ноткой искренней обиды сказала Настя.

Мои мысли резко вернулись в реальность. Жена уже нависала надо мной, упираясь руками в грудь, и смотрела прямо мне в глаза, гневно надув губки.

Я не стал ничего отвечать, оправдываться или рассказывать про токарные станки. Вместо этого я просто обхватил ее, легко подмял под себя и занялся самым что ни на есть богоугодным делом.

Хочет ребенка? Так в этом наши желания абсолютно совпадают! Значит, самое время отложить мысли о матрешках и алюминии и хорошенько потрудиться над тем, чтобы желания поскорее воплотились в жизнь.

* * *

Ярославль

17 декабря 1810 года

Воздух был морозным, звенящим, обжигающим легкие при каждом неглубоком вдохе.

Впереди, метрах в тридцати от заветной цели, разворачивалось поистине театральное действо. Главная отвлекающая сила – Марфа, старшая сестра нашей местной художницы. Восемнадцатилетняя красавица, несмотря на кусачий ярославский морозец, стояла с непокрытой головой. Рыжие волосы водопадом рассыпались по плечам. Она так искусно стреляла глазками, так звонко и заливисто смеялась, что матерые лейб-казаки из оцепления окончательно потеряли голову. Они то и дело оглаживали свои густые бороды, приосанивались, скалили зубы в улыбках и полностью, до упоительной беспечности, сконцентрировали всё свое внимание на девичьей фигурке.

Рядом со мной, вжимаясь в стылую кирпичную кладку, тяжело дышали Демьян и Потап. Два самых дюжих, самых смышленых парня из моей личной «Республики Шкид» – ватаги беспризорников, из которых я шаг за шагом ковал настоящих людей. И, как показывала практика, неплохих диверсантов.

Я поднял руку, приказывая замереть. Прислушался к хрусту снега, осторожно выглянул из-за угла приземистого здания, оценивая расстановку сил. Трое у главных ворот, двое по флангам. Идеально.

Я повернулся к своим воспитанникам и скупыми, отработанными жестами раздал цели. Молодые, но уже опаленные жесткой наукой бойцы лишь коротко кивнули. В их глазах не было страха – только азарт хищников. Задача предельно ясна.

Я шагнул из укрытия первым.

Бесшумно, скользя по натоптанному снегу, словно тень, я начал стремительно сокращать дистанцию до часового у дверей склада.

Глазастая Марфа, умница девочка, краем глаза заметила наше движение. Чтобы окончательно приковать к себе взгляды охраны, она звонко ахнула и картинно распахнула свой куцый полушубок. Под ним оказался сарафан, сидевший настолько строго по талии, что точеная девичья фигура предстала перед изголодавшимися по женскому вниманию служаками во всем своем великолепии.

Куда уж там было смотреть по сторонам! Какая охрана периметра?

Оставалось два резких, пружинистых шага.

Казак, стоявший у тяжелой дубовой двери, что-то почувствовал. Инстинкт заставил его начать поворачивать голову, рука дернулась к перевязи, но было поздно. Я рванулся вперед, и мой клинок с коротким, глухим стуком вонзился ему прямо в грудь.

Деревянный…

Конечно же, деревянный. Ибо всё происходящее – лишь кульминация масштабных учений, которые мы затеяли еще неделю назад. А сами учения – результат спора и недоверия к моим начинаниям со стороны того, чья поддержка жизненно необходима. Полковник Ловишников в своей манере правдоруба выступал главным критиком всего «рукомашества недорослей».

Между тем, казак, получив весьма чувствительный, хоть и абсолютно не смертельный тычок в ребра, охнул, вытаращил глаза и уже набрал в грудь воздуха, чтобы поднять тревогу. Но моя ладонь жестко захлопнула его рот.

– Не можно. Условия учений, братец. Ты убит, – жарко прошептал я прямо в ухо поверженному часовому.

Я убрал руку. В глазах здоровенного детины плескалась такая жгучая, невыносимая тоска, что мне на миг показалось: он предпочел бы получить настоящий удар сталью, чем сносить этот позор. Ведь он только что подвел весь свой полк. Подвел подполковника Козлевича, который оказался в Ярославле проездом, и полковника Ловишникова, по чьей слезной просьбе я вообще ввязался в эту игру.

А игра стоила свеч. На кон была поставлена моя репутация и пятьсот полновесных рублей – огромные деньги. Я поспорил с господами офицерами, что смогу взять охраняемый стратегический объект, даже если казаки будут заранее знать о готовящейся атаке.