Текст книги "Наставникъ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Денис Старый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

И дело тут было вовсе не в показном аскетизме. Просто принц Георг Ольденбургский, наш генерал-губернатор, слыл ярым почитателем Карамзина. А для Голенищева-Кутузова это было равносильно объявлению войны. Может не хотел проверяющий быть там, где недавно находился генерал-губернатор?

Глядя на всю эту мышиную возню изнутри эпохи, я не переставал поражаться. Любому здравомыслящему человеку понятно: подобный конфликт между людьми Просвещения на самом верху Александр Первый мог и должен был завершить одним росчерком пера!

Но царь почему-то бездействовал. В итоге действительно важные государственные люди тратили свою энергию не на реформы, а на бесконечные склоки между собой. Не начнись вскоре война с французами – неизвестно, к чему бы вся эта грызня привела. Вон, и Сперанского «съели». Этого, безусловно великого человека.

Ну почему бы не отлучить от государственных дел Михаила Михайловича Сперанского, но дать ему волю кодифицировать русские законы, которые, как дышло, куда повернешь, туда и вышло. Нет… в ссылку послали.

Достаточно же было просто цыкнуть, чтобы Карамзин и министр просвещения перестали вгрызаться друг другу в глотки. Указал бы император тому же Карамзину заниматься тем, к чему он реально призван – писать историю Романовых, и категорически запретил бы лезть в политику!

Но да ладно. Александр Первый из всех русских правителей XIX века по своей бездарности (прежде всего, как руководитель) в моем личном рейтинге занимает устойчивое второе место. Первое я безоговорочно отдаю Николаю Второму. Уже хотя бы за то, что тот умудрился с позором проиграть войну немцам и своими же руками создал революционную обстановку, похоронившую царизм.

– Зачем вам вот это⁈ – резко вырвал меня из размышлений голос тайного советника.

Едва мы встретились и сухо обменялись дежурными любезностями, как Голенищев-Кутузов резко изменился в лице. Он схватил со стола исписанные листы моего прошения, проявил показную нервозность и начал раздраженно трясти бумагами прямо у меня перед носом.

– Зачем вам привлекать к воинскому делу недорослей из подлого сословия? Вы в своем уме, Дьячков? Разве вы не желаете, чтобы на наших улицах было спокойно? Вы бунт вооруженный готовите⁈ Нужно ли объяснять, что поганец, умеющий воевать – угроза для державы? – Голенищев-Кутузов казался эпицентром грозового фронта.

Но казался… Да, он хотел показать мне свой гнев, и это, нужно сказать, почти получилось. Но прежде всего, Павел Иванович решил раскачать эмоциональные качели. Верно решил, что таким образом сможет полностью поглотить меня в разговоре. Но, нет…

– Ваше превосходительство, – я счел нужным окатить его ледяным официальным тоном, хотя ранее он и разрешил мне обращаться к нему по имени-отчеству. – Эти самые юнцы и станут гарантом порядка на наших улицах. Вы же сами вчера согласились со мной: Наполеона ничем, кроме большой войны, не остановить. Он придет сюда с огромной армадой, и очень скоро встанет вопрос о создании народного ополчения.

Голенищев-Кутузов перестал трясти бумагами и чуть прищурился, ловя каждое мое слово. С такими завиральными идеями, что я предлагаю, можно и на аудиенцию к императору заявляться. Ведь все, что усиливает центральную власть, все нужно. А еще и по средствам этот проект, если логически подойти, не сильно встанет. Ведь можно не увеличивать число полицейских, если улицы еще и патрулироваться будут вот такими молодцами.

– Кто в него войдет, в народное ополчение, чем и кем воевать, чтобы не мешать армии, но помочь ей? – наступал я, делая шаг к столу. – Дворянство? Безусловно, каждый честный дворянин возьмет в руки оружие и пойдет защищать Родину. Но почему бы не поставить под ружье и тех, кто от безделья мог бы промышлять разбоем? Таким образом мы сможем создать из этих молодых парней регулярные патрули. Обучим их дисциплине. Они будут прекрасно помогать полиции в ее делах. Тем более, – я позволил себе едва заметную ухмылку, – вы же сами на днях подвергли работу нашей полиции жесткой обструкции.

Тут я ударил в больное место. Инспектор действительно сунул свой длинный нос и в полицейские дела, к которым по ведомству вообще никакого отношения не имел. И я нутром чуял, что в Петербург от генерал-губернатора уже полетела не одна гневная депеша о том, какие бесчинства творит этот проверяющий, превышая полномочия. С другой стороны и Голенищев-Кутузов должен был отписаться в Петербург о безобразиях в Ярославле.

Павел Иванович бросил бумаги на сукно. Его показной гнев как по волшебству сменился высокомерным снисхождением.

– Допустим, – хмыкнул чиновник, скрестив руки на груди. – Красиво стелете. Но деньги? Откуда вы будете брать деньги на всё это воинство? Казна вам не даст.

– У меня есть немало коммерческих проектов, которые способны приносить стабильный доход, – четко и деловито парировал я. – И я не собираюсь привлекать сюда ни копейки из того образованного мной Фонда, который я создал. Если только на покупку оружия и пороха, но не на обучение. От вас требуется только одно. Разрешите этот проект официально. Дайте мне бумагу, чтобы никто из местных чиновников не смел упрекать меня в самоуправстве и чинить препятствия. По системе Министерства просвещения подобное военное начинание вполне может существовать. Дайте санкцию, а всё остальное я беру на себя.

– Удивительно. Вы не перестаете меня поражать своими дерзкими фантазиями, – Голенищев-Кутузов откинулся на спинку кресла и смерил меня цепким взглядом. – Содержать полсотни недорослей или уже крепких молодых мужиков… Зачем это вам? Разве вы всерьез хотите с их помощью участвовать в вероятной войне?

– Да, – безапелляционно и твердо заявил я, глядя ему прямо в глаза.

Павел Иванович замолчал. Он с минуту изучал мое лицо, пытаясь найти там следы сумасшествия или глупой бравады. Не нашел. Слегка издевательски усмехнувшись – видимо, решив, что всё это лишь блажь богатого чудака, – тайный советник придвинул к себе чернильницу. Перо со скрипом заскользило по бумаге.

– «Солдатская школа недорослей подлого сословия», – так это будет называться по документам, – сухо констатировал проверяющий, ставя размашистую подпись. – А уж кого вы туда наберете – уличную рвань или купеческих сынков, – меня совершенно не беспокоит. Но запомните одно, Дьячков. Если кто-нибудь из ваших «школяров» совершит в городе хоть какое-либо преступление – сядете и вы, ну или верное, что на каторгу отправитесь. И уж поверьте, я лично об этом позабочусь.

– Благодарю. Я услышал вас, – кивнул я, забирая бесценный документ.

На самом деле, под прикрытием этой официальной, легальной «школы» я закладывал фундамент для собственной частной армии. В перспективе я планировал создать жестко спаянный отряд из полусотни бойцов, способных решать самые разные задачи.

Выражаясь языком покинутых мной девяностых, это будет моя личная «бригада». Силовой ресурс, который враз сделает меня серьезным игроком в Ярославле. И пусть тогда только попробуют прихвостни Самойлова или мордовороты из охраны баронессы Кольберг сделать мне какую-либо гадость. Сам факт наличия обученного, вооруженного и легального отряда остудит многие горячие головы.

Парней я собирался гонять до седьмого пота. Рукопашный бой, тактическая стрелковая подготовка из тех самых штуцеров, ориентирование в лесу, основы диверсионной работы. Я собирался научить их всему тому, что сам знал, о чем догадывался, что буду изучать от других современников. И это в обязательном порядке спасет им жизни, когда нам придется вступить в главную мясорубку девятнадцатого века.

– Так-с, а это что за новость? «Охранная грамота археологических объектов»… – Голенищев-Кутузов брезгливо подцепил следующий лист из моей стопки, быстро пробежал его глазами и требовательно уставился на меня. – А ну-ка, подробнее!

Да уж… Сложный мне попался человек. Но, похоже, что это мой шанс сделать многое.

От авторов:

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 12-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

✅ 1-й том здесь – /reader/464355/4328843

Глава 9

30 сентября 1810 года.

Неприятный тон Голенищева-Кутузова, его, кажущееся вечно недовольным выражение лица. Все это напрягало. Но шанс… мне предоставлялся шанс на то, чтобы провести важнейшие документы. Тот же закон об сохранности историко-археологического наследия.

– Ваше превосходительство…

– Без чинов! – нетерпеливо отмахнулся он. – Мы же с вами, кажется, уже договорились.

– Хорошо, Павел Иванович. Так вот, утверждения большинства нынешних историков о том, как выглядела Древняя Русь в девятом или десятом веках, крайне ошибочны. Они основываются исключительно на переписывании старых летописей! А реальная история – вот она, прямо у нас под ногами. И она прямо сейчас безжалостно уничтожается строителями и крестьянами.

Я подался вперед, опираясь руками о край его стола.

– Тот музей гимназии, который вы вчера изволили осматривать – это лишь малая часть вещей! И собраны они буквально в грязи, на месте подготовки котлована для нового здания. Мы срываем собственное прошлое лопатами! – стараясь говорить во-многом пафосно, сказал я.

Для меня, человека из будущего, это были прописные истины. Но здесь, в начале девятнадцатого века, об этом почти никто не задумывался. Лишь через полвека в империи начнется повальное увлечение раскопками. Да и то, первые археологи будут больше похожи на варваров-кладоискателей: копать будут без всякой методики, поспешно, разрушая культурный слой и делая невозможным дальнейшее нормальное изучение находок.

Этого я и хотел избежать. Хотя бы в масштабах одной Ярославской губернии. В идеале, конечно, нужно было донести эту инициативу до ушей самого императора, но начинать следовало с малого.

– Я уже запланировал масштабные раскопки на следующий год, – продолжил я, видя, что инспектор слушает, хоть и с явным скепсисом. – В апреле или мае, как только установится теплая погода, я отправляюсь в Тимерево.

– Куда? – нахмурился Кутузов.

– Тимерево. Это огромный некрополь и поселение эпохи викингов и ранней Руси. Всего в десяти-пятнадцати верстах от Ярославля. Если применить там правильную методику полевых исследований – аккуратно снимать слой за слоем, помечая каждую мелочь, – мы выкопаем столько артефактов, что это произведет настоящий фурор во всей Российской империи! Мы докажем, что наша история гораздо богаче и сложнее, чем написано у того же Карамзина.

Упоминание ненавистного Карамзина сработало как спусковой крючок. Глаза Павла Ивановича на мгновение блеснули, но он быстро взял себя в руки.

Хотя мне кажется, что сам факт разговора сложился лишь из-за неприятия проверяющего Карамзина. Тем более, что тот сделал многое, дабы подгадить мне жизнь. Вот, Голенищев-Кутузов решил выправить. Так что я – это элемент противостояния придворных сил. Но… и черт с ним, если это идет в данном случае мне на пользу.

– То есть, вы хотите сказать, – Голенищев-Кутузов посмотрел на меня так, словно перед ним стоял буйный юродивый, – что перед тем, как строить доходный дом или казенное учреждение, подрядчик должен будет обращаться к вам и каким-то историкам? Останавливать работы ради черепков?

Взгляд инспектора не сулил ничего хорошего. Я понял: если хочу пробить эту стену, с такими жесткими функционерами нужно действовать тоньше. Никакого возмущения, только железная прагматика. Иначе спугну.

– Не везде, Павел Иванович. Только в историческом центре и в местах известных курганов, – спокойно ответил я, выдерживая его тяжелый взгляд.

– Занятно… – чиновник побарабанил пальцами по столешнице. – И где же вы, Дьячков, возьмете историков? Да еще и тех обученных людей, которых вы так мудрено называете – «археологами»?

– В ближайшем учебном заведении. И археологов в скорости появиться превеликое множество, если…

– Да это я уже от вас слышал, – перебил меня Голенищев-Кутузов, поморщившись. – Хорошо. Будь по-вашему. Я предоставлю эту рукопись на усмотрение министра просвещения. Но!

Он поднял вверх указательный палец.

– Напишите мне всё то же самое, но с теми громкими словами, которые вы только что произносили. Распишите, как именно это может укрепить власть и еще больше возвеличить имя нашего государя в глазах Европы, если копаться в земле с особым тщанием. Без правильной подоплеки, думаю, ваш проект даже на стол к Разумовскому не ляжет, не то что государю.

Я кивнул, соглашаясь. Тем более, что черновик с нужными формулировками у меня уже был готов.

Я прекрасно понимал: чтобы мою инициативу вообще рассмотрел даже сидящий передо мной чиновник – не говоря уже о министре просвещения или самом государе – нужно натянуть сову на глобус.

Придется подать всё в таком свете, будто раскопки древних курганов – это не просто поиск черепков, а мощнейший инструмент государственной пропаганды. Инструмент, который позволит России, опираясь на древнюю историю, увереннее чувствовать себя в любых геополитических передрягах. А уж они-то, как я знал наверняка, впереди ждут мое отечество в избытке.

При должной сноровке и грамотном подходе к найденным артефактам можно повернуть историю так, что даже недавнее присоединение Финляндии к Российской империи будет казаться Западу актом высшей исторической справедливости. Да по сути, так оно и было! И подобных моментов можно накопать массу, чтобы наши дипломаты имели на руках железобетонные исторические доводы и материальные доказательства. Об этом я тоже постарался максимально красочно рассказать Павлу Ивановичу.

Мы сидели в его кабинете уже который час, методично разбирая пухлую папку с моими проектами. Там было и предложение о выделении истории как отдельной, самостоятельной науки, и доклад об упоре на практичность знаний, и обоснование необходимости визуализации при обучении гимназистов.

Мы уже успели выпить по несколько чашек крепкого чая из пузатого медного самовара, когда инспектор добрался до самого спорного документа.

– А вот это что такое? – Голенищев-Кутузов потряс в воздухе двумя исписанными листами, сдвинув брови.

– Разрешение на коммерческие занятия для учебных заведений, дабы иметь при оказии законный приработок для нужд гимназии и пансиона, – ровным голосом пояснил я.

– Ну, знаете ли! Это уже ни в какие ворота не лезет! – фыркнул тайный советник. – Средств на просвещение нынче из казны выделяется столько, как никогда ранее. Воровали бы поменьше ваши директора на местах – так и вовсе было бы благородно и по чину!

Я понял: сейчас или никогда. Не было более удобного момента о просьбе, но скоро разговор может и закончится, а я не сделал то, что был обязан, как порядочный человек.

– Ваше превосходительство… Павел Иванович, – я сделал паузу, собираясь с мыслями. – Раз уж вы упомянули директоров. Есть ли какая-то возможность… простить и дать второй шанс господам Покровским? Они благородные люди, радеющие за Просвещение.

Я наконец решился задать этот вопрос в лоб. На самом деле я искренне считал, что оба брата – мало того, что люди порядочные, так еще и находятся на своих местах. Да, младшему, моему непосредственному начальнику и директору Ярославской гимназии Никифору Федоровичу Покровскому, следовало бы более внимательно относиться к бумагам и навести порядок в канцелярии. Но при толковом помощнике – а я не собирался отказываться от этой роли – гимназия в его лице имела настоящего отца для всех учащихся.

Голенищев-Кутузов помрачнел. – Эта история с пожаром… И с тем, что потом в полицейской управе при весьма загадочных обстоятельствах вдруг покончил с собой комендант пансиона… Всё это слишком дурно пахнет, Дьячков.

Он вздохнул, перебирая пальцами бахрому скатерти.

– Впрочем, не извольте беспокоиться. Иные уже побеспокоились за вас. Гневное письмо от вашего многоуважаемого генерал-губернатора я сегодня утром уже получил, – с явным разочарованием и желчью процедил проверяющий. – Так что ваши Покровские вернутся к своим обязанностям. Но, смею надеяться, они получили хороший урок на будущее. И еще… Со мной прибыл господин Мухин. Там какая-то история с переломами… К вам медики отсылают. Примите его и поговорите. Сегодня же вечером.

Мухин… Да, знаю такого. Голенищев-Кутузов тягается с этим медиком, считая его гениальным и вроде бы как многих выгнал из Московского университета, но поставил туда этого Мухина. Что же… если он окажется более грамотным доктором, чем Берг, то кое чем я поделюсь.

– Вот и хорошо… – сказал скоро Павел Иванович.

Дальше разговор потек в более спокойное русло. Оставшееся время мы проговорили о перспективах поэзии и месте русского традиционного слова в ней. Я уже успел нащупать болевые точки этого человека и понял, в чем его главная слабина.

Голенищев-Кутузов искренне мнил себя гениальным, но недооцененным поэтом. Он даже снизошел до того, чтобы с выражением почитать мне свои стихи. Разумеется, я слушал их с самым восхищенным видом, кивая в такт неровным рифмам. Затем настала моя очередь – я прочел кое-что из «своего», а по факту – нагло сплагиаченного из будущего.

– Плавильщиков издаст ваши стихи и песни за казенный счет, – неожиданно заявил проверяющий, когда наша встреча подошла к логическому завершению. – Это мой вам свадебный подарок, Дьячков. Или вы думали, что тайный советник окажется единственным гостем, кто пришел на торжество с пустыми руками?

Это был бы поистине шикарный финальный аккорд нашей встречи.

Я редко меняю свое отношение к людям. Не скажу, что после этого разговора я вдруг проникся к Голенищеву-Кутузову горячей симпатией. Он оставался надменным столичным самодуром. Но парадоксальным образом именно это помогало мне с ним работать.

Павел Иванович не боялся брать на себя ответственность. Он был способен принимать неординарные решения и проталкивать то, чего раньше не существовало в природе. Для чиновника столь высокого полета – качество уникальное.

Обычно вся эта камарилья намертво держится за старое, выступая слепыми хранителями традиций. Настоящих реформаторов критически мало даже среди ближайшего окружения русского императора. А Кутузов, при всех его закидонах, мог стать тем самым тараном, который пробьет для меня нужные стены.

– И еще… – все же разговор на хорошем не заканчивается. – Я знаю, что Николай Михайлович Карамзин – человек весьма злопамятный. Он никак не успокоится и будет строить вам козни. Крепитесь. Я бы рад помочь вам во многом, да и уже помогаю. И, если уж признаться честно, делаю это словно бы назло Карамзину. Но через год вы должны будете выиграть наше пари. Ведь историограф действительно готовит десяток учеников, которых представит на всеобщее обозрение и назовет лучшими умами среди недорослей Российской империи. И если вы не будете готовы хоть кого-либо противопоставить его воспитанникам, то я самолично сверну все ваши проекты. И тогда вы узнаете не только гнев Карамзина, но и мой. Останется вам бежать куда-нибудь в Америку, подальше, чтобы глаза мои вас больше не видели.

К величайшему своему облегчению, я наконец уходил от Голенищева-Кутузова. И радость эта была связана не только с тем, что некоторые мои проекты были приняты или хотя бы не отвергнуты с порога. С ним было просто физически тяжело говорить.

Инспектор постоянно держал меня в напряжении, резко менял гнев на милость, словно играл, как сытая кошка с мышкой. И сколько раз по ходу разговора мне хотелось стать мышкой, но настолько зубастой, чтобы отгрызть этому коту хвост! Приходилось сдерживаться изо всех сил. Поэтому двор доходного дома баронессы Кольберг я покидал с нескрываемым удовольствием.

– Господин Дьячков, – негромко окликнули меня, когда я уже был у ворот, полный раздумий о том, как бы успеть на очередной урок, до которого оставалось не больше получаса.

Я остановился и повернулся.

– Афанасий? Вы? – узнал я хмурого охранника. – Что хотели?

– Удостовериться хотел, что вы слово свое держите, – исподлобья глядя на меня, произнес он.

– Вы об этом… Все сговорено с баронессой. А я и думать забыл о том, чего не знаю, – медленно, чеканя каждое слово, ответил я.

Мужик нахмурился. Не поверил. После он ближе подошел ко мне, оглянулся, чтобы никто не слышал.

– Полезным хочу быть для вас. Чтобы вы и далее молчание хранили… Ну а также, коли случится нужда, то и мне помогли бы, – Афанасий замялся, переминаясь с ноги на ногу.

– Что нужно? Говори! – теряя терпение и всё еще находясь под впечатлением от тяжелого разговора с проверяющим, бросил я.

– «Иваны» недовольны тем, что вы недорослей безродных с пути кривого сбиваете. Погубите вы тем самым мальцов. Они ведь теперь никакую грязную работу выполнять не хотят, на вас ссылаются. Так и побьют мальцов до смерти. Вот… люди некоторые просили прознать про вас: с кем вы водитесь, кто за вами стоит и что вы вообще из себя представляете. Вы уж бдите, придется теперь оглядываться, – хмуро предупредил меня Афанасий.

А я-то грешным делом подумал, что основные мои проблемы решены! Нет, я, конечно, предполагал, что в городе присутствуют серьезные криминальные элементы. Помимо банды Секача, на рынке крутились свои воры, скупщики краденого и вымогатели, откровенное воры.

И, как оказалось, именно они раньше держали в кулаке тех беспризорников, которые теперь каждое утро (кроме тех дней, когда я по объективным причинам не мог) приходили ко мне на тренировки.

А ведь я учил пацанов не только ловко махать руками и ногами. Я с ними разговаривал. Видимо, мои разговоры о чести и нормальном будущем пришлись впору: кого-то из парней я умудрился наставить на путь истинный, и они наотрез отказались от грязных делишек с местным криминалом.

– Ты поможешь мне? – напрямую спросил я, глядя Афанасию в глаза.

– В чем? И зачем мне это? – мужик, казалось, даже испугался самой мысли.

– Город вычистить от нечистот и непотребства, – жестко ответил я, по сути, призывая его к войне с ярославской преступностью.

– Мое дело – охранять баронессу и ее сына. Я с «Иванами» дружбу не вожу, но и ссоры с ними не ищу. Мне жить охота, – отрезал Афанасий, отводя взгляд.

– Этого разговора не было. Гляди не навреди себе, коли труса празднуешь, – холодно бросил я и, круто развернувшись, поспешно зашагал прочь.

Насколько я знал из своего будущего, Ярославль не мог считаться криминальной столицей вроде той же Одессы или Ростова-папы. Самый матерый криминал сейчас оседал в Москве или пытался пустить корни в Петербурге. Но везде, где есть бойкая торговля и развитые ремесла, неминуемо найдутся те, кто захочет поживиться за чужой счет. Да и Волга – она сколько была торговым путем, столько и промышляли тут бандиты.

И для меня, как историка, было удивительно осознавать пробелы в собственных знаниях. В будущем я крайне редко встречал серьезные исследования о русском криминальном мире начала девятнадцатого или конца восемнадцатого века. Кроме пары-тройки знаковых фигур вроде знаменитого сыщика-разбойника Ваньки Каина, и вспомнить-то было некого. А ведь этот скрытый, теневой мир жил по своим жестоким законам прямо здесь и сейчас. И, похоже, я только что с размаху наступил на этот муравейник.

Впрочем, сведения о том, что кого-то ограбили на тракте, и что на Волге чуть ли не до середины этого века процветала настоящая пиратская вольница, в исторических документах моего времени все же мелькали. В том, что об организованной преступности Ярославля начала девятнадцатого века не осталось никаких внятных архивных следов, я не видел ничего удивительного.

Зная, как работает здешняя полиция, можно было легко предположить, что по их официальным отчетам в городе царит сплошная тишь да благодать. Логика у квартальных и околоточных простая: если не работать и не заводить дел, то вроде как ничего плохого в губернии и не происходит.

Преступления, конечно, совершаются на каждом шагу, но раз они не зафиксированы на гербовой бумаге – значит, их в природе не существует. Наверх всегда можно подать красивую реляцию о том, что никакого серьезного криминала нет.

А если уж нужно оправдать казенное финансирование полицейской управы и показать бурную деятельность, всегда можно договориться с местными паханами. Те с радостью сдадут легавым парочку мелких, проштрафившихся шавок или залетных гастролеров, чтобы пожертвовать пешками и продолжить «конструктивный диалог» и взаимовыгодное сотрудничество с властью.

Что ж, эту проблему придется решать кардинально. Ребят нужно вытягивать из криминального болота. Многих таких босяков, которые пока не решаются или кому главари запрещают прийти ко мне на тренировки, я уже приметил на рынке. По глазам видно – не пропащие еще пацаны, живые, с искрой. Значит, будем работать. Вырвем их у улицы.

А пока…

– Тема нашего сегодняшнего занятия: монголо-татарское нашествие. И… было ли оно на самом деле? – с этих слов я начал свой очередной урок в гимназии.

Я обвел взглядом притихший класс и с глухим стуком выложил на кафедру тяжелое, изъеденное вековой ржавчиной перекрестие меча. Эту деталь я извлек из той самой кучи находок, приготовленных для нашего будущего музея, и безошибочно определил как деталь оружия явно монгольского типа. Глаза мальчишек загорелись неподдельным интересом.

Урок обещал быть жарким. Моя главная цель заключалась не в том, чтобы вдолбить в них даты, а в том, чтобы каждый гимназист в конце сам для себя ответил: было ли это пресловутое иго или всё гораздо сложнее? И я буду полностью удовлетворен, даже если кто-то из них смело и аргументированно не согласится с моим личным мнением.

Несмотря на недавнее предупреждение Афанасия об опасности и тучи, сгущающиеся над моей головой на улицах Ярославля, урок я вел на каком-то небывалом кураже, весело и задорно. Ребята тянули руки, отвечали, спорили, задавали каверзные вопросы. Они пытались мыслить! Пусть их выводы порой были банальными, наивными и упрощенными, но я ясно видел: зерно брошено в благодатную почву. В будущем эти мальчишки научатся думать, принимать решения, критически анализировать источники и не верить слепо печатному слову.

И как же им повезло, что историческая наука сейчас находится еще только в зачаточном состоянии! Они могут прийти ко многим открытиям сами, своим умом, не опираясь на ложные, причесанные в угоду правящей династии нарративы того же Карамзина.

А еще я был поистине счастлив, что братья Покровские наконец-то вернулись к исполнению своих обязанностей. Гимназия шумно выдохнула после жесткой и нервной министерской проверки. Начальство, возможно, в тиши кабинетов сейчас горевало о немалых деньгах, потраченных на «умасливание» и банкеты для столичного инспектора, но это были неизбежные издержки эпохи. Главное – мы выстояли.

Теперь нам всем предстояло много, очень много работы. Я костьми лягу, но подготовлю из этих мальчишек тех десятерых, которые ровно через год схлестнутся в интеллектуальной дуэли с лучшими умами империи. Я выставлю учеников, которые смогут так достойно представить наше учебное заведение, что камня на камне не оставят от хваленых воспитанников императорского историографа.

Мы докажем всему спесивому Петербургу, что здесь, в ярославской провинции, учат мыслить. Учат многому. И самое главное – учат правильно.

От авторов:

Хирург-микробиолог попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

/reader/563514