Текст книги "Наставникъ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Денис Старый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

– Я ни на чем не играю, ваше сиятельство, только что на гитаре,– твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Вы пришлите своего человека. Обещаю, разочарованы вы не будете. Клянусь своей дворянской честью. И даже, если позволите, поклянусь самым святым, что у меня есть – моей безграничной любовью к нашему Отечеству.

Багратион смотрел на меня обличительно, словно пытаясь прожечь взглядом насквозь и найти второе дно в моих словах. Его тяжелая челюсть упрямо выдвинулась вперед.

– В Ярославль, значит? – протянул он задумчиво, после чего резко кивнул. – Извольте. Я пришлю такого человека. Недели через две ждите гостя. Вот только запомните одну вещь, сударь… Если окажется, что вы хоть в чем-то мне солгали, или решили потешить свое тщеславие за счет моего времени… Клянусь Богом, тот недавний скандал с личным историографом Его Императорского Величества Николаем Михайловичем Карамзиным покажется вам сущим пустяком, детской шалостью! Вы даже представить себе не можете, насколько изобретательно я могу испортить вам жизнь.

Прозвучала недвусмысленная угроза. И, видит бог, я хотел бы ответить на нее так же жестко, осадить этого сановного вояку, но вовремя прикусил язык. Я прекрасно понимал, насколько дьявольски вспыльчив и злопамятен может быть князь Багратион. Пришлось скрипнуть зубами, проглотить обиду и промолчать, не отвечая этому заносчивому, резкому, хотя, несомненно, бесконечно талантливому – а может быть, и гениальному – полководцу. Так было лучше всего для дела.

Конечно, я отдавал себе отчет, что вряд ли получится за оставшиеся до вторжения полтора года вооружить моими «винтовками» хотя бы один полк целиком. Наша неповоротливая промышленность просто не потянет такой заказ. Но если их будет хотя бы три или четыре сотни стволов на передовой… Это уже серьезнейшее подспорье. Мои обученные стрелки смогут выбить не меньше тысячи французских солдат и офицеров еще до того, как те вообще подойдут на расстояние уверенной ружейной стрельбы. Тем более, что по нынешним временам войска передвигаются плотными, как лес, колоннами. Для людей, владеющих нарезным дальнобойным оружием, сомкнутый строй врага – это просто идеальная, не промажешь, цель.

Неужели получилось и на главные события повлиять? Дай-то Бог. Ну и тульские оружейники, с уральцами за пару, которые обещали, будь звонкая монета, продать еще винтовок. Не много, счет идет на десятки, если не на единицы, но все же и это немало, чтобы пустить кровь врагу.

Глава 18

1 февраля 1811 года, Петербург.

От напряжения на моем лбу выступила крупная испарина. Стоявшая рядом Анастасия, до этого момента тихо и незаметно присутствовавшая при нашем жестком мужском разговоре, мгновенно это заметила. Она чуть отвернулась, закрывая меня от любопытных глаз порхающих мимо фрейлин, и заботливо промокнула мой лоб своим кружевным платочком, пахнущим лавандой.

– Ты о многом мне не рассказываешь, муж мой, – с легким, едва уловимым упреком шепнула она мне на ухо.

– Берегу твое душевное состояние, душа моя, – так же тихо, почти одними губами, ответил я, нежно коснувшись ее руки.

А сам про себя подумал о том, как же удивительно легко и обыденно Багратион принял мое предположение о неизбежной войне с Наполеоном. Как мне кажется, в высших армейских кругах всё же знают, или, по крайней мере, обоснованно подозревают, куда больше, чем это просачивается в светские салоны.

Впрочем, даже здесь, на приеме, не участвуя в большинстве разговоров, а лишь проходя мимо стаек общающихся сановников и военных, мне стало абсолютно понятно: грядущая война с Бонапартом столь активно обсуждаема, что давно не является какой-либо тайной для столичного бомонда. В отличие от того же сонного Ярославля, где об этом говорили разве что шепотом.

Вот только беда была в другом. Эти разряженные люди с бокалами шампанского почему-то были свято уверены, что война станет лишь легкой, почти увеселительной прогулкой. Дескать, если уж вторгнется этот дерзкий корсиканец в наши священные пределы, то мы же обязательно разгромим его прямо там, в первых же пограничных сражениях, и погоним обратно до самого Парижа! Шапками закидаем! Ну и под покровительством Пресвятой Богородицы – защитницы России.

Что-то мне это до боли напоминало. Что-то очень похожее, катастрофически знакомое было – или еще только должно быть – в далеком будущем. «Малой кровью, на чужой территории»… Опасное, смертельно опасное это дело, когда целая империя фатально недооценивает врага и не готовится к войне настолько интенсивно, методично и серьезно, как это жизненно необходимо делать.

– Господа! – звонкий женский голос, в своей звенящей, почти металлической строгости не терпевший возражений, внезапно прозвучал ровно посередине бального зала роскошного загородного особняка.

В самый центр огромной парадной комнаты, которую с полным правом можно было назвать настоящим бальным залом, величественно вышла хозяйка. Рядом с ней, вытянувшись во фрунт, замер ливрейный лакей, неустанно покачивавший изящным серебряным колокольчиком. Впрочем, этот перезвон был излишним: всеобщее, абсолютное внимание публики было гарантировано уже одним только решительным выходом великой княжны в центр зала.

Сотни голосов, шепотков и смешков тут же разом стихли, словно по взмаху дирижерской палочки. Тишина стала абсолютной, лишь где-то тихонько звякнул хрусталь. Следом за великой княжной вышел и Николай Михайлович Карамзин.

У меня вновь предательски выступила испарина. Я поспешно гнал от себя все крамольные мысли и минутное малодушие, заставляя спину выпрямиться. Я понял: время пришло. Настала пора для того, ради чего, собственно, и затевалась главная – или, по крайней мере, самая важная для меня – часть сегодняшнего вечера.

Взгляд историографа нашел меня в толпе. Брезгливый, бесконечно надменный взгляд. Карамзин поморщился, словно бы он, изысканный интеллектуал, внезапно оказался по колено в грязи на годами не убиравшейся свиноферме.

Для чего великая княжна вывела своего идейного фаворита на всеобщее обозрение? Чтобы он прилюдно размазал меня, выскочку из провинции, в словесной баталии? Чтобы устроить показательную публичную порку? Или у нее был какой-то другой, более изощренный план?

Тяжелые размышления прервал звонкий, требовательный звук.

– Господа! Дамы! Прошу минуточку вашего внимания!

Светские беседы мгновенно смолкли. Шелест вееров прекратился. Сотни глаз устремились на сестру императора.

– Господа, я безмерно рада приветствовать всех вас здесь сегодня, – голос Анны Павловны, усиленный превосходной акустикой зала, звучал кристально чисто и властно. – Но прежде чем мы перейдем к приятным беседам, я хотела бы сказать вот о чем…

Она сделала крошечную паузу и медленно, словно беря на прицел, посмотрела прямо в мою сторону. Толпа между нами инстинктивно подалась назад, образуя живой коридор.

– Дерзость… – великая княжна произнесла это слово с особым вкусом, пробуя его на язык. – Порок ли это, господа? Или же нечто иное, редкое качество, которое должно поощряться в нашем обществе? Как вы считаете: если кто-то открыто бросает кому-то вызов, то он, наверное, должен отвечать за свои слова? Должен делом доказывать, что имеет право так поступать? А если… если подобных веских доказательств не окажется? То разве достоин такой человек вообще быть принятым в приличном обществе?

Все молчали.

– Господин Дьячков, будьте так любезны выйти к нам, – сказала, нет, потребовала Анна Павловна.

Я, уже полностью взявший себя в руки, степенно вышел.

– Господа! – голос Анны Павловны разнесся под сводами, отражаясь от хрустальных люстр. Глаза ее хищно блестели в предвкушении грандиозного скандала. – Я предлагаю примириться! Но, воля ваша, господа, однако же вам нужно наконец-то поговорить открыто. Иначе тот жаркий философский спор, который сложился по лету прошлого года, так и останется неразрешенным, бросая тень на наше благородное общество.

Она сделала приглашающий жест рукой в мою сторону. Сотни глаз мгновенно скрестились на мне.

Возможно, в чем-то она была и права. Но как же мне сейчас не хотелось быть тем самым бойцом на арене, той забавной марионеткой, которую только что дёрнули за ниточки и призвали на потеху пресыщенной публике! Делать то, что, может быть, и нужно было сделать, но что я предпочел бы действовать по собственной воле, в тиши кабинета, а не под прицелом лорнетов.

Твою дивизию…

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, тут же сменившийся горячей волной адреналина. Вот так. Прямо с ходу, при всем цвете петербургского дворянства, эта невероятная женщина приперла меня к стенке и элегантно предложила ответить на философский вопрос, который в этом времени еще даже не был сформулирован. Вопрос, который великий русский писатель Достоевский задаст миру только через полвека.

«Тварь ли я дрожащая или право имею?»

Я чуть вздернул подбородок, глядя прямо в глаза Анны Павловны.

Я право имею! И сегодня, на глазах у всей этой разряженной, надменной своры, мне придется это доказать. Что ж, ваше императорское высочество. Я готов.

Сейчас мы покажем всем этим великосветским товарищам, что такое стары, прожженный партийный работник на идеологическом диспуте.

* * *

1 февраля 1811 года, Яровславль.

Зимняя ночь опустилась на Ярославль глухим, непроницаемым пологом. Мороз крепчал с каждым часом, вымораживая влагу из воздуха и заставляя снег под ногами недовольно и громко поскрипывать при каждом неосторожном шаге.

Секач, ставший главарем ударной бандитской группы, кутаясь в поношенный, но все еще добротный медвежий тулуп, еще раз критическим взглядом осмотрел свое воинство, выстроившееся в кривом проулке за купеческими складами.

Да, далеко не все из этих оборванцев, переминающихся с ноги на ногу от холода, могли бы условно называться бойцами. Кто-то был хил, кто-то стар, кто-то откровенно труслив. Но на кучку сопливых недорослей и таких хватит за глаза, чтобы показательно поставить их на место и залить кровью этот внезапный бунт.

– Секач… Я знаю, что Иваны дали добро на такое дело, – хмуро буркнул стоявший рядом Медведь, здоровенный детина с рассеченной губой. – Но не слишком ли мы берем на себя? Чего ж до смерти-то доводить? Мокруху разводить, да еще и всех кончать?

Молодой бандит в очередной раз, упрямо и зло, выразил свой скепсис относительно плана этой карательной операции.

И, конечно же, этому сопляку никак не мог уступить Секач. Старый, матерый волк, который сейчас, по сути, шел ва-банк. Всё или ничего. Либо он сегодня ночью докажет, что молодежь не права, что все эти щенки должны по-прежнему ходить под полным влиянием истинно криминальных элементов, а не искать какой-то мифической «другой жизни» у этого выскочки Дьячкова. Либо… Либо будет полнейший провал, и тогда весь привычный, десятилетиями выстраиваемый воровской мир Ярославля рухнет, как гнилой сарай.

– Что, поджилки трясутся? Страхи обуяли тебя, Медведь? Ишь, расхныкался, как девка барская. Зима еще не кончилась, а ты уже околел от страха, – злобно просипел Секач, надвигая шапку на самые глаза.

Медведь в ответ лишь скрипнул зубами и крепче перехватил тяжелую дубину. Значит, всё-таки уркаган, молодой, но получивший прозвище Медведь за свой великанский рост и силу, поступает правильно. Теперь уже никаких сомнений в этом нет. Нет будущего у такого воровского мира, который действует в открытую и убивает многих.

– Братья мои… – Секач, как истинный полководец перед генеральным сражением, решил еще и речь толкнуть, возвысив свой сиплый голос над завываниями февральской вьюги. – Сперва наглецов накажем. В назидание всем. А после и самого Дьячкова на ножи поднимем, когда этот ферт из столицы вернется! Доколе терпеть то, как с нами обходятся⁈ Самойлов, купчина толстомясая, и тот нынче платить решил в три раза меньше! А больше в карты играть с нашими не хочет, всё промышляет вином хлебным да солодовым по-белому. Так мы скоро всем скопом по миру пойдем, с сумой! Нет, братцы! Порядки на рынке и в торговле наводим мы! Испокон веков так было! А не эти малолетние щенки с заезжими казаками!

Как Секач ни распылялся, выплевывая слова вместе с облачками пара, почти четыре десятка его бойцов как-то не сильно вдохновлялись. Они угрюмо переглядывались. Все прекрасно понимали: да, акция устрашения действительно нужна. Нужно жестоко проучить недорослей, которые еще вчера были полностью в подчинении криминального мира – стояли на стреме, таскали каштаны из огня, щипали карманы в толпе. А теперь, спевшись с казаками и поверив Дьячкову, удумали устраивать патрули на городском рынке!

Как же теперь честному вору брать мзду с торговцев? Особенно с тех пугливых крестьян, которые приезжают на рынок на санях, чтобы продать свои скудные излишки или ремесленные товары: деревянные ложки, глиняные тарелки, домотканое сукно.

Но и это было не самое страшное. Главная беда пришла откуда не ждали: как только криминал стал терять свой безраздельный авторитет и силу на рынке, тут же осмелели и купцы покрупнее. Они внезапно посчитали, что вовсе не обязательно отстегивать свои кровные этим оборванцам с ножами.

Ведь если уж есть казаки да крепкие, обученные молодые ребята Дьячкова, то оплачивать услуги по охране можно в принципе официально этим ребятам! И с чистой совестью – через этот новомодный фонд. С одной стороны, вроде как и государству, державе пользу делаешь. Каждому торговцу торжественно выписывают бумагу, записывают каждый рубль в гроссбух, дескать, пожертвовал на «Вспомоществование армии и флоту». А с другой стороны – надежно обезопасил свой бизнес от любых посягательств.

Воровские, конечно, пробовали биться с казаками и мальцами. Да вот только выходило скверно. Даже бывшие малолетние бродяжки теперь руками и ногами дрыгали так ловко, что то и дело прилетало уркам то в нос, то в ухо, то под дых. И с ножом они теперь работали, собаки, дюже споро. А уж то, что казаки в любой момент могли не раздумывая пульнуть из пистолета прямо в толпу – это серьезно охлаждало пыл даже самых отмороженных бандитов.

К тому же, по-настоящему связываться с казаками никто в здравом уме не хотел. Если с ними что произойдет, если хоть капля казачьей крови прольется на снег – весь город на уши встанет. Военные не спустят. Те же гусары, стоящие в Ярославле, поднимут свой полк по тревоге и до основания вычистят Ярославль от любых криминальных элементов, перевешают всех на фонарях от Гостиного двора до самой Волги.

Секач продолжал распыляться, отчаянно жестикулируя в темноте. Наверное, он действительно мнил себя сейчас новым Александром Македонским или Ганнибалом Баркой, который стоит перед строем и готов в пух и прах разбить римские легионы. Но его уже почти никто не слушал. Люди просто замерзали и хотели поскорее покончить с делом.

– Ладно… пошли, – Секач в какой-то момент всё-таки остановился, сбился с мысли и тяжело махнул рукой в сторону темнеющего вдалеке огромного дома купца Пастухова.

Именно там, в самом доме и в обширных пристройках к нему, теперь и проживали, как в крепости, те бывшие беспризорники. Те, кто ушел из-под воровского крыла. И так уж вышло, что именно эти ребята еще недавно несли важнейшую функцию для местных авторитетов: выполняли массу мелкой, грязной работы – следили, доносили, отвлекали. Работы, которую сейчас и выполнять-то было некому, ибо уважаемым уркаганам это было как бы не по статусу, западло.

Толпа безмолвно двинулась вперед, стараясь держаться в тени заборов. Факелы благоразумно не поджигали. Двое дюжих молодцев, кряхтя и пыхтя, с натугой несли тяжелые бочки со смолой, стараясь сохранять тишину и не звенеть железом.

План был прост и жесток: вот как только дверь пристройки будет надежно подперта снаружи бревном, да смолы с лампадным маслом будет налито вдоволь на стены и крыльцо – вот тогда можно будет и пошуметь. Тогда и поджигать можно. Пусть попляшут в огне, щенки. Правда, смотреть на пожарище придется недолго – всё равно нужно будет сразу же разбегаться по норам, пока не нагрянула полиция.

– А зачем ты на такое, в общем-то, простое дело собрал столько людей? – шепотом, не отставая ни на шаг, продолжал допытываться Медведь. – Тут и пятерых бы хватило, только шум лишний создаем…

Секач в ответ лишь раздраженно отмахнулся рукой в рукавице. Не хотел он объяснять этому тугодуму, что этой массовой, дерзкой и кровавой акцией он желает не просто наказать предателей. Он желает поставить себя одним из Иванов. Стать своего рода теневым хозяином, единственным смотрящим за всем Ярославлем. И для этого ему нужна была кровь, много крови, пролитой на глазах у всей его своры.

Ночной воздух, выстуженный до звенящей хрупкости, внезапно разорвался на куски.

– Бах! Бах! Бах!

Первые выстрелы прозвучали глухо, словно кто-то колотил деревянной колотушкой по пустой бочке. Огненные сполохи на мгновение выхватили из кромешной тьмы перекошенные от ужаса лица бандитов. Свинцовый град ударил из засады, с брустверов заранее вырытых в снегу траншей, буквально сметая передние ряды нападавших.

Толпа дрогнула, завыла, оглашая спящий Ярославль жуткими криками боли. Кто-то закружился на месте, хватаясь за простреленную грудь, кто-то мешком рухнул в сугроб, окрашивая девственно чистый снег черной в свете луны кровью.

В этот самый миг банда Медведя, двигавшаяся в хвосте колонны, слаженно и молча нацепила на левые рукава тулупов заранее приготовленные широкие повязки из белой ткани. Своеобразная, жестокая система распознавания «свой-чужой». Они не стали вступать в бой, а начали стремительно, по-волчьи уходить врассыпную к ближайшим кустам, растворяясь в спасительном мраке подлеска. Медведь уводил своих людей из мясорубки, оставляя старого дурака Секача расплачиваться за свою самоуверенность.

А выстрелы из штуцеров продолжали звучать, мерно и неотвратимо, с убийственной точностью. Ярославский криминал жестко и беспощадно вырезали. Выжигали каленым железом, как гниющую гангрену, не оставляя ни единой червоточины.

– А ну, робяты! С Богом! В штыки! В бой! – рявкнул из-за обледенелых стволов деревьев в лесу, метрах в двухстах от осажденного дома, дядька-наставник Петр. Голос старого казака перекрыл стоны раненых.

Его боевой товарищ Николай с другого фланга также скомандовал своим недорослям и казакам идти на вылазку. Причем в первую линию, в самый ад рукопашной схватки, согласно жесткому плану Дьячкова, предполагалось отправлять именно бывших беспризорников.

Хотя… какие они уже к черту недоросли? Это были молодые, крепкие, откормленные мужчины с холодным блеском в глазах. Многие из них после этой страшной ночи, после этого боевого крещения кровью, вполне могли бы с гордостью называться настоящими казачатами, а то и полноправными казаками – ведь некоторым из них уже перевалило за двадцать лет.

Оба старших казака, урядники, одновременно и тяготившиеся поначалу своим новым, непривычным родом занятий «пестунов», и всей душой полюбившие этих отчаянных сорванцов, остались стоять позади цепи. Они до дрожи в руках желали бы сами отправиться на настоящую войну рубить француза, но принимали всё происходящее здесь, в этой странной ярославской «школе», очень серьезно.

По их твердому, выстраданному в боях убеждению, пока эти недоросли не вкусят настоящей человеческой крови, пока не посмотрят в глаза врагу, идущему на них с ножом – как же они могут тогда быть использованы в настоящем бою? А в том, что Дьячков готовит этих бывших воришек именно к большой, страшной войне, у старых рубак уже не оставалось ни малейшего сомнения. Да они и сами за эти месяцы почерпнули у Сергея Федоровича немало хитростей, а ножичком научились «пластать» так лихо, как суждено владеть далеко не каждому пластуну из кубанских казаков.

Выстрелы стихли, сменившись лязгом стали. Недоросли сперва бесшумными тенями выскользнули из укрытий, а затем с диким, гортанным криком обрушились на опешивших, дезориентированных вспышками бандитов Секача.

В адреналиновом угаре многие мальчишки тут же забыли всю ту сложную науку правильного ножевого боя, которую им терпеливо преподавали долгими месяцами. Они рубили наотмашь, били с оттяжкой, тяжело дыша, не всегда правильно ставя блок, но беря звериным напором.

Бандиты же абсолютно не ожидали такого яростного отпора. Они шли жечь беззащитных щенков, а напоролись на стаю молодых, обученных волков. Сопротивление они еще пытались оказать – в толпе прозвучало несколько беспорядочных пистолетных выстрелов. Судя по вскрикам, кого-то из недорослей всё же зацепило или убило. Но очень скоро всё было кончено. Хрипы затихли. Перед крыльцом купеческого дома, на истоптанном снегу, расплывалась огромная, дымящаяся на морозе лужа крови, в которой вповалку лежали десятки изувеченных тел.

– Убрать этот мусор, – тяжело дыша и вытирая окровавленную шашку о полу тулупа убитого урки, скомандовал Николай, назначенный главным наставником на время отсутствия Дьячкова. – Всех, до единого, скинуть под лед в прорубь на Которосли. Концы в воду. Раненых обиходить. Марфе отдать их на излечение.

Молодых ребят трясло крупной дрожью. Отходняк после первого в жизни смертного боя бил по нервам. Некоторые, побросав ножи в снег, сгибались пополам, с мучительными спазмами извергая из себя остатки скудного ужина. Но старые казаки лишь снисходительно разглаживали свои седые усы и усмехались.

– А помнишь, Петро, своего-то первого турка под Очаковом? – негромко, чтобы разрядить обстановку, пробасил Николай. – Ты ж тогда, сердечный, изрыгал харчи аж на пять шагов вперед себя!

– Брешешь, Коля! Не было такого! – хрипло рассмеялся Петр, поддержав эту мрачную, черную шутку ветеранов. – Пяти шагов никак не было! Я ж тогда аккурат на твои сапоги всё изверг!

Об этой ночной операции им стало известно еще загодя. И не только один умный бандит Медведь, решивший сыграть в свою игру, тайком предупредил казаков о том, что готовится масштабная акция. О том, что Секач собирается подпереть двери и прямо спящими заживо сжечь весь дом вместе с казаками и недорослями, чтобы те больше не путались под ногами на рынке и не мешали «правильным людям» получать свои барыши.

Казаки, конечно, в случае нападения и сами бы справились, порубив поджигателей в капусту. Да только на этот конкретный случай был разработан отдельный, жестокий и циничный план самим Дьячковым еще до его отъезда в Петербург. И вот сейчас этот план блестяще воплотили в жизнь руками самих же мальчишек, повязав их кровью.

– Слушай мою команду, сынки! – Николай повысил голос, сурово оглядывая бледные лица своих подопечных. – Никто. Ничего. Знать. Не должен. Ясно⁈ А то, что здесь ночью выстрелы звучали… так мы, господа хорошие, в ночи внезапную воинскую тренировку учинили! Пальбу холостыми отрабатывали. Уяснили⁈

Да, весьма возможно, что завтра поутру у полиции будут вопросы. Запах пороха так быстро не выветрится, да и кровь на снегу полностью не засыплешь. Да и сами местные околоточные и городовые по уши замазаны со многими из тех урок, кто сейчас стекленеющими глазами смотрит в ночное небо.

Ну, пусть. Пусть в таком случае эти же продажные городовые попробуют объяснить своему начальству, почему это ярославские бандиты настолько обнаглели, что толпой нападают на государевых людей – казаков! А уж с казаками, тем более после такой резни, ни один полицейский чин в здравом уме связываться не рискнет. Себе дороже выйдет.

Увидев масштаб побоища и поняв, чьих рук это дело, околоточные предпочтут пойти по самому безопасному и выгодному для себя пути. Скорее всего, полицейские чины даже припишут себе эту блестящую операцию. Доложат в столицу, что, мол, в результате героической ночной засады они изловили и уничтожили подчистую, без единой потери со своей стороны, весь костяк ярославского криминального мира. И ордена получат, и с казаками связываться не придется. Идеальный исход для всех.

Когда всё было кончено, тяжелые окованные телеги, глухо поскрипывая на морозе, подъехали к заднему двору. Заледеневшие, скрюченные тела бандитов Секача, словно мешки с требухой, одно за другим полетели на доски. Их путь лежал к Волге, где в черной, парившей на морозе проруби эти мертвецы должны были навсегда исчезнуть подо льдом. Концы в воду – в самом прямом смысле.

В этот момент от чернеющей стены сарая отделилась массивная тень. Медведь, один из бывших главарей, вовремя смекнувший, на чьей стороне сила, и надевший со своими людьми белые повязки, вышел из своего укрытия. Он остановился в нескольких шагах от телеги, тяжело сглотнув при виде стеклянного взгляда мертвого Секача, чья голова безвольно свешивалась с борта.

– Слушай сюда, Медведь, – из темноты вынырнул урядник Николай, вытирая руки куском чистой ветоши. Голос казака звучал тихо, но от этого металла в нем было не меньше, чем в клинке шашки. – Как прибудет из Петербурга господин Дьячков, чтоб был у него пред светлые очи, как штык. Условиться нужно будет обо всех делах наших скорбных, да порешить, как дальше городу жить. Понял меня?

Медведь перевел взгляд с казака на тяжело дышащих мальчишек. Бывшие беспризорники, лица которых были перемазаны сажей и чужой кровью, деловито и безмолвно замывали снег и собирали оброненные ножи. Глаза у этих парней были страшные. Недетские. Пустые и холодные, как у матерых убийц.

– Как и условились… Буду, – хрипло ответил Медведь, надвигая шапку.

Он сейчас предельно ясно, всем своим бандитским нутром понимал: если он будет хоть на малую толику менее сговорчивым, этим волчатам не составит никакого труда помножить на ноль и его самого, и все остатки его банды. Вчерашние щенки за одну ночь перегрызли горло матерым волкам ярославского дна. И теперь диктовать условия здесь будут только они.

– Вот и добре. Вот и ладушки, – внезапно сменив гнев на милость, по-домашнему миролюбиво пробасил подошедший Петр.

Дядька-наставник окинул взглядом свое уставшее, перепачканное кровью воинство и вдруг всплеснул руками, словно вспомнив о чем-то чрезвычайно важном:

– А нынче всё, робяты! Спать пора, живо! Умыться снегом – и по койкам! Завтра с утреца подъем, тренировка, а потом учеба!

Сюрреализм происходящего зашкаливал. На фоне телег, груженных десятками трупов, и залитого кровью двора, слова казака звучали дико, но мальчишки тут же вытянулись во фрунт.

– Наставники придут из гимназии! – строго причитал Петр, грозя пальцем в темноту. – Будут строго спрашивать задание ентое… как его… домашнее! По арифметике и словесности! Глядите у меня, паршивцы, в грязь лицом уронить нашу школу нельзя! Наши ученики не хуже барских детей будут! Ясно вам⁈

– Так точно, дядька Петр! – нестройным, но твердым хором ответили ночные убийцы, пряча окровавленные клинки в ножны.

Николай, стоявший рядом, только сурово кивал головой, всем своим видом соглашаясь с товарищем. Кровь кровью, война войной, а чистописание и математику по расписанию господина Дьячкова отменять никто не смел. Будущее России должно было быть безжалостным к врагам.

От авторов:

Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.

/reader/562719/5331233