Текст книги "Наставникъ 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Денис Старый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Наставникъ 3.

Глава 1

19 сентября 1810 года, Ярославль.

– Ваше Высочество…

Далеко не сразу у меня получилось выцепить принца Ольденбургского из толпы. Сперва лишь складывалось смутное впечатление, но вскоре я стал абсолютно уверен в том, что генерал-губернатор осознанно и виртуозно избегает любого прямого общения со мной.

Как только я целенаправленно приближался к нему, он тут же, словно по волшебству, находил какие-то срочные интересы, разворачивался в противоположную сторону и элегантно присоединялся к тем статусным компаниям, к которым мне подходить было совершенно не с руки. Не то, чтобы не по статусу. Но в планах разговаривать с большей частью приглашенных на прием не было. На это ушло бы все время, да и не всех бы я осчастливил своим обществом.

Причина этой партизанской тактики принца была очевидна. Видимо, он всё-таки узнал в повзрослевшей Анастасии ту самую юную, наивную девочку, с которой четыре года назад – во хмелю ли, или на трезвую, но явно шальную голову – решил вступить в мимолетную связь.

Чувствовал ли я себя подлецом? Пожалуй, в какой-то мере да. Использовать чужие старые грехи – занятие грязноватое. Но именно на этих глубоко запрятанных, нервных эмоциях блестящего генерал-губернатора я и намеревался хладнокровно сыграть. Цель оправдывала средства. А еще, Анастасия знала об этих моих намерениях. Не высказывалась против, если я заставлю Ольденбургского прислушаться ко мне, пусть и через шантаж.

Наконец, мне удалось загнать его в угол у высоких напольных часов. Чтобы отрезать пути к отступлению и сразу перевести разговор в приватное русло, я обратился к нему на чистейшем немецком. Благо, что этот язык я лично знал и не нужно было «ковыряться» в памяти реципиента.

– Господин поэт, – принц явно нехотя обратил на меня свой взор, но маску вежливого аристократа удержал. – Вы весьма сносно владеете немецким языком.

Этот дежурный комплимент был произнесен исключительно для того, чтобы за удивлением от моих лингвистических познаний скрыть совсем другое чувство – острое раздражение от того, что гордый Ольденбургский вообще вынужден останавливаться и оглядываться на меня.

– Позвольте, Ваше Высочество, предложить вам одну идею, коя, несомненно, пойдет на пользу тому Отечеству, которому мы оба служим во имя государя нашего Александра Павловича, – продолжил я, не давая ему опомниться.

Вполне прогнозируемо выражение лица принца стало излучать исключительно скуку, скепсис и глухое неодобрение. Уверен, что за сегодняшний долгий прием он выслушал уже столько нелепых предложений и завиральных прожектов, что у него голова шла кругом.

Ярославское общество, в особенности ушлое купечество, обычно жавшееся по углам бального зала, при малейшем приближении принца оживлялось и внаглую шло в атаку. Все они отчаянно хотели донести до генерал-губернатора свои гениальные идеи по обогащению.

В какой-то степени принц Георг сам был в этом виноват. О нем шла слава как о человеке деятельном, который действительно хочет на своем высоком посту хоть что-то изменить к лучшему во вверенных ему государем Тверской, Ярославской и Нижегородской губерниях. Инициатива всегда наказуема вниманием просителей.

Я собирался плавно подвести разговор к истории Российской империи, в которой этот обрусевший немец вряд ли смыслил больше, чем в устройстве китайской грамоты. Впрочем, я великодушно прощал ему это невежество, понимая, что в нынешней России начала девятнадцатого века об истинной истории своей державы мало кто вообще имеет хоть какое-то внятное представление. Разве что Николай Михайлович Карамзин, которого я сегодня так удачно выставил на посмешище. Ну или он меня… тут вопрос кто кого.

Но ход моей гениальной комбинации был грубо прерван.

Не успел я еще и озвучить суть своей идеи, как боковым зрением уловил стремительное движение. К нам на всех парах, расталкивая толпу, неслась баронесса Кольберг. Как же мне в этот момент было жаль, что в девятнадцатом веке еще не изобрели портативную видеокамеру! Я бы дорого дал, чтобы запечатлеть тот невероятный спринтерский забег, который сейчас демонстрировала эта на вид разваливающаяся старуха. Когда запахло жареным, старая интриганка развила такую скорость, что дала бы фору молодым рысакам.

– Ваше Высочество, – я слегка понизил голос, делая шаг ближе к принцу и выразительно указывая взглядом на летящую к финишной черте баронессу. – Не думаю, что разговор, который я хочу вам предложить, предназначен для жадных ушей уважаемой госпожи Кольберг. Особенно, если этот разговор касается тайны одного маленького мальчика… трех лет от роду.

Сработало безотказно.

– Вы… вы знаете тайну рождения Андрея Григорьевича? – принц побледнел, в его глазах мелькнул совершенно искренний, неподдельный испуг человека, чья безупречная репутация внезапно оказалась под угрозой.

Он тут же, словно по команде, круто повернулся к подбежавшей ярославской вдове. Весь грозный, по-настоящему королевский вид Георга Ольденбургского прямо и недвусмысленно демонстрировал, что в данный момент он категорически не желает лицезреть госпожу Кольберг в своем обществе. Натолкнувшись на этот ледяной, уничтожающий взгляд небожителя, баронесса опешила, смешно поперхнулась воздухом и резко затормозила, так и не решившись подойти ближе.

Ольденбургский вновь повернулся ко мне. Взгляд его посуровел.

– Не думаю, что у нас с вами много времени, сударь. Поэтому предельно кратко изложите ту просьбу, с которой ко мне подошли. И я очень надеюсь, – он сделал жесткое ударение на последнем слове. – Что эта просьба не будет компрометировать ни вас, как человека, использующего чужие сердечные тайны, ни тем более меня.

– Смею вам возразить, Ваше Высочество, – я смотрел прямо в его холодные глаза, не моргая. – В какой-то степени ваша старая тайна уже стала моей личной заботой. Я официально намерен стать для Андрея Григорьевича отцом. И воспитывать его в дальнейшем как своего собственного, законного сына.

Принц тяжело вздохнул, бросив быстрый, затравленный взгляд на переминающуюся поодаль Кольберг. Губы его нервно сжались.

– К моему превеликому сожалению, похоже, что тайна рождения маленького Андрея уже давно и не тайна вовсе, раз о ней шепчутся в ярославских кулуарах, – принц выпрямился, пытаясь вернуть себе властные нотки. – Вы хотите укорить меня тем, что было четыре года назад? Поверьте, сударь, моя собственная христианская мораль давно и жестоко сделала это за вас. Я искренне сожалею, что всё вышло именно так. Но я не позволю шантажировать себя всем и каждому.

– А я подошел к вам вовсе не за этим, Ваше Высочество. И уж точно не для того, чтобы униженно требовать с вас те жалкие сто рублей на ежемесячный пенсион для маленького Андрея, – ровно, чеканя каждое слово, произнес я.

Я намеренно назвал именно эту сумму. Сумму, которую принц, по словам Кольберг, терзаемый муками совести, должен был выделять на содержание незаконнорожденного сына, и которую старая карга Кольберг, с чего-то вдруг ставшая «добровольным» посредником между Анастасией и Георгом, благополучно уменьшала, присваивая себе куда как больше.

Глаза принца расширились от изумления. До него, наконец, начало доходить, какую змею он всё это время пригревал возле своей тайны.

– Что вы намерены делать с тайной! – настаивал он на своем.

– Ничего… более того, Анастасия хочет забыть тот свой позор всеми силами. Не будем бередить ей сердце. Ну а сколько вы полагаете на пансион и сколько может дойти до Андрея – это на усмотрение вашей совести. Поняли, что вас обманула баронесса?

Что же касается баронессы, то со вдовой пусть он теперь сам разбирается. Мне это было только на руку. Если старую интриганку Кольберг наконец-то кто-нибудь жестко одернет и поставит на место, я буду только в выигрыше.

А то в последнее время создавалось стойкое впечатление, что она, упиваясь своей безнаказанностью, окончательно попутала берега и потеряла всякую связь с реальностью, возомнив себя серым кардиналом губернии. Пусть принц сам вычищает свои авгиевы конюшни.

– Я слушаю вас, сударь. Излагайте, – нетерпеливо торопил меня принц, всё еще пребывая в легком напряжении после разговора о бастарде.

Ему явно хотелось поскорее закончить эту опасную беседу.

– Фонд… Я намерен создать Фонд помощи русской армии и флота, – скороговоркой, но четко чеканя слова, выпалил я.

Принц непонимающе сдвинул брови.

– Что, простите? Какой еще фонд?

– Пусть для слуха светского общества это называется Обществом вспомоществования русской армии и флоту, – тут же поправился я, справедливо рассудив, что современное слово «фонд» в значении финансовой организации принцу не особо знакомо и режет слух.

Лицо генерал-губернатора мгновенно заледенело. Он выпрямился, и в его голосе зазвучал металл государственного мужа:

– Вы тем самым желаете публично оскорбить Генеральный штаб и интендантские службы Его Величества? Государь император и господа генералы делают всё необходимое для того, чтобы русская армия была сильнейшей и самой обеспеченной в Европе. А вы, частное лицо, беретесь им «вспомоществовать»?

Он говорил тихо, но я прекрасно видел, чего ему стоит сдерживаться, чтобы не перейти на повышенные тона. В империи не любили, когда кто-то со стороны лез в казенные, а тем более военные дела.

– Позвольте, Ваше Высочество, не судите поспешно, – я примирительно поднял руки, словно сдаваясь на милость победителя. – Если вы в процессе сочтете, что я в чем-либо вас обманываю, или удумал дело нечестное – в любой момент вы сможете меня остановить одним своим словом. Да еще и предать публичному позору, благо власть у вас безграничная. Но если всё это обернется благим делом? Чего же вам не быть первым из сановников, кто армии и флоту так открыто будет помогать? И нет, я ни в коем разе не собрался отбирать хлеб у военных интендантов. Тут другое.

Я сделал паузу, ловя его внимательный взгляд.

– В случае большой войны, если в Обществе будут реальные деньги, мы сможем снарядить ополчение. И отправить воевать не безликую, необученную толпу крестьян с вилами, а отлично экипированный отряд. Да еще и обучить его до первых выстрелов. Уверен, такие ваши просвещенные намерения будут весьма благосклонно встречены самим государем императором.

Принц Георг криво, с явной долей сарказма усмехнулся:

– Разве вам… вам с вашим-то скандальным реноме доверится хоть кто-нибудь? Кто даст вам хоть копейку?

Вопрос был резонный. Я и сам это прекрасно понимал. Моя репутация в местном свете пока балансировала между «опасным безумцем» и «гениальным наглецом». Но еще больше я понимал другое – времени катастрофически мало.

Сейчас в обществе все еще сильна волна апатии, связанная с очередной вялотекущей войной с Османской империей. Настоящая, кровавая реальность той войны здесь, в глубоком тылу, затирается. Светские сплетники судят о ней так, словно наши полки там гоняются по степям за дикарями с каменными наконечниками, а не бьются насмерть с вполне себе регулярной, зубастой армией турок. Империя спит, и её нужно было будить.

– Забавно будет посмотреть на то, что у вас в итоге получится из этой затеи, – наконец резюмировал принц, чуть смягчив тон. В его глазах мелькнуло холодное любопытство экспериментатора. – Считайте, сударь, что мое негласное одобрение у вас есть. Действуйте.

– Искренне признателен вам, Ваше Высочество. И я абсолютно уверен, что такой великий государственный муж, как вы, не пожалеет и личных средств на столь благое, патриотическое дело для затравки, – нагло, идя ва-банк, закинул я удочку.

Принц на секунду опешил от моей дерзости, а затем вдруг искренне, раскатисто рассмеялся.

И уже только ради этого смеха стоило подходить к нему и затевать всю эту опасную игру с шантажом. Я буквально затылком чувствовал, как замерли и вытянули шеи многие из присутствующих в зале. Шутка ли: генерал-губернатор, принц крови, мирно беседует наедине с человеком, который еще недавно был фактическим изгоем. Да еще и так явно благоволит ему, смеется над его шутками и смотрит весьма доброжелательно! Биржевые котировки моих акций в ярославском обществе взлетели до небес за одну секунду.

Правда, доброжелательность Ольденбургского была весьма специфической. Так обычно смотрят снисходительные родители на то, как их несмышленые дети увлеченно рисуют откровенно плохенькие, кривые рисунки. Но при этом – это же их дети. Чем бы дитя ни тешилось.

Отсмеявшись, принц чуть наклонился ко мне, и в его голосе снова зазвенел лед:

– Но помните одно, господин поэт. Вы будете держать строжайший отчет перед обществом. Если вскроется, что вы тратите собранные деньги на что-то, что не соответствует заявленным благотворительным тратам… Вас не просто заклеймят позором. Я буду первым, кто лично прикажет губернскому полицмейстеру заковать вас в кандалы и отправить в самый дальний острог, в Америку. Я ясно выражаюсь?

Я с максимально серьезным, почти торжественным выражением лица кивнул ему.

Конечно, я ясно всё понимал. Я прекрасно знал из своего прошлого-будущего, что подобные благотворительные фонды, даже если они являются кристально чистыми и деньги из них идут исключительно на заявленные святые цели, всё равно неизбежно становятся объектом для грязных нападок, слухов и критики со стороны завистников.

С одной стороны, людям свойственно судить по себе и думать о других так, как поступили бы они сами, окажись на их месте. А с другой… ну воруют же в России! Воруют всегда, везде, много и со вкусом. Воруют так, как только могут, не боясь ни Бога, ни царя. И убедить общество в своей честности будет задачей посложнее, чем создать пулю Минье.

Если бы у меня были хоть какие-то другие, легальные пути для того, чтобы помочь своему Отечеству и быстро заработать приличные деньги – я бы, наверное, воспользовался ими. А так, я не видел никакой иной возможности легализовать и собрать хоть какие-то сносные суммы. Собрать ту же самую тысячу рублей быстро и тут же потратить её на современное оружие.

И не подымал я этой темы лишь до того момента, как понял: конусная пуля с расширяющейся юбкой работает. И еще как! Если иное не выйдет, то лишь закупкой штуцеров и производством к ним новых убойных пуль – ради такого дела стоит рискнуть.

Именно поэтому еще не знает добрейший полковник Лавешников, как сильно я собираюсь его использовать в самое ближайшее время. Мой расчет был прост и циничен: прикрываясь именем принца и вывеской Общества, получить возможность легально покупать у Лавешникова через армейские каналы те самые нарезные штуцеры. Отлить к ним на собранные деньги максимальное количество моих инновационных пуль и, в конечном итоге, за счет этого патриотического «фонда» вооружить, экипировать и натаскать два-три мобильных егерских отряда.

И я рассчитывал, что это будут казаки. С ними, как мне кажется, проще. Нет? Стану искать людей и готовить самостоятельно. Как меня когда-то, в Советском Союзе, как после я готовил, пока окончательно не покинул армию и не ушел в педагогику.

И пусть ярославские барыни думают, что покупают на свои пожертвования бинты и сухари. И правильно… не ошибутся. Гипс и эфир обязательно нужно освоить к этому времени. Спасти так можно сотни людей.

Причем в моей голове уже зрел целый план, среди идей которого была одна совершенно крамольная для этого времени: партизанские, мобильные отряды должны получить свою собственную артиллерию. Я задумал сделать тачанки. Да, те самые, воспетые в другой эпохе. Если взять прочные, рессорные фургоны, поставить их на тягу из четырех крепких лошадей, то вполне можно даже по нашим убитым проселочным дорогам стремительно передвигать такие вот «сухопутные корабли».

Внутри фургона, под неприметным брезентом, будет скрываться пушка. Идеально подошла бы короткоствольная флотская карронада – бьет недалеко, но картечью на близкой дистанции сносит всё живое, как гигантская метла. Если продумать еще и грамотное эскортирование этой мобильной боевой единицы – скажем, десятком-другим конных казаков, вооруженных укороченными штуцерами с моими новыми пулями, – то получится идеальный отряд диверсантов. Такая группа способна выскочить из леса, быстро покрошить в капусту до роты противника шквальным огнем и бесследно скрыться задолго до подхода французского подкрепления.

Но для реализации этого плана мне было бы крайне неплохо узнать в деталях, как именно организовано охранение обозов во французской армии. Подобные летучие отряды нужно формировать и натаскивать так, чтобы гарантированно, с хирургической точностью вырезать охрану транспортов, забирать себе порох и провиант, а остальное жечь.

В этом и заключалась моя стратегия: подрезать им коммуникации. Гениального Наполеона почти невозможно победить в честном генеральном сражении на поле боя. Даже если я чудом умудрюсь вооружить двести егерей штуцерами с пулями Минье – да, это выбьет французских офицеров, это сильно подпортит настроение Бонапарту и пустит кровь его гвардии, но вряд ли решит исход масштабной кампании в целом. Масса задавит.

А вот если методично изматывать армию Наполеона постоянными, жалящими ударами по коммуникациям – это совсем другое дело. Логистика – вот где самое слабое звено любой великой армии. Логистическое плечо французов по мере продвижения вглубь России будет катастрофически растягиваться. Если добавить к этому безжалостную тактику выжженной земли, когда местное население будет уничтожать амбары и угонять скот, то великим завоевателям мало чего обломится. И тогда повальный голод, болезни и падеж лошадей начнутся в Великой Армии куда как раньше, чем это случилось в известной мне, иной реальности.

Пусть меня попробуют высмеять, но фонду быть! Сам деньгами не потяну такой альтруизм. Да и как высмеять того, кто провозгласит своей целью помочь государству? Пусть попробуют только.

Глава 2

19 сентябре 1810 года, Ярославль.

Сентябрьский вечер дышал свежей прохладой сквозь приоткрытые створки огромных окон, украшенных резными наличниками. В воздухе витал тонкий аромат осенних листьев и едва уловимый запах воска от сотен свечей, мерцавших в хрустальных люстрах. Все было по-богатому. Свечи тоже стоят денег. А их сегодня напалят столько… Два штуцера купить можно? Три?

Ну да ладно, я никогда не был склонен высчитывать возможные экономии. Представительские расходы – пусть будут. Что уж. И на этом держится власть.

Внутри не было так душно, как могло, если бы не приоткрытые окна. А то читал я, откуда у дам «падучая» случается. Нет, я не про эпилепсию, а про то, что в душных залах, сильно протопленных, жарких, и мужику впору потерять сознание.

А я искал взглядом знакомого мне медика. Наверное, уже потирает руки от скорой прибыли. Сквозняк точно приведет кого-то из присутствующих на больничное ложе. А это прибыль для дававшего клятву Гиппократа.

Так что я старался избегать сквозняков и лавировать между компашек по интересам, держа при этом за руку Настю, чтобы не простудиться, ну и жену не просквозило. Казалось, что тепло моей женщины способно излечивать от любых недугов.

Стычка с Кольбергом не прошла бесследно. Скандал нужно было срочно гасить, пока он не испортил генерал‑губернатору весь приём. Гости перешёптывались, бросая на меня косые взгляды. Кто‑то из дам нервно обмахивался веером, другие же, напротив, с любопытством вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что же будет дальше. И мой разговор с принцем Ольдербургским только подогрел интерес у публики.

Скоро даже и Настя нашла себе собеседницу. Ею стала очаровательная женщина с яркой, открытой улыбкой в светло-зеленом платье. И я не мешал этой интеграции моей жены в местное общество. Тем более, что уже давно, как только вошел в бальный зал Дома губернатора, хотел переговорить с некоторые людьми, которым мой статус должен быть в меньшей степени принципиальным

Шумный, сверкающий огнями бальный зал жил своей привычной великосветской жизнью. Звенел хрусталь, шуршали шелка, переливалась французская речь. Французская! Даже не представляю, как эти люди в самое ближайшее время смогут перестроиться на русскую речь. Говорить на светских раутах на языке врага? Не могу представить себе, чтобы совещаниях в ставке, у Сталина, во время Великой Отечественной говорили на немецком.

Еще раз бросил взгляд на свою ненаглядную, оценил и запомнил одного господина, который чуть ли не облизывается на мою будущую жену, пошел к людям дела, а не французской высокопарной речи.

Сейчас мой путь лежал прочь от этого блестящего водоворота – к тем немногим купцам и производственникам, что жались по углам.

Они стояли особняком, словно бы и не русские люди в своей стране, или какие-то «не такие». Проявляли минимум активности, стараясь не отсвечивать, хмуро поглаживали бороды и предоставляли сиятельному дворянству играть в привычные ярмарки тщеславия.

В целом, то, что на подобный раут вообще были приглашены купцы, уже само по себе удивляло. Не совсем это привычный подход для нынешних времен. Все же сословность в этой империи стояла на первом месте, и лишь где-то далеко позади плелись реальное состояние, ум и торговые обороты, деньги.

Мне, человеку с совершенно иной ментальностью, так и не проникшемуся этой дикой сословной спесью, было откровенно странно смотреть на происходящее. Да, для меня буржуа тоже классовые… ну пусть не враги, нет, я несколько пересмотрел свою позицию с крахом СССР. Но денежные мешки могут быть разные, как и все остальные. Среди большевиков, к сожалению, тоже хватало гнили, о чем свидетельствует и распад великой страны и немощь при решении многих социальных проблем ранее.

Но люди, имеющие колоссальные, неподъемные для многих аристократов капиталы – по сто тысяч рублей и больше, владеющие мануфактурами и торговыми лавками, складами, а кто и кораблями, – стояли здесь словно тени, в упор не замечаемые разодетым дворянством.

Впрочем, «не замечаемые» – это лишь на публику. Нет-нет, да и шмыгнет в их темный угол какой-нибудь увешанный орденами помещик, или проигравшийся в пух поручик. Подойдет, воровато оглянется, чтобы поменьше равных по статусу людей видели, что он уделяет внимание «мужичью с мошной», и начинает торопливо шептаться. Видать, голод – не тетка, а векселя горят. Да и если купцам зерно с поместий не продать, то кому? Не в Париж же его на телегах везти. А государство цену нормальную не ставит.

И вот они, купчины…

– Правильно вы, господин Дьячков, всё давеча сказали. Зрите в самый корень, – прогудел старик, представившийся Матвеем Матвеевичем Пастуховым. Он был крепок, кряжист, одет в добротный, но нарочито старомодный сюртук, а из-под кустистых бровей смотрели умные, цепкие глаза. – Блокада ентая континентальная – ни к чему она нам. Смерть это для торговли. Два-три года в таком укладе, и загнемся мы все. Пеньку торговать нынче некуда, лучшая парусина гниет на складах, амбары ломятся, а зерно не сторговать без Англии… Быть большой войне, думаю я. Иначе голод скоро пойдет по губерниям. Почище того, как деды сказывали, что при царе Годунове был!

Вряд ли его дед, конечно, мог жить при Борисе Годунове – хронология явно хромала. Но, видимо, в народной памяти тот страшный голод давно стал нарицательным мерилом любой катастрофы.

– Я рад, что вы не клеймите меня самозванным прорицателем или паникером, Матвей Матвеевич, – спокойно ответил я, глядя прямо в глаза старику. – Я ведь не предсказываю будущее по какому-то мистическому чутью. Я просто умею считать, немного думаю головой и знаю достаточно примеров из истории, чтобы ясно видеть, к чему всё идет… У истории, господа, есть свои железные законы. И они нерушимы, какие бы указы ни подписывали в столицах.

– Для нас, если уж говорить как на духу и без обиды… нам нужно решать дела с Францией. И решать жестко. Ну не гоже это терпеть! – горячо и резонно заявил другой собеседник, купец Иван Порфирьевич Оловянишников.

Старый Пастухов посмотрел на Оловянишникова с явным неудовольствием. Мол, лезешь поперек батьки в пекло, выскочка малолетняя. Хотя «малолетнему» Ивану Порфирьевичу на вид было лет двадцать пять, одет он был по более современной моде. И не выглядел глупцом. Скорее таким вот… суетливым что-ли. Словно бы времяпровождение на балу в тягость молодому купцу. Дела стоят, он стоит… и денег стоянием не заработать.

– Француз наше зерно, пеньку да лен не покупает, ему без надобности! А англы всё подчистую скупали, золотом платили! – не унимался Оловянишников, нервно теребя пуговицу. – Разоряют нас эти союзы!

– Господа, – я позволил себе легкую улыбку и чуть понизил голос, чтобы нас не услышали посторонние. – Оставим высокую политику государям. У меня к вам будут сугубо деловые предложения. Не откажете после выслушать?

При слове «деловые» купчины мгновенно преобразились. Вся грусть по судьбам родины разом слетела с их лиц, уступив место холодному, настороженному прагматизму. Они, наверное, до этой секунды думали, что я тут с ними лясы точу исключительно по доброте душевной, выказывая уважение. Может, отчасти и по доброте. Но и по делу тоже. Коммерция иллюзий не терпит.

– Изнова зерно с поместья продать желаете в обход казны? – тут же пошел в наступление Оловянишников, демонстрируя свою осведомленность. – Так землицы-то у вас, барин, почитай что и нет. Знаем мы ваши обороты. И зерна не будет. Кто-то, кому уже отказали, попросили вас обраться к нам?

– Ни зерно, ни пеньку со льном я вам продавать не собираюсь, – отрезал я.

– Мед, стало быть? Воск? – не унимался хваткий Иван Порфирьевич, под тяжелое, неодобрительное качание головой старика Пастухова, которому эта юношеская торопливость претила.

– А вот с медом, коли интерес есть, я вам потом отдельно подскажу, что да как можно сладить на пасеках, дабы добывать его втрое больше прежнего. Но сейчас другие дела у меня к вам будут, господа, – я выдержал паузу, заставляя их подобраться. – Хотел я попробовать с вашими капиталами одно новое оружие в серию пустить.

Купцы замерли. В глазах их читалось искреннее недоумение. Оружие… Да отродясь они таких дел не вели! Зачем им, солидным людям, менять уже давно освоенные, прибыльные ниши в экономике? Да и как оружие делать-то? Разве на это не нужно отдельное разрешение?

Но, с другой же стороны… В их головах с бешеной скоростью защелкали костяшки невидимых счетов. Если война с французом точно будет, а она будет, то открываются возможности очень даже лихо провернуть дела. Купить или произвести ружья сейчас, к примеру, да продавать казне в два, а то и в три раза дороже, когда грянет гром и государству припечет. Золотая жила!

Пастухов крякнул, разгладил бороду и, оттеснив плечом молодого Оловянишникова, веско произнес:

– Вот что я вам скажу, господин Дьячков… Приходите-ка вы ко мне завтра на обед. Накормим вас как следует, стерлядочку подадут, пироги, чайком побалуемся. Там, в тишине, да в кабинете, и погутарим обстоятельно, что к чему. Неча такие сурьезные разговоры в эдаком балагане говорить, – он обвел презрительным взглядом порхающих по залу дворян, – да еще и опосля выпитого французского вина. Разум ясный нужон. Жду завтра в полдень.

– Господа, – к нам подошла Настя.

Она изобразила книксен, посмотрела исподлобья, стрельнула своими пронзительными глазками. Вот же ведьмочка. А купечество поплыло. Они тут без своих жен, явно провожают взглядами многих дворянок. А тут лучшая из них.

– Вот, дорогая, нас пригласили на обед, – сказал я, потом обратился ко всем купцам разом: – господа, был рад поговорить. Выйдет продолжить нашу беседу, буду рад.

Оставив пока в покое купцов. У них теперь есть о чем «погутарить», я направился через зал к полковнику Лавешникову.

– Любовь моя. Понимаешь же, что мне нужно решить многие вопросы? – спросил я Настю, взяв ее за руку.

– Я буду нема, словно рыба, – улыбнулась она. – Или нет… Занимайся делами. А ко мне подойдет Аркадий Игнатьевич. Ты не против?

– Нет, не против. Ты умная дама, глупостей не наделаешь. А в остальном… – я посмотрел прямо в глаза своей будущей жене. – Мы должны доверять друг другу. Без этого нельзя.

Вот сейчас бы прильнуть к ее губам, но общество осудит. То общество, где мужчины уже завтра могут вернуться в свои поместья и там париться в бане с десятком девиц… Но осудит.

Мне было жизненно необходимо, чтобы хоть кто-то из авторитетных, уважаемых в обществе людей немедленно, публично поддержал мои начинания. Я был почти уверен, что свои сколько-то рублей принц Георг даст на Фонд. Но он сделает это с усмешкой, всем своим вальяжным видом демонстрируя свету, что он не столько жертвует серьезные деньги на святое дело, сколько играет в забавную, снисходительную шутку с местным чудаком.

А мне, кроме венценосного покровителя, нужны были те, кто даст деньги искренне. И потянет за собой остальных.

По пути я бросил короткий взгляд в сторону окон. Там неподалеку моя Анастасия весьма весело, с оживленной улыбкой общалась с молодым Аркадием Игнатьевичем. Быстро же мой секундант и товарищ подошел к Насте.

Обычного жениха это могло бы насторожить или даже уколоть ревностью, но я лишь холодно зафиксировал этот факт в уме. Я был уже достаточно уверен в Насте и считал, что никаких проблем или ударов в спину с этой стороны последовать не должно.

Девочка умна и знает цену своему положению. А если вдруг я каким-то образом катастрофически ошибся, неправильно расценил характер и отношение к себе моей будущей жены – что ж, лучше разочароваться сейчас, на берегу, чем потом кусать локти, будучи связанным венцом.

– Господин полковник, – подойдя к старшему Ловишникову, я не стал разводить политесы и ударил сходу. – Вы поддержите меня перед обществом, если прямо сейчас прозвучит то, что я основываю Общество вспомоществования русской армии и флоту?

Старый служака удивленно приподнял густые брови.

– Расскажите толком, что вы имеете в виду, сударь! И об этом ли вы сейчас так долго и таинственно шептались с генерал-губернатором? Одобрил ли Его Высочество вашу затею? Что это за зверь такой, Общество такое?

Я кивнул и предельно кратко, по-военному четко, без лишней лирики, словно зачитывал рапорт вышестоящему командованию, поведал ему суть создаваемого фонда и свои планы на закупку экипировки.

– Понимаете ли вы, – полковник нахмурился, глядя на меня со смесью уважения и сомнения, – что ваша нынешняя, скажем так, скандальная репутация в обществе категорически не соответствует тому масштабному и чистому делу, за которое вы хотите взяться? Вам не поверят. Решат, что это афера.

Это был закономерный, правильный вопрос от умного человека.

– Да, понимаю, – жестко ответил я. – Но вы сами сегодня пробовали в деле те штуцеры и те новые пули, которые, клянусь вам, способны изменить ход любого сражения. Готов ли я рискнуть своим и без того шатким именем ради того, чтобы эти винтовки оказались в войсках? Ради величия государя и спасения Отечества – да, готов! Но у меня есть встречный вопрос. Могу ли я просить вас о том, чтобы вы, руководствуясь исключительно теми же высокими порывами, согласились выступить главным и постоянным ревизором этого Общества? Тем самым неподкупным человеком, который будет лично проверять каждую копейку и публично удостоверять, куда расходуются собранные средства?