Текст книги "Держава (том третий)"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Ну что ж, пожелаю вам по русскому обычаю счастливого пути, – выбрав из обширной коллекции весёлую маску с обаятельной улыбкой, подумал: «Ведь советовал царю… Так нет… В результате – полнейший провал».

Рузвельт, которого такой расклад совершенно не устраивал, купился на дипломатическую игру, и принялся убеждать обе стороны продолжить переговоры.

Умница Комура, внутренне блаженствуя, дал согласие не уезжать: «Уверен, что западные друзья и Америка не позволят Японии пожать слишком большие лавры. Америке абсолютно не нужна сильная Япония, как до этого – сильная Россия», – оценивал он позицию союзников в русско–японской войне.

Витте заметался, словно находился на тонущем корабле, посылая в министерство иностранных дел и императору тревожно–трусливые телеграммы: «По нашему мнению, было бы удобно отдать весь Сахалин».

«Если так, то дальнейшие переговоры станут совершенно бессмысленны», – отвечал государь.

После возобновления переговоров и твёрдой позиции Японии, Витте вновь запаниковал: «Нельзя отвергать и уступку Сахалина, и возвращения военных расходов», – настаивал он.

На него даже не повлияло то, что прибывший в Портсмут военно–морской агент капитан Русин сообщил, что настроение в русской армии бодрое и на мир она не рассчитывает.

«Что понимает в политике этот капитанишка?» – бомбардировал телеграммами министерство иностранных дел по мере совещаний с Комурой: «Если мы категорически отказались от уплаты военного вознаграждения, за исключением уплаты за военнопленных, но приняли бы во внимание фактическое положение дела относительно Сахалина, то тогда в случае отказа Японии – что, по моему мнению, представляется почти несомненным – мы останемся правы в глазах общественного мнения».

«Ну вот, выбил всё–таки согласие уплаты денег на содержание военнопленных, а это, суть, завуалированная контрибуция», – расстроился государь.

Переговоры явно начинали его утомлять и особенно давление Витте.

– Его императорское величество не изволил согласиться на сделанные Японией предложения, – жаловался Сергей Юльевич российскому послу в Америке и своему помощнику, барону Розену.

Мнение Рузвельта постепенно склонялось в сторону России, и он всячески давил на Комуру, весьма его этим потешая.

«Всё упирается в два основных вопроса, – телеграфировал царю Витте, – в Сахалин и контрибуцию. С контрибуцией мы, практически, решили – выплатим 46 миллионов рублей за содержание военнопленных… Но может вы, ваше величество, всё же соизволите согласиться на уступку Японии хотя бы половины Сахалина».

И Николай уступил.

13 августа Витте пригласил упрямого Комуру на частную встречу, где проинформировал, что японцы получат южную часть Сахалина.

– Будем думать, Сергей Юльевич, – привычно улыбнулся и поклонился Комура.

15 августа японское правительство решило, пока не поздно, соглашаться на условия России: «Заключайте договор, – получил Комура телеграмму из Токио. – В сложившейся финансовой ситуации Японии необходим мир».

В ночь на 16 августа российская делегация получила императорскую резолюцию: «Пошлите Витте моё приказание завтра, во всяком случае, закончить переговоры. Я предпочитаю продолжать войну, нежели дожидаться милостивых уступок со стороны Японии».

На заседании Витте сидел как в воду опущенный, и нервно комкал в ладонях какой–то листок: «Следовало отдавать Сахалин… Из–за какого–то ненужного России островка сорвутся мирные переговоры», – зачитал японской делегации последнюю волю государя.

В совещательной комнате наступила тишина, нарушаемая лишь слабым хрустом мнущейся в ладонях Витте бумаги.

Розен нервно курил сигару.

Японцы, загадочные, как божки на рисунках, хранили молчание.

И в этой тишине, почти не нарушив её, неслышно поднялся Комура и тихо произнёс:

– Господа! – присутствующие затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово. – Японское правительство, стремясь к восстановлению мира и к успешному окончанию переговоров, согласно на русское предложение о разделении Сахалина на две части без денежного вознаграждения.

Витте, краснея лицом и дрожа ногами, заикаясь, заявил:

– Я рад согласию японской стороны. Линия демаркации будет проходить по…, – поднёс к глазам не измятый – тот был уже в урне, а свежий гладкий, исписанный каллиграфическим почерком лист, – … пятьдесят градусов северной широты: «Написали бы – параллели, – с облегчением подумал он, чувствуя, как в душе поднимается радость от законченных, практически, переговоров. – Всё у них градусы на уме… И не сорок, а аж пятьдесят. Крепко в голову ударит и надолго запомнится», – пожав руку Комуре, вышел к ожидающей прессе.

Глядя на его красное довольное лицо и ослепительную «японскую» улыбку, все поняли – мир заключён, и услышали:

– Ну, господа, мир, поздравляю, японцы уступили во всём.

«Это ещё вопрос – кто кому уступил», – вышел следом Комура.

Август Максим Акимович проводил в Красносельском лагере. Просматривая газеты – не поверил своим глазам: «23 августа заключён Портсмутский мир. Россия признала за Японией преобладающие интересы в Корее. Уступила права на аренду Квантунского полуострова с Порт—Артуром и Дальним. Передала южную ветку Маньчжурской железной дороги со всем имуществом. И половину Сахалина». – Да что же это? При отмобилизованной полумиллионной армии и двух тысячах пушек вот просто так отдать врагу победу? Обескровленному уже врагу. И к чему тогда произносились слова: Не отдадим ни пяди русской земли», – засобирался в Петербург.

В столице встретился с генералом Драгомировым.

– Михаил Иванович… Донесли, что вы плохо себя чувствуете и лечитесь горилкой в Конотопе.

– Когда тут болеть. Страшные дела творятся у нас в государстве Российском, – пожали друг другу руки генералы.

– Михаил Иванович, милости прошу ко мне на пироги…

– Троцкий ещё будет? – улыбнулся старый вояка.

– Никак нет, ваше превосходительство. Шустов…

И видя, как от удивления генеральские брови поползли вверх, добавил:

– Коньяк. Не повредит здоровью такой собеседник?

– Як конь! Это я о себе, – засмеялся Драгомиров.

Уютно расположившись в кабинете, неспешно выпивали, и так же неспешно вели степенную беседу.

– Вот что граф Полусахалинский натворил, – закусив первую рюмку и отдышавшись, произнёс Драгомиров, насмешив хозяина.

– Эко вы ловко определение человеку дать можете, Михайло Иванович, – вытер выступившие от смеха слёзы Рубанов. – Зато графом стал… Руки императору, говорят, до локтей измусолил от счастья. Как же. Жидовка его графиней станет теперь.

– Такое у меня предчувствие, друг ты мой Максим Акимович, что последний раз с тобой выпиваем, – невесело улыбнувшись, разлил по рюмкам коньяк Драгомиров.

– Что, хотите завязочку завязать на шее? Так у вас там орден висит, – тоже невесело хохотнул Рубанов, прекрасно понимая, о чём говорит старый генерал.

– Давай, Максим Акимович, за дружбу, – поднял на уровень глаз рюмку Драгомиров и сквозь коньяк глядел на расплывающиеся контуры лица товарища. – И за добрую память, – остановил хотевшего что–то сказать Рубанова. – Армия наша крепка морально и физически, – перекрестился на икону. – Один из моих учеников, начальник штаба крупного подразделения в Маньчжурии сообщил, что мир там восприняли, мягко сказать, без энтузиазма. Поскольку, располагающиеся на Сыпингайских позициях войска глубоко эшелонированы и имеют в резерве более половины армейского состава, что предохраняет от неожиданного нападения врага, и обещает большие возможности в будущем наступлении. Хотя, какое с дедушкой Линевичем наступление? Грел бы старческие косточки на печке, так нет, армией руководить согласился. Старый чёрт. Армия сейчас омолодила свой состав и значительно усилилась технически: артиллерией, пулемётами, беспроволочным телеграфом. Фланги надёжно прикрыты… Воюй – не хочу! – не забыл наполнить рюмку. – А главное, не сломлен, в отличие от японской, дух Маньчжурской армии. Нас ждала только победа! Но Витя, по моему разумению, дезинформировал государя о ходе переговоров и убедил пойти на уступки японо–американскому шантажу. Поначалу уступил арендные права на Порт—Артур и Дальний. Южно–маньчжурскую железную дорогу от Порт—Артура до этого, как его, – пощёлкал пальцами, – Чанчуня. А также, все каменноугольные копи, принадлежащие этой дороге для её снабжения. За каким–то чёртом отвалил половину Сахалина с прилегающими островами… А ведь ему, для сохранения в руках России острова, достаточно было указать на финансовую невозможность Японии продолжать войну. На наращивание наших сил и на обескровленную японскую армию. И всё! Сахалин остался бы за нами целиком.

– А ещё лучше, Михаил Иванович, было бы и вовсе не заключать этот позорный мир, – разлил по рюмкам остатки коньяка Рубанов. – Скоро моё генерал–адьютантское дежурство… Подам государю рапорт об отставке со всех постов, – залпом выпил рюмку, до глубины души поразив свои решением товарища.

– Как в отставку? – оторопел тот.

– Обыкновенно! Выражу свой протест заключением этого позорного мира.

– Максим Акимович, одумайтесь, – от волнения даже перешёл на «вы» Драгомиров. – У государя почти не осталось верных людей. Я скоро уйду навсегда… И вы от него уходите. С кем он останется?

– Из Маньчжурии вскоре толпа генералов приедет. Выберет нового генерал–адьютанта.

– Да с этими генералами России лет двадцать пять не следует войны вести… Пока новые им на смену не придут. Военачальники, проигравшие одну войну, никогда не выиграют другую. В России много талантливых людей – учёных, писателей, музыкантов, а вот талантливых генералов в этот исторический период Бог России не дал. Сплошные посредственности, совершенно не понимающие солдата. И дорожащие не престижем России, а престижем своей карьеры…

Но Рубанова переубедить не сумел.

Заступив на генерал–адьютантское дежурство, с заранее написанным рапортом, он направился в кабинет государя.

В приёмной, из посетителей, находился лишь один человек – бывший адъютант великого князя Сергея Александровича, Джунковский.

– Здравствуйте, Максим Акимович, – поднявшись из кресла, по–военному коротко поклонился и протянул руку.

– Владимир Фёдорович, рад вас видеть, – пожал протянутую руку. – И уже полковник. Поздравляю. Какими судьбами здесь?

– Получил назначение на должность московского вице–губернатора и чин флигель–адьютанта. Прибыл благодарить его величество.

– Ещё раз от души поздравляю, – прошёл в кабинет Рубанов.

Поздоровавшись с императором, Максим Акимович решил брать «быка за рога», как в пословице говорится.

«Сразу не решусь подать рапорт, после могу и передумать», – протянув рапорт уверенно произнёс:

– Ваше величество. Прошу принять мою отставку.

Направившийся было глянуть в окно Николай замер и растерянно повернулся к генерал–адьютанту, думая, что ослышался.

– Да с чего, Максим Акимович? Какая отставка? – потерянно бормотал Николай, напоминая своим видом не самодержца, а преподавателя гимназии, потрясённого нерадивым поведением лучшего ранее ученика.

– Ваше величество, – жалея в душе императора, продолжил Рубанов, – как и все мои предки, жизнь положу за Бога, Царя и Отечество… Простите меня. Я не смею так говорить, но вы заключили позорный мир с практически разбитым врагом, проигравшим уже войну… Потому служить вам более не могу…

– Рубанов! Вы забываетесь, – дрожа голосом, совсем не властно вскрикнул государь, и газа его сделались беззащитными, как у ребёнка.

– Простите, ваше величество, – поклонился императору, страдая от жалости к нему. – Я принял РЕШЕНИЕ. Можете заключить меня в Петропавловскую крепость, но служить отныне не считаю возможным. Не стану афишировать в обществе причину отставки, которую, надеюсь, вы мне дадите.

– Какая Петропавловская крепость, Максим Акимович, какая отставка, – подошёл, наконец, к окну Николай. – Вы устали… На вас, старого боевого генерала, отрицательно повлияла эта несчастная война… У меня мало верных людей, а внутренние враги России поднимают голову, – нервно подошёл к столу, и, нарушив порядок, вытащил из кипы какой–то листок. – Полюбуйтесь, – помахал им, будто отгоняя мух. – Трепов прислал. Оказывается, на мель в шхерах Ларсмо сел пароход «Джон Крафтон». И был взорван злоумышленниками, дабы скрыть, что на нём переправляли в Россию оружие. Да в каком ещё количестве, – вновь помахал листком. – Полиция произвела поиск на островах, где его закопали, и в затопленном пароходе. Обнаружено и извлечено из воды, – сощурив глаза, прочёл: швейцарских винтовок «Веттфлей» 9670, штыков к ним 4000, револьверов «Веблей» 720. Патронов для винтовок 400000, для револьверов 122000. Взрывчатого желатину 190 пудов 2000 детонаторов. С таким вооружением свободно Петербург занять можно. Прав был Отто фон Бисмарк, когда сказал: «Держать чужие государства под угрозой революции стало уже довольно давно ремеслом Англии». Теперь этот тезис претворяет в жизнь Япония, опираясь на миллионы американского миллиардера Шиффа. Дошли сведения, что японское правительство решило наградить его орденом… Хотя у самих тоже начались беспорядки. Устраивайтесь в кресле и поговорим, – велел камердинеру принести в кабинет кофе.

– В приёмной флигель–адъютант Джунковский аудиенции дожидается.

– Подождёт полковник, – сделал маленький глоток из чашки Николай. – Японский народ привык, что страна идёт от победы к победе и находится на пике могущества. И вдруг – мирный договор, хотя успели взять только Сахалин и не дошли до Владивостока. Народ жертвовал своими детьми и достатком, а в результате, по его понятию – нуль. Даже нет военной контрибуции, и отдали половину завоёванного Сахалина. Это не Россия им отдала… Простые японцы считают, что это их страна отдала России половину их острова. То есть победа полностью перечёркнута дипломатами. Правительство запачкало славу великой страны и великой победы. Дабы угодить общественному мнению, император отправил в отставку министра иностранных дел Комуру. Но это не помогло. Начались беспорядки и при их подавлении – даже жертвы. Официально – 17 человек. Мне прислали переводы статей из японских газет, – взял со стола мелко исписанный лист. – Вот, к примеру, одни лишь названия «Откажись от мира, маньчжурская армия. Продолжай сражения». Это газета «Осака асахи симбун». Или даже «Начало государственного переворота», напечатала «Ёроду техо». И опять та же газета «Должны ли мы молча соглашаться?» «Плохо, плохо, плохо». «В нас всё больше ярости». Горожане пишут в газету: «Ради чего мы терпели горькую жизнь?» Рубанов, останьтесь хоть в Госсовете, – сникшим голосом попросил государь, неожиданно сменив тему.

«Видно, пока читал названия статей, думал о моём рапорте», – вновь пожалел Николая, и хотел было уступить, но неожиданно для себя произнёс:

– Простите, ваше величество… Со всех должностей… Я уеду в свою деревню…

– Да все решат, что я отправил вас в ссылку, – заволновался император.

– Я сам себя туда отправлю, – первым поднявшись, чем нарушил этикет, склонил голову перед монархом и чётко повернувшись, покинул кабинет.

К его удивлению, весть об отставке, супруга приняла спокойно и даже с плохо маскируемой радостью.

– Почаще видеться станем, – пряча в уголках рта улыбку, высказала своё мнение.

– Государь пока в раздумьях, но, полагаю, рапорт подпишет… А вот насчёт «видеться» – всё зависит от тебя, матушка. Я еду в Рубановку на охоту, надеюсь, и Глеб компанию составит.

– Какая деревня, милостивый государь? – возмутилась Ирина Аркадьевна. – В следующем месяце бабушкой стану, кто за внучком присмотрит? – счастливо зажмурила глаза.

– Мы к тому времени приедем.

– Нет, нет, нет! Была корпусихой, так теперь ещё деревенщиной стану… Сами, сударь, езжайте, – недовольно фыркнув, покинула мужнин кабинет.

«Ну, вот и славненько, – вынул из загашника початую бутылку коньяка. – Думал – раскричится насчёт юных сельских нимф, намеревающихся меня искусить… Это что же? – обиделся на жену. – За фавна меня уже не считает? Или какой там козлище нимфами занимался? Надо в багаж книгу греческих мифов положить. Ну и Куприна, может, осилю, – стал разглядывать набор ружей, думая, какие с собою взять. – «Чарльз Ланкастер» – снял со стены английскую двустволку. – Обязательно заберу. Проверена на охоте с государем. А вот прекрасная бельгийская одностволка работы оружейника Лекрерка. Произведена в Льеже, – прицелился в фикус. – Вещь! Ложе – орех. Затвор Веблея. Глебу подарю. А то вон как из–за Мерседеса мальчишка страдает. Бельгийцы – мастера! – опрокинул в себя рюмочку, занюхав стволом двустволки фирмы «Дефурни». – Из неё всегда мажу. Дома оставлю. Может, Аким поохотиться надумает. Да на кого? На кошек, разве что, – махнул вдогон ещё рюмочку, занюхав ружьём бельгийской фирмы «Лебо» и полюбовался роскошной гравировкой. – 750 рубчиков двустволочка стоит. Глебу весь год лямку тянуть за эти денежки. Немецкие ружья тоже хороши, – погладил приклад двустволки «Зауэр». – Чёткий бой и кучность дроби. А вот бескурковое ружьё «Коллат». Ценится надёжный затвор. Эту одностволку, переделанную из винтовки Бердана, Антипу подарю. Вышел в отставку подчистую, но уходить от меня не хочет. Да и я к нему привык. В Рубановку заберу, – отложив ружьё, стал думать, кого ещё следует взять с собой. – Здесь без супруги ничего не решишь», – направился советоваться с женой, и заодно поговорить с Глебом.

Сын с радостью согласился.

– Папа', какая прекрасная мысль пришла тебе в голову… Имею в виду не твою отставку, а вояж в Рубановку. Аким или на службе, или, надев вместо знаменитой гренадёрки, клетчатую кепочку, гоняет на авто. Один его полковник при мне высказался по этому поводу. Олег, став корнетом, уехал служить в Москву… Здесь совершенно нечего делать. Только водку пить. Да, маман?

– Коньяк, – поправил его Максим Акимович. – Хотя…

– А там свежий воздух, охота… перебил отца.

– Нимфы! – подсказал сыну, потрясая томом греческой мифологии, и обидчиво глянул на улыбнувшуюся супругу. – Да-а! Оне!

– Ой, Максим Акимович. Нимф вам заменят утки, или эти, как их, в речке плавают… Шелешпёры, – развеселила Глеба.

– Папа', чего ты взял мифологию, возьми лучше книгу Сабанеева «Охота и рыбалка».

После продолжительных споров с женой, та уступила ему одну из местных «нимф» – кухарку Марфу. А также «фавна» Антипа.

Герасима Васильевича оставила в Питере. К радости мадам Камиллы, лакея Аполлона – тоже. Навязывала мужу Пахомыча с Власычем, но от этих «фавнов» он сам отказался.

В боевом составе, вместе с Антипом и Марфой, отец и сын Рубановы выехали в деревню.

На станции уездного городишки, почти трезвый Ефим встретил господ, и с трудом сдерживая зевоту – вчера, отмечая приезд гостей, допоздна засиделись с безногим солдатом Веригиным, похватал чемоданы, самые тяжёлые оставив Антипу, и повёл приезжих за вокзал, где их ожидали ландо, коляска и телега для вещей.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – бодро отрапортовал инвалид, вытянувшись во фрунт.

– Здорово, Матвей Фёдорович, – уважительно поздоровался с ним генерал. – Экие протезы у тебя замечательные. Будто водочный штоф перевёрнутый, – похвалил конусные деревянные изделия. – Ну–ка, пройдись, братец, – доброжелательно оглядел продефилировавшего мимо него солдата. – И даже бадиком не пользуешься.

– Никак нет! Без него научился маршировать. По весне уездный лекарь привезли из самого губернского городу. Аккурат, как бабушка наша преставилась, – перекрестился на вокзал. – То исть – Богу душу отдала.

– Да-а, нянюшку жалко. Отписал мне эту весть Ермолай Матвеевич, – перекрестился в сторону высокой берёзы с жёлтой листвой.

– Доброго здоровья тебе, герой, – улыбнувшись, пожал инвалиду руку Рубанов–младший. – Мокшанский полк непобедим! Рассказывал мне брат про тебя.

Правивший коляской Гришка–косой такой уважительной беседы не удостоился.

Разместившись, тронулись в путь.

Набежала небольшая тучка, обрызгав путешественников мелким дождём.

– Красота! Зато пыли нет, – радовался всему генерал, любуясь окрестностями.

И даже расшатанный мостик не вывел его из себя.

– Га–га–га–ды–ы! – по–гусиному прогагакал своё мнение, рассмешив сына. – Ефим, в церковь сначала заедем. Отцу с дедом поклонимся и свечку за нянюшку поставим. Это куда возок с дороги съехал? – услышал крик Марфы и матюги Антипа.

– Его и прозвали – Гришка–косой, – философски ответил кучер, вновь насмешив Глеба.

После церкви, с ветерком прокатив по Рубановке, проехали под мокрой от дождя аркой, и Максим Акимович велел остановить ландо у корявой, тёмной от дождя акации, неизвестно зачем поклонившись памятнику конногвардейца.

На этот раз Глеб не засмеялся, а подойдя, погладил скульптуру.

Максим Акимович вздрогнул от удивления, увидев на каменных ступенях парадного подъезда маленького мальчишку – точную копию старшего сына в детстве.

«Привидится же», – поднялся по ступеням, столкнувшись с выскочившим из дверей старостой.

– Максим Акимович, – кинулся тот целовать генеральскую руку, попутно сумев пустить лицемерную слезу. – Как обрадовался, получив от вас телеграмму.

– Ну хватит, хватит руку мусолить, – добродушно заворчал Рубанов. – А что за мальчишка давеча здесь стоял?

– Да это Настасьин сынок. Вместо нянюшки вашей бабу к дому приставил. Убраться, сготовить что–нито…

– И без неё сготовим, – упёрла руки в бока Марфа. – Антип, чего встал, тащи вещи в дом, – решила назначить себя на место ключницы–домохозяйки.

– А вот и Настя, – кивком головы староста, и по–совместительству – волостной старшина, указал на высокую чернобровую женщину в кумачовом сарафане и белой кисейной рубахе.

Отец с сыном невольно залюбовались её свежим белым лицом и высокой грудью.

Когда, поклонившись приезжим, она стала подниматься вверх по лестнице, мужчины, затаив дыхание, наблюдали за игрой покачивающихся бёдер.

Перебросив заплетённую в две пряди косу за спину, она взяла за руку подбежавшего мальчишку, и они скрылись из глаз в одной из комнат барского дома.

– Хороша–а! – отчего–то застеснялся Максим Акимович, удивившись себе.

– Сударыня–барыня! – подтвердил сын.

– Баба – высший сорт, суперфлюс! – поставил свой диагноз староста. – И походка – словно маятник на часах. Серьёзна и недоступна. Сынишку до беспамятства любит и балует, чем может. Денисом паренька назвала. Шесть лет ужо дитяти, – пошёл впереди, указывая приготовленные гостям комнаты.

– Водки прикажете подать? – с безнадёгой в голосе, громко поинтересовался у господ Ефим.

– Геть отседова! Сперва самовар поставлю и поснедаем, – шуганула конюха Марфа. – Водовки ему, вишь, захотелось, – доставая привезённые припасы, ворчала она.

– Ох, красота и лепота, – потянулся Максим Акимович, растворяя затем балконную дверь, и с трудом удерживая её от порыва расшалившегося ветра, принёсшего в комнату влажность из сада и запах осени: «Кто охоты собачьей не любит, тот в себе душу заспит и погубит, – напрягшись, захлопнул дверь. – Чего–то Некрасов на ум пришёл?! – поразился он. – Думаю, что к удачной охоте. Только вот кроме рыжего пса, собак боле не имеется… Приобрету у кого из местных помещиков гончака либо борзую, – стал переодеваться в халат. – А мальчишка как на Акима в детстве похож, – вспомнил парнишку и задумчиво покачал головой. – Да дети – все друг на дружку похожи, – сделал вывод. – А мать его – красавица! Статная женщина. Эх, мне бы годков десяток скинуть… Или пяток хотя бы, – полюбовался садом за окном. – Теперь наше дело – охота!..»

– Самовар готов, ваше превосходительство, – по привычке щёлкнул каблуками Антип, прежде постучав в дверь. – Прикажете подавать?

– Подавайте, подавайте, сейчас будем с сыном.

В столовой весело горел камин, рисуя отблески огня на стене.

Над столом с пыхтящим самоваром ярко светила лампа с зелёным абажуром.

Марфа, недовольно косясь на молодую женщину, внесла с кухни испечённый пирог.

Настасья, опустив голову и глядя на скатерть, раскладывала тарелки, вилки и чашки.

Хлопнув дверью и чертыхнувшись, в столовую влетел Глеб и кинулся к камину греть руки.

– Не холодно, но ветер, – обращаясь к отцу, но глядя на Настю, громко сообщил прогноз погоды. – Даже замёрз, пока по саду прогулялся и конюшню осмотрел. Григорий Иванович Косой с Ефимом на совесть за лошадьми приглядывают, – услышал, как молодая женщина смешливо фыркнула.

«Чем, интересно, даму развеселил?» – направился к умывальнику ополоснуть руки. – Рыжий Трезор для знакомства облизал.

– Ну да, как мне – рыжий староста, – покивал головой, пока молодая женщина, ловко нарезав, раскладывала по тарелкам куски пирога. – А где ваш сынишка? – и, не дождавшись ответа, закончил, – пусть с нами ест. Скучно одному–то, без друзей–товарищей, – не заметил, как вспыхнув лицом, Настасья благодарно улыбнулась на его слова.

Глеб, нарушив заповеди мадам Светозарской, поскрёб пальцем затылок, потом почесал ухо и задумчиво глянул на даму.

Поймав мужской взгляд, она смутилась и стала разливать по чашкам заварку из цветасто крашенного фарфорового чайника.

– В деревне можно и с вареньем пить, – поджала губы вошедшая с подносом Марфа. – Настя наварила за лето.

– Ни я одна, помощницы были, – улыбнулась поварихе.

«Да вроде бы – ничё девка… Не наглая и скромная… Ни то что эта стервь – Камилка».

К обеду следующего дня один за другим прибывали гости.

Первым приехал ильинский помещик. Следом – чернавский барин с женой и дочерью. Последним прибыл предводитель уездного дворянства с супругой.

– Имею честь рекомендоваться, – самоваром пыхтел толстяк–предводитель, – местный землевладелец, титулярный советник Полстяной Зосима Миронович. Консерватор и патриот, ни то, что многие земцы, – мял руку генералу. – Когда Витя паковал чемоданы, в Америку ехать, я так и подумал, что Россию продаст, – затронул больную тему. – А это супружница моя, – спохватился, отступая на шаг, – Пелагея Харитоновна, – указал на худую женщину с высокой причёской. – Хранительница очага, – чуть подумав, добавил он.

Коснувшись губами дамской руки, Максим Акимович пригласил общество за стол, вспоминая, как же зовут соседских помещиков.

Те, думая, что давно знакомы, не представились.

– Мелкопоместные не решились к вам ехать, – после первой рюмки сообщил чернавский барин.

– А губернатор, видимо, прослышал, что в отставку подал, и решил не рисковать, – засмеялся Рубанов.

– В отставку выходите? – изумился ильинский помещик. – Вот славно. На охоту станем ездить, – обрадовался он. – А то ведь Тавелев Фадей Михалыч ни в какую не хочет, – кивнул на чернавского барина.

– Стар я стал – охотиться.

– Да и радикулит у батюшки, – отмела поползновения соседа бдительная супруга. – Доживёте, Севастьян Тарасович, до его летов – погляжу на вас, – ворчала она.

«Ага! – отметил для себя Рубанов–старший. – Чернавский – Тавелев, а ильинский – Севастьян Тарасович. Фамилию не назвали.

– А я вот охочусь – охочусь, но не худею, – прожевав, вздохнул предводитель.

– Как же вы похудеете, свет мой, коли перед охотой целую телегу с провизией наперёд посылаете, – аккуратно обгладывала куриное крылышко его супруга.

– Я пятерых волков самолично взял, – гордо выпятил жирную грудь.

– Да–да–да! – отложила обглоданное крылышко, аккуратно вытерев салфеткой губы. – Зайцы животики надорвали от смеха, прошлогоднюю вашу охоту вспоминая, – напропалую язвила Пелагея Харитоновна, поглядывая на супруга.

Аппетит у того, от насмешек, ничуть не уменьшился.

– Я‑то ещё что, а вот папаня мой в старые года какие своры держал… И-их! – мечтательно взвизгнул он. – До сотни собак… И борзых и гончих. Пойнтеров разных и сеттеров – терпеть не мог. Как и охоту на болоте.

– А сынок наоборот – как выпь на болоте сидит, – лениво отхлёбывала чай супруга. – Лучше бы музыкой увлеклись.

– Так я в честь твоей музыки собачек и назвал: Фагот и Флейта.

– А ещё двух сеттеров – Орало и Будилка…

– Это в честь ключницы, – выкрутился супруг. – Какие голоса у псов музыкальные были. Звонкие, да с заливом…

– Теперь жирного поесть, да с подливой, – оглядела необъятный супружеский живот. – Сам у стола, а спина в стену упирается.

«Правильно одну из собачек назвал», – подмигнул сыну Максим Акимович. – Настасья, подавай дамам кофе, а мы с господами в кабинете покурим и ружья поглядим.

– Погода сейчас прекрасная, – загремел стулом предводитель, – только на охоте и быть. Угощу вас скоро, Максим Акимович, вкусной охотой… Ох ты! – восхитился он, взяв двустволку. – «Чарльз Ланкастер». Знатное ружьецо.

– «Лебо» лучше, – прицелился через окно в сидящую на дереве ворону ильинский помещик. – А у меня простая бельгийка с фабрики Генри Пипера. И хотя стоит дешевле тульского куркового ружья, однако лупит кучно и точно.

– Курите, господа, – раскрыл коробку с сигарами Рубанов–старший и достал из ящика стола непочатую бутылку коньяка, подумав: «Здесь–то я от кого прячу? Сила привычки». – Вот шикарный «русский винчестер», – указал бутылкой на одностволку. – Рядом с ней «русский ремингтон». Ижевский фабрикант Петров выпускает.

– Наши ежели возьмутся – не хуже иностранных образцы получаются, – похвалил отечественных оружейников предводитель дворянства, отдуваясь и икая.

– Я раньше французскую двустволку любил, – с удовольствием оглядывал коллекцию оружия Фадей Михайлович. – Только с ней и охотился. Левый ствол чоковый – со специальным дульным сужением, – правый – обычный.

– Вы, господин Тавелев, азбуку не рассказывайте, – засопел предводитель. – Азбуку не хуже вашего изучили. Радикулит у вас! Мазали всё время из своего чохового, вот и стыдно ездить стало.

«От супруги сарказм вперемешку с иронией перенял, – отметил для себя Максим Акимович. – Я тоже от Ирины Аркадьевны ехидства поднабрался на полштофа», – глянул на сына.

Тот сидел в кресле и, как в детстве, переводил взгляд с одного говорящего на другого.

Волна отцовской нежности охватила Максима Акимовича. Захотелось подойти и погладить Глеба по голове или поцеловать: «Сколько потом колких разговоров в уезде будет, и сын разозлится – боевой поручик, как–никак, а не папенькин сынок».

– Ваше превосходительство, – обратился к нему чернавский помещик, – если не затруднит, расскажите, как с императором на охоту ездили… Сынок ваш, Аким Максимович, очень много о вас рассказывал…

И вновь волна нежности обдала сердце Рубанова–старшего – дети любят его и гордятся своим отцом.

Через пару дней Рубановы решились на охоту – уж больно Полстяной приглашал.

Утром Марфа с трудом растолкала барина:

– Максим Акимович, просыпайтесь. Вчерась велели будить сранья.

– Какого ещё сранья? – выпучил на Марфу глаза.

– И Антипку никак не добужусь. Намедни весь вечер с Ефимкой и Веригиным охоту обсуждали. А за главного у них – Гришка–косой был. Тот ещё стрелок, – развеселила барина.