Текст книги "Держава (том третий)"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Значит не книга, а дрянь, – пришёл к выводу Максим Акимович.

– Собрать все книги, да и сжечь, – улыбнулась ему супруга.

– Устав постовой и караульной службы можно оставить, – выглянул в окно узнать – под охраной ли Мерседес. – Пахомыч с Власычем болтают и курят на посту, но на месте, – порадовался за налаженную дисциплину. – То же, что ли, Куприна почитать, – раздумывал он.

– Конечно почитайте, мон шер, а то всё похождения Ната Пинкертона читаете.

– Неправда. Генералы увлекаются произведением Сергея Лабужского «В аду страстей», – удивил домочадцев и особенно жену. – А до этого столичный генералитет зачитывался эротическим опусом Камилла Лемонье «Жизнь в банях».

«Надо прочесть, – отметил для себя Глеб. – Отец плохому не научит».

– Папа', – хрустел печеньем Аким. – Боевые генералы Маньчжурской армии поголовно увлекались юмористически–фривольным сборником «Кушетка». А Куропаткин, вместо отчётов, штудировал повесть «Флирт», из серии «Пикантная библиотека».

– Откуда тебе известно? – не поверил отец.

– Ординарец его поведал, – врал и не краснел Аким.

– А это ничего, что рядом женщины? – остудила горячий литературный диспут Ирина Аркадьевна, направив разговор в русло приличия: – Ну и что там такого в «Поединке», если автора следует вызывать на дуэль?

– Мама', во–первых, главный герой подпоручик Ромашов – ни к чему не приспособленный идеалист… Этакий современный Манилов. Службу провалил. В женщинах запутался. Не было у него любви, а было жалкое чувство жалкого человека.

– Браво! – захлопала в ладоши Ольга.

– На армию и так все плюют. Убедился, приехав в Петербург. Поддержите нас, офицеров… Мы ведь жизнь за Россию отдаём, – горячился Глеб, не замечая с какой гордостью и любовью глядит на него отец. – А нам – по морде! И кто? свой же брат. Бывший офицер. Ну не пошла у тебя служба… Ну не сошёлся с людьми… Ну подал в отставку… Зачем оплёвывать – то, что кому–то дорого… Я вызову его на поединок. Нет, на дуэль.

– Горький тоже Куприна похвалил, – сумела вставить Ольга.

– Этот певец босяков?! Великий авторитет, тоже мне. Нам бы этого нытика Ромашова в Маньчжурскую армию… Да по тылам противника…

– Или в штыковую, – поддержал младшего старший брат.

– …Вот там бы проявил себя либо человеком, либо вошью… Кто–то из писателей сказал, что от русского офицера должно пахнуть удалью, коньяком и дорогим одеколоном… А не тоской и унынием… Сразу видно, что Куприн – озлобленный и нервозный человек, поддающийся чужому влиянию. Модно сейчас порочить и чернить армию – будет чернить… Денежки за это хорошие платят, и почёт от либералов. Любишь циркачей, евреев и животных – о них и пиши! А не восхваляй японских шпионов: рыцарей, настоящих мужчин, ни то, что наши вояки. Господа! – поднял чашку с чаем. – За Русских Императорских Офицеров. За Армию, господа!

– Хорошо сказано, сынок. Пройдёмте в мой кабинет, ребята, дело для вас имеется…

– Шустовское дело, – хихикнула Ирина Аркадьевна. – Может, он про себя написал эти строки, – заразилась настроением сына: «Что бы ты, Митенька, делал, если бы стал царём? – «А ни хрена бы не делал, сидел бы на завалинке и лузгал семечки, а кто мимо идёт – в морду!» – Извините за выражение.

– Мать, ты меня иногда поражаешь! – восхитился супруг.

Дни катились за днями – лето имеет свойство быстро заканчиваться, и Глеб затосковал от безделья.

Единственным развлечением стала поездка в Москву, дабы оформить трёхмесячный, до 1‑го ноября, отпуск по ранению.

У Натали тяжело болел отец, и времени на Глеба не оставалось. Из сестёр милосердия она уволилась, занимаясь лишь уходом за Константином Александровичем.

В Питере тоже одолевала скучища. Олег до 6 августа отбыл в Красносельский лагерь. Брат с Ольгой медовый месяц проводили, гоняя на авто.

В придачу ко всему, по ночам страдал бессонницей. Покрутившись с боку на бок, вставал и, шлёпая зелёными туфлями с красными помпонами – клюква, принимал на грудь стопарь заныканной с вечера водки.

«Если не спится, то можно спиться…» – придумал афоризм.

С утра, надев белый китель с орденами, решил прокатиться в пролётке, послав за оной Аполлона: «Поедешь с Архипом Александровичем, так мама' начнёт у него выведывать, где были и с кем встречались… Тормозили ли возле ресторации… Пусть мучается от тайны, покрытой мраком кожаного верха пролётки».

Накатавшись, за два квартала от дома отпустил извозчика, и не спеша, поматывая «клюквой» на рукояти шашки, пошёл пешком, дабы размять ноги.

Народа почти не было, кроме идущей на встречу темноволосой женщины в фетровой шляпе с поднятой вуалькой и в сером длинном пальто.

«Тепло, а она в пальто», – не успел подумать Глеб, как заметил револьвер в медленно поднимающейся руке.

«Ненавижу.., – шептала женщина, глядя на офицера в белом кителе с орденами. – Ненавижу.., – любовалась синими глазами мужчины. – Это Россия… Это её Бог… Убью его, не станет и России», – шептала чёрная женщина, поднимая дрожащей рукой револьвер.

Глеб остановился и спокойно, не понимая ещё, что может быть убит, поклонился, рассматривая эту худенькую, в очках, то ли курсистку, то ли гимназистку с короткими, чуть вьющимися чёрными волосами, чёрными глазами за круглой оправой очков, и отчего–то улыбнулся, глядя на прыгающий в её руке чёрный зрачок нагана.

Чтоб револьвер не дрожал, она обхватила рукоять другой рукой и целилась в лоб, но её смущали добрые синие глаза.

Улыбаясь, Глеб смотрел то на чёрный зрачок нагана, то на чёрные, бессмысленные как смерть, зрачки этой женщины.

Тонкая полосочка бесцветных губ что–то шептала, и ему послышалось: «Россия…», – а в руках трясся револьвер.

Он стоял неподвижно, глядел на неё синими глазами и улыбался.

– Ненавижу! – вскрикнула она нажав на курок, и закрыла глаза, вздрогнув от грохота выстрела. – Ненавижу! – увидела перед собой чуть побледневшее лицо, синие глаза и светлые, чуть колышущиеся от ветра волосы.

Пробитая пулей фуражка катилась по тротуару.

А он стоял и улыбался, глядя в чёрные её зрачки такими прекрасными синими глазами.

– Россия… Ненавижу.., – выронила револьвер и побежала от синих глаз, светлых волос и прекрасного, чуть бледного лица живого русского Бога.

Всю дальнейшую жизнь он снился ей по ночам… И мучаясь истомой, она шептала сквозь сон: «Ненавижу… Это Россия… Ненавижу…»

О происшествии Глеб не сказал даже брату, ни то, что родителям. Убрав подальше пробитую пулей фуражку, он выменял у Акима новую – за клетчатую спортсменскую кепочку, купленную для смеха.

– Видишь, в кого могут превратиться шофера, – тыкал в нос брату иностранным журналом «Мужские моды» с попом Гапоном на обложке. – Особое внимание обрати на его экстравагантный костюм ни то жокея, ни то автомобилиста: на шикарный клетчатый жёлто–зелёный пиджак и такую же как у тебя кепку с кнопкой и большим козырьком. Да плюс к этому брюки–гольф с полосатыми красно–белыми гетрами и оранжевые ботинки на толстенной каучуковой подошве. Крест заменила трость с серебряным набалдашником. Картина Репина «Превращение хохлацкого попа в женевского автомобилиста». Жаль, что питерские рабочие вместо парижского журнала «Мужские моды» выписывают русскую газету «Пироги и водка».

* * *

Бывший святой отец, а ныне борец с самодержавием, упивался свалившейся на него славой.

Бесчисленные статьи с крупными заголовками и его портретами, восторженные взоры прохожих. И что совсем уж компенсировало январский ужас – сыпавшиеся со всех сторон на банковский счёт «Фонда Гапона» денежки и их производное – женское обожание.

– Ох, Пётр Моисеевич, как корреспонденты утомили, – жаловался он, но счастливый вид говорил об обратном. – Накось, почитай перед сном литературный труд о моей судьбинушке, – совал Рутенбергу состряпанную английским журналюгой книжонку. – А вот и рецензия во французской газете на эти «Записки». «Удивительна судьба человека, за короткий срок прошедшего путь от сельского священника до революционного вождя огромной России», – наизусть протарабанил отрывок статьи своему товарищу. – Тута, оказывается, с большим почтением относятся «к палачам русской монархии». Так меня прозвали ещё в одной газете. Весьма солидной, – уточнил он.

Рутенберг промолчал, что недавно в одном из французских юмористических журналов видел карикатуру на Гапона с надписью: «Что–то он становится удивительно похож на Хлестакова – героя знаменитой русской комедии «Ревизор».

«Подложу журнальчик Гапону среди других газет, а то этот поп–расстрига начал утомлять хвастовством, алчностью, фиглярством и завышенными амбициями. Но лидер эсеров Чернов поставил задачу вовлечь попика в нашу партию…»

Через несколько дней навестив гостиничный номер «борца с самодержавием» с трудом сдержал смех, наблюдая, как вождь будущего восстания самозабвенно стреляет по мишени на дверце шкафа резиновыми липучими пулями из детского пистолета.

– Георгий Аполлонович, позвольте поинтересоваться, чем это вы изволите заниматься? Из детского возраста, вроде бы, успешно выбрались.

– Товарищ Мартын. Как тебе известно, скоро в России развернутся боевые действия и я должен метко стрелять, – прижмурив глаз, нажал на курок. – Попа–а–ал! Как видишь, твёрдость руки у меня необычайная, а точность прицела как у лучшего стрелка лейб–гвардии Павловского полка. Друг мой ситный, я дам тебе денег – купи мне левольверт–бульдо, чтоб мстить царским опричникам. Обещаешь? – схватил Рутенберга за рукав пиджака.

– Обещаю, – разжал тот цепкие пальцы, освободившись от захвата.

– Вчера ходил на встречу к этим, как их, эсдекам, – сильнее, чем стрельбой поразил Петра Моисеевича.

– К большевикам или меньшевикам? – сел в кресло, требовательно уставившись на Гапона.

– А чёрт их знает… К Ленину, в общем.

– Новое дело! – заволновался Рутенберг. – И как принял тебя?

– Не совсем доброжелательно, – стушевался бывший поп. – Продержал в приёмной чуть не до вечера и пригласил последним.

– И что ты ему сказал? – заинтересовался эсер.

– Перво–наперво представился: Я Гапон… И вот сижу весь день тут…

– А он? «У Владимира Ильича амбиций на десяток Гапонов наберётся».

– А он: «Чего вы хотите?» – «Как чего?» Сговориться о наших делах!» – «Каких таких «наших делах?» – Да ещё нехорошо так ухмыльнулся. То ли язвительно, то ли пренебрежительно. И эдак пальцы в проймы жилета – ширк, – с раздражением рассказывал Гапон: «Как каких? – говорю. – У нас их пропасть. Вагон и маленькая тележка». – «Ну, уж и пропасть с вагоном?» – нехорошо, едко так засмеялся, – отбросив детский пистолет, забегал по номеру. – Это мне!.. Самому ГАПОНУ осмелился дерзить и надо мной надсмехаться…

– Ну и чем аудиенция закончилась? – поторопил бывшего священника Пинхус Моисеевич.

– Да ничем. Похлопал меня по плечу, предложив, если что, обращаться в приёмную вот к нему, – тыкнул пальцем в секретаря и ушёл.

«Славненько, – обрадовался Рутенберг. – А то отобьют ещё эсдеки у нас священника… Чернов не похвалит».

У Гапона от славословий в газетах земным шаром кружилась голова, и он постепенно выходил из–под влияния своего эсеровского дружка: «Кто Я, и кто – он… Слон и Моська».

Из Женевы бывший священник переехал в Париж: «Вот где раздолье и жизнь. Не то, что в захолустной мещанской Женеве, под завязку набитой революционерами – будто снова в пересыльной тюрьме нахожусь…»

В столице Франции он тоже направо и налево раздавал интервью репортёрам, и даже был принят Жоресом[9]9
  Жан Жорес – руководитель правого крыла Французской социалистической партии, активный участник движения солидарности с российской революцией 1905–1907 г. г.


[Закрыть] и Вальяном[10]10
  Эдуард Мари Вальян – французский социалист, в прошлом член Исполнительной комиссии Парижской коммуны.


[Закрыть]

Не дремал и полковник Акаши, наблюдая за искусно созданным бумом вокруг нелепого попа–расстриги.

«Что ж, стоит и мне внести свою лепту в его возвеличивание, дабы эта марионетка ещё раз нанесла вред своей родине. Каких только уродов не рождает земля русская», – с удовольствием подумал он, велев обрабатывать зазнавшегося «спасителя отечества» молодой красивой даме, завербованной им ещё в Петербурге.

И конечно, как–то так получилось, что не совсем в фешенебельном ресторане, куда русский гвардейский офицер побрезговал бы зайти, прекрасная дама, проходя мимо пьяненького уже попа Гапона, «совершенно случайно» подтолкнула его, и он вылил полбокала вина на мотню штанов.

Штаны на этот раз, слава богу, были ни сиреневые в жёлтую полосочку, а нормального коричневого цвета, плохо гармонирующего с синим пиджаком и красной революционной жилеткой.

Дама долго извинялась на шести языках, и нежной ручкой с салфеткой промокала пятно.

Когда гапоновское лицо сравнялось по цвету с революционной жилеткой, она произнесла:

– Ах, я такая неловкая, право… Только приехала. Никого тут не знаю, и не успела даже номер в гостинице заказать.

– Отец Гапон. Э–э–э, Георгий Аполлонович, – сглотнул слюну расстрига, и хотел добавить: вождь мирового пролетариата.., но промолчал, вспомнив, что на эту роль претендует другой.

– Лариса Петровна, – воскликнула дама и чмокнула бывшего попа в лоб. – Я так мечтала встретиться с вами… и вот… судьба свела нас… С девятого января я стала ярой вашей поклонницей, – уселась на соседний стул. – Раньше была монархисткой, но вы перевернули моё мировоззрение… И теперь, вместе с вами я готова отдать жизнь и средства за освобождение трудового народа…

Разумеется, ночь они провели вместе…

Приехавший через неделю в Париж Рутенберг с трудом отыскал гостиницу, где поселился Георгий Аполлонович, зато номер нашёл очень быстро.

Поднявшись на нужный этаж, услышал громовое: «Реве-е та стогне-е Днипр широки–и–й».

– Папашка, – услышал, толкнув почему–то незапертую дверь, – заказ принесли.

– Моисеич! – обрадовался Гапон. – А мы с новым товарищем обсуждаем планы ликвидации самодержавия.

– Вижу! – буркнул раздосадованный Рутенберг.

– Мартын, дружище, ну не дуйся, – обнял гостя бывший поп. – Лучше познакомься. Это товарищ Лариса. Из очень богатой аристократической семьи. Имеет связи в высшем петербургском обществе. Калякает на всех европейских языках и даже балакает по–японски. Изучала химию в Оксфордском университете, а тут проходит стажировку.

– Вижу! – вновь буркнул Рутенберг.

– Да что ты заладил: вижу, вижу… А вот это ты видел? – помахал перед носом Рутенберга голубым листком и затем насильно впихнул ему в руку. – Полюбуйся… Чек на пятьдесят тысяч франков, – с удовлетворением заметил, как брови эсера от удивления полезли вверх. – С твоим Черновым я не сошёлся взглядами, как и с Лениным. Плюнь на них всех, и давай вместе делать революцию в России.

– С помощью вот этого револьвера системы «Веблей», что привёз тебе в подарок? – испугал Ларису Петровну, вытащив из баула пистолет.

– Это мне? – опешил Гапон. – Я всегда знал, что ты верный друг, – обнял и похлопал по спине Рутенберга. – Открою тебе тайну, – отмахнулся от чего–то хотевшей произнести дамы. – Один очень богатый филантроп предложил нам большие деньги на то, чтоб мы зафрахтовали пароход, загрузили его оружием и направили в Россию для вооружения рабочих. Ведь некоторые члены Собрания сношаются со мной посредством писем и телеграфных сообщений…

– Чего? – повертел чек и даже понюхал его Пинхус Моисеевич.

– Да подлинный, подлинный, – забрал и положил в карман голубой листок Гапон. – Могу сообщить тебе ещё одну важную новость.., – сделал артистическую паузу, подогревая интерес слушателя. – Питерский пролетариат проводит подписку по сбору средств мне на памятник.

– Чего? – протянул Гапону наган Рутенберг.

– Ты сегодня какой–то недалёкий и странный, – независимо уселся в кресло, и навёл на собеседника ствол бывший святой отец.

– Но–но! Заряжен, – предупредил его гость. – И не липучками, – уселся напротив, забросив ногу за ногу и закурив сигару.

– Ты не ослышался – прижизненный памятник. Ни одному царю, пока жив, не ставили. Рабочие помнят и уважают меня. И пишут, что им недостаёт лишь оружия, дабы сбросить прогнивший царский режим…

– Ну что ж, убедил, мсье Гапон, – поднялся из кресла Рутенберг. – Войду, как ты выражаешься, в сношение со своим руководством и прозондирую почву на вопрос помощи тебе в покупке оружия.

– Можешь сказать Чернову… Для усиления аргументации… Что зафрахтованный пароход называется «Джон Крафтон». Пусть проверит.

Проверял информацию сам Азеф.

– Чёрт его знает, этого расстригу, вроде не врёт. Предлагаю вложиться в его мероприятие, а Петра Моисеевича направить в Петербург, чтоб проконтролировал прибытие парохода и разгрузку оружия.

Спустя десять дней Рутенберг с надёжными документами выехал в Петербург, и на третий день был арестован и посажен в тюрьму.

Полиция сработала быстро и грамотно. Видно, по чьей–то наводке. Скорее всего – папаши Азефа.

* * *

Николай Второй с последних дней мая собирал бесконечные совещания по вопросу мира с Японией.

К его удивлению, после Цусимы в образованном обществе произошла парадоксальная вещь – мнение сместилось в сторону продолжения войны.

Зато в верхах случилось обратное. Даже дядюшка Владимир, прежде ратовавший за войну, вдруг заговорил о мире: «Теперь мы находимся в таком, если не отчаянном, то затруднительном положении, что нам важнее внутреннее благосостояние, чем победы. Необходимо немедленно сделать попытку к выяснению условий мира».

Сцепив кисти рук за спиной, Николай мерил шагами кабинет, размышляя о мирной инициативе Теодора Рузвельта, о мнениях дядюшки и Витте, ратующих за скорейший мир: «Но военные против. Из Маньчжурии докладывают, что японские срочнослужащие в большинстве выбыли из строя, а наспех обученные новобранцы воевать не хотят. У них нет прежней силы сопротивления и порыва наступать. Куропаткин приводит такой фактор, что в ходе стычек перед Сыпингайскими позициями начало расти число пленных японцев. Их воинственный фанатизм иссяк, а самурайский дух перешёл к русским войскам… Напишет же Алексей Николаевич. Куда же он русский армейский дух подевал? За всё время ни единой победы. Да и Линевич разочаровывает… Всё силы накапливает, – расцепил руки, помассировал затёкшие ладони и устроился в кресле: Вот и привычку взял, по кабинету бегать», – услышал стук в дверь и вошедший камердинер доложил, что все приглашённые на совещания лица прибыли.

Последним явился великий князь Владимир Александрович.

«Как я ненавижу эту большую политику, а Сергей Юльевич от неё без ума. Игрок! Временами даже гениальный. Если надо, пускает в ход цинизм и коварство, – глянул на председателя Комитета министров. – Одних пытается взять обаянием, других – должностями… Надевает то одну маску, то другую… А меня, чувствую, недолюбливает…»

– Начнём, господа, – тихо произнёс император, и собравшиеся сосредоточили на нём внимание. – Вернее – продолжим… Тема та же – мир или война. Как вы знаете, Япония условилась о поддержке мирных переговоров с Англией и Америкой. Это совещание должно стать последним, – не сильно припечатал ладонью о стол.

– Ваше величество, – поднялся из кресла Витте.

– Садитесь, Сергей Юльевич. Господа, – оглядел собравшихся сановников Николай. – Проведём совещание по–деловому. Речь держите, не вставая, чтоб не опрокидывать чернильницу с чернилами на карту, – саркастически глянул на дядюшку Володю. – Продолжайте, – благосклонно кивнул председателю Комитета министров.

– По моему мнению, России как воздух необходим мир. Я за прекращение войны. Говорю об этом прямо и без экивоков.

– Россия не побеждена на полях Маньчжурии, – возразил ему адмирал Дубасов. – Армия готова и, главное, хочет бороться дальше. Если заключим мир, офицеры нас не поймут, а солдаты могут взбунтоваться.., – насупившись, стал слушать великого князя Владимира.

– Полностью согласен с Сергеем Юльевичем, – зарычал тот гвардейским басом. – Но так же разделяю мнение адмирала Дубасова, – поразил племянника обычно прямолинейный, как штык, дядюшка. – Если понадобится, мы умрём как один, – на минуту задумался – чего сказал. – Но будет ли от этого польза России? Внутренний враг оказался намного мощнее внешнего, и прежде следует расправиться с ним… Со временем мы расколошматим и японезов… Но не сегодня. Необходимо немедленно, – произнёс по слогам, глядя на племянника. – Немедленно сделать попытку к выяснению условий мира. Я глубоко предан России, но считаю, что надо приступать к переговорам. И ежели условия будут неприемлемы, я первый пойду биться с врагом, и паду смертью храбрых, – разжалобив себя чуть не до слёз, достал из кармана сюртука платок и вытер вспотевший лоб.

«Ну вот! Теперь узнаю дядю Володю. Всё предельно ясно. России нужен мир».

Неожиданно великому князю возразил член Государственного совета генерал от инфантерии Рооп:

– Не могу согласиться с великим князем, что мир следует заключать немедленно. Это будет осознание своего бессилия. Для России оно не приемлемо. Наши войска отдохнули. Они свежи и готовы побеждать. – Я – за продолжение войны до победного конца, ваше величество, – хмуро уставился на костяшки пальцев, и поправил перстень на одном из них.

Эта решительность воевать и патриотизм поставили Владимира Александровича в неловкое положение.

– Неужели вы думаете, что я хочу унижения России, предлагая начать переговоры о мире, – вдохновился великий князь, видя, как утвердительно, поддерживая его, кивает головой Витте. – Не на посрамление или унижение я предлагаю идти, а на попытку узнать, на каких условиях мы будем говорить о прекращении неудачной для нас войны, – уже оправдываясь, глянул на Роопа, а затем на военного министра.

Тот принял этот взгляд за предложение выговориться и неожиданно для великого князя принял сторону генерала Роопа:

– При нынешних условиях кончать войну невозможно! – безапелляционно заявил он, поразившись себе: «По–моему, отставка обеспечена», – «закусил удила». – Это уронит престиж России и выведет её из состава великих держав. Следует продолжать войну и побеждать врага… Внутренний разлад не уляжется: «терять уже нечего». – Да, да, не уляжется, – загремел в полный голос, – если кончить войну без победы… Получаемые на мои вопросы комментарии говорят о желании армии продолжать борьбу с врагом для сохранения достоинства и военной чести России, – задохнулся от испытанного эмоционального напряжения и замолчал.

Воодушевлённый поддержкой военного министра слово взял член Госсовета генерал Рооп.

– Ваше величество, – по привычке встал и тут же уселся в кресло по взмаху царской ладони. – В вопросах о мире и войне необходимо считаться с мнением народа. По статье шестой Положения о Государственном совете, народ может привлекаться к суждению о войне и мире! И даже должен быть привлечён, – в волнении поправил кольцо на пальце. – Война успешна будет тогда, когда существует единодушие властей и народа. Переговоры о мире, полагаю, не улучшат внутреннего положения.., а усугубят его.

Витте хотел возразить, но сдержался, предоставив эту честь кому–нибудь другому.

Барон Фредерикс, видя напряжённые лица дяди и племянника, почувствовал, что разговор потёк ни по тому руслу, и счёл нужным высказать своё мнение.

Но мнение его было весьма завуалировано и толковалось в любую сторону:

– Я всей душой разделяю мысли генерал–адьютанта Сахарова и члена Госсовета генерала Роопа, что мир заключать не следует из–за ущемления престижа России.., – заметил мимолётно проскользнувшую гримасу неудовольствия на царском лице, и как опытный царедворец с большим стажем на придворной должности, понял, чего от него требуется, и тут же перешёл от логической стороны точки зрения к эмоциональной, но необходимой государю. – Однако, по моему глубокому убеждению, необходимо узнать, на каких условиях японцы готовы прекратить войну, – обрадовался, что Николай благожелательно глянул на него, и продолжил: – И ежели условия приемлемы и не сильно ущемляют интересы России, то следует заключать почётный мир.

– Каковы бы ни были условия мира, они, безусловно, разрушат престиж России, – заупрямился Рооп. – Это будет поражение, которое начнёт разъедать Россию… Народ, когда запасники разъедутся по деревням и весям, трудно будет удержать от мысли, что государственный режим недостаточно твёрд, и они захотят проверить его на прочность, что ещё более усугубит тяжёлое внутренне положение России.

– Эти бесконечные споры никогда не приведут нас к решению, – сломал красный карандаш, который нервно крутил пальцами, Николай. – Скажи–ка, дядя…

«Ведь недаром, Москва, спалённая пожаром, французу отдана?!» – мысленно продолжил Витте, с трудом скрыв усмешку.

– … если мы продолжим войну, сумеем ли победить?

– В течение года – несомненно, – растерялся Владимир Александрович.

– И много ли потребуется человеческих жертв с нашей стороны?

– При удачном раскладе – сто, при неудачном – двести тысяч человек.

– Господа! Решено! Не станем губить русские души… Начинаем мирные переговоры, – подвинул к себе исписанный лист и огрызком красного карандаша начертал размашистую подпись.

От предложения возглавить российскую делегацию на переговорах с Японией, отказались сначала посол в Париже, Нелидов, сославшись на некомпетентность в дальневосточных делах, а затем и посол в Риме Муравьёв.

«Господи! Кто бы знал, как не хочется назначать главным переговорщиком этого лиса – Витте… Но за него просит Фредерикс и дядя», – неохотно поставил подпись на подготовленной бумаге Николай.

14 июля 1905 года немецкий пароход с российской делегацией на борту покинул французский порт Шербур, направившись к берегам Северной Америки.

С неменьшими нервами происходил выбор переговорщиков и обсуждение условий мира и во властных структурах Японии.

Кабинет министров определился с требованиями и император Мацухито санкционировал их.

В следствие сложности миссии, выбор представителей стал трудной задачей для японского правительства. Премьер–министр Кацура просил императора назначить переговорщиком одного из ближайших своих советников – гэнро Ито.

– Более всего подошёл бы президент Тайного совета маркиз Ито. А помощником к нему – министр иностранных дел Комура.

Император хмурился и сосредоточенно молчал, размышляя над предложением премьер–министра. Ито всю войну являлся ближайшим советником, и отпускать его в Америку император не решался. Хороший совет – дорогого стоит!

Кацура черно–бурой лисицей вился вокруг гэнро, убеждая принять на себя миссию заключения мира.

Остальные четыре гэнро были против этого. Собрав Совет, они заявили Ито: «Не будет достойно мудреца терпеть критику, которую породит в народе заключение мира, в то время, как слава и честь победы достанутся Кацуре. Вы должны не ехать сами, а отправить на переговоры Кацуру и министра иностранных дел Комуру. Пусть они примут на себя гнев народа.

Премьер–министр нашёл уважительные причины, дабы отказаться от чести представлять Японию на переговорах в Портсмуте.

Официальная газета «Кампо» объявила о назначении Комуры и посла в США Тахакиры представителями страны на переговорах с Россией.

Император лично принял Комуру, подарил ему любимую свою табакерку и напутствовал словами: «Посвятите себя достойному выполнению миссии и сделайте всё возможное, чтобы восстановить мир на длительной основе. Вам предписывается проводить переговоры с Россией в соответствии со следующими пунктами. Абсолютно необходимые требования: первое – признание Россией полных прав Японии на свободу действий в Корее. Второе – вывод российских войск из Маньчжурии в оговорённые сроки, и вывод из региона наших войск в то же время. Дату вывода согласуете с полномочными представителями России. Третье – передача Россией Японии арендованной части полуострова Ляодун и железной дороги между Харбином и Порт—Артуром. Если вы заключите с Россией договор лишь по этим требованиям, я приду вас встречать на причал даже один, без возмущённого народа. Если не добьётесь от русских выполнения главных трёх пунктов, то знаете, что делать, – кивнул на поднос с блестящим мечом. – Есть ещё и относительно важные требования: первое – возмещение Россией военных расходов. То есть – контрибуция. Второе – передача нам всех военных судов, укрывшихся в нейтральных гаванях. Третье – передача Сахалина и близлежащих островов. Хотя бы частично. Хватило бы и части Сахалина. Четвёртое – предоставление Россией Японии прав на ловлю рыбы вдоль побережья Приморья. Все эти пункты будете добиваться в том случае, если это позволят обстоятельства. Ну и дополнительные требования. Первое – ограничение военно–морской мощи России на Дальнем Востоке. Второе – превращение Владивостока в чисто торговый порт путём разрушения там всех укреплений. Если выполните все эти требования, я уступлю вам свой трон, – очень либерально, на взгляд Комуры, пошутил император.

Только ступив на американскую землю, нетвёрдо ещё держась на ногах от многодневной качки, Витте с апломбом заявил обступившим его репортёрам:

– Господа, напишите в своих газетах, что Россия отнюдь не побеждена, а из принадлежащих ей земель японская армия заняла лишь Сахалин. Поэтому на большие уступки Япония пусть не рассчитывает.

«Ой, плачет по мне обряд сеппуку», – представил блестящий меч на подносе Комура. Сдерживая внутренний трепет, он изложил требования Японии и, чтоб прозондировать почву, сделал вид, что идёт ва–банк:

– Господа! Япония готова пойти на заключение мира лишь в случае выполнения всех заявленных требований.

Витте, держа марку, ответил:

– Япония сама развязала войну. Мы согласны заключить мир на приемлемых условиях. Можем пойти даже на то, чтобы разрешить ловить рыбу в русских территориальных водах, – очень обрадовал Комуру, – но никогда не согласимся отдать Сахалин и выплатить контрибуцию…

Однако внутренней уверенности в удачном исходе переговоров у него не было, и в панике он послал императору телеграмму: «В Америке… что касается Сахалина, то, по–видимому, общественное мнение склонно признать, раз мы имели несчастье потерять Сахалин и он, фактически, в руках японцев, то Япония имеет право на извлечение из этого факта соответствующей выгоды. Японии трудно будет отказаться от того, что приобретено успехами её флота».

«Как заюлил», – возмутился, читая телеграмму, Николай, и велел через министерство иностранных дел, от своего имени отправить Витте строгую телеграмму: «Сказано было – ни пяди земли и ни копейки денег на контрибуцию».

Получив царские указания, Витте стал более твёрд, хотя Комура и выбил из него согласие на все «абсолютно необходимые требования».

«От неприятного обряда я избавлен, и император придёт встречать на причал, – порадовался он, – а за остальные требования можно и поторговаться».

– Раз не хотите отдать Сахалин и выплатить контрибуцию, я не вижу необходимости продолжать начатые переговоры, и японская делегация отбывает на родину, – ослепительно, на тридцать два зуба, улыбнулся российским переговорщикам.

«Ведь советовал императору отдать Сахалин», – растерялся Витте, но как опытный царедворец не показал испуга, и, поднявшись из кресла на дрожащих, словно ступил на землю с трапа парохода, ногах, произнёс: