Текст книги "Держава (том второй)"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

____________________________________________

Новый 1904 год Аким собирался встречать не с друзьями в Питере, а с братом в Москве.

«Может и Натали снизойдёт до меня… Ежели не простит, то хоть станет общаться», – сам укладывал вещи в чемодан.

Вошедшая в комнату Ирина Аркадьевна с любовью глядела на сына. Зябко обхватив плечи руками, она вдруг с грустью поняла, что больше не нужна ему… Что если вдруг надумает поехать с ним, то сын расстроится и воспротивится этому: «Он, конечно, любит меня… Но стал взрослым и самостоятельным… У него своя жизнь и свои интересы, где уже мало места остаётся мне, его матери… И я буду только мешать ему в Москве, – ужасно захотелось курить. – Нет. Коли бросила, то не следует и начинать. Спасибо Максиму Горькому. Отучил…»

– Акимушка, когда же домой приедешь? – спросила у сына и, разъяв руки, хотела помочь ему с вещами.

– Мама, я сам. Приеду второго. Вчера в офицерском собрании выиграл у полковника Ряснянского в карты четыре выходных.

– Ты стал картёжником? – поразилась мать.

– В азартные игры на деньги у нас в офицерском собрании запрещено играть. Вот и играем на интерес. Не волнуйся, шашку не проиграю, – хохотнул Аким.

– Глебу передавай привет, – вздохнула Ирина Аркадьевна, – и поцелуй его за меня.

– Ага! Щас! – как говорит наш фельдфебель.

– Раньше ты поэтов цитировал, – улыбнулась мать.

– Так раньше я и фельдфебеля с Ряснянским не знал, – ответно улыбнулся сын. – А где отец?

– Сказал, что в штабе. Но, думаю, это кодовое название ресторана. Генерала Драгомирова, как ты знаешь, в прошлом месяце государь назначил членом Госсовета. Стар стал руководить Киевским военным округом, вот и отмечают новую должность.

– Должность «госсоветовского старца», как называет её Михаил Иванович, – пробормотал Аким, захлопывая чемодан.

– Годы.., – философски произнесла Ирина Аркадьевна. – Прожил долгую, насыщенную и интересную жизнь…

– Так он и сейчас живёт. Сама говоришь, в «штабе» с папа заседают… Не карту же Киевского военного округа там разглядывают.

– На этуалей старцы скорее всего глазеют, – улыбнулась мать.

Утро последнего дня 1903 года Аким встретил в Москве.

В 10 вечера, на лихаче, мчались с братом к дому Бутенёвых—Кусковых.

– Дмитрий Николаевич снял на ночь кабинет в ресторане «Яр». Там и встретим Новый год. У москвичей, оказывается, так принято. Дома в новогоднюю ночь не сидят.

– И Натали поедет, – обрадовался Аким, не заметив в темноте, как брат покраснел.

– Ну конечно. С трудом уговорил её, – ответил он. – Я у них часто обедаю. Завтракаю у себя в Собрании, а на обед к Бутенёвым. Вот и приехали…

Извозчик–зимовик резко остановил сани напротив подъезда, неподалёку от неповоротливой фигуры городового.

– Запишу! – солидно проинформировал его скучающий страж порядка.

«И запишет, статуй, – перепугался возчик. – Оштрахуют тады».

– Иван Силантьич… Это… С наступающим тебя новогодьем, – подлизнулся возчик.

– Да ладно, геншель, прощён, – миролюбиво забурчал городовой.

– В Питере «ваньки», а здесь «геншели», – хмыкнул Глеб. – Пойдём Веру Алексеевну с Константином Александровичем поздравим, – потащил брата в подъезд Глеб. – А ты здесь нас жди, – велел возчику.

Когда через полчаса вышли обратно, рядом с городовым стояли ещё одни сани.

– Молодец! – похвалил подбежавшего с докладом денщика Кусков. – Просторные сани раздобыл. Завтра весь день свободен, – подошёл к вытянувшемуся во фрунт городовому в заснеженном тулупе. – Силантьич, ты на посту сегодня? Эк, повезло тебе… Да ладно, ладно, не тянись… Вольно. Завтра после службы загляни ко мне… Поздравлю тебя с Новым годом. Замёрз? – разговорился, начавший уже отмечать праздник подполковник.

– Никак нет, ваше высокоблагородие. Мне и большой мороз нипочём, а нынче – тьфу. Не мороз, а морозец. Вот когда Балканы переходил в шинелишке на рыбьем меху, да в худых сапогах, тады да-а. Зяб! А ныне в полушубке стою, да в валенках… А главное, некогда зябнуть… Потому как – служба-а…

– Ну, служи, служи Силантьич, – похлопал по плечу разговорчивого городового Кусков, видя, что компания разместилась в санях, и ждали только его.

Миновав Тверскую заставу, многие десятки саней выстроились в длинную вереницу и, скрипя полозьями, мчались по Петербургскому шоссе к загородным ресторанам «Яр» и «Стрельна».

Остановились среди множества саней у зубчатой стены.

– Вы меня не в Кремль привезли? – стал вылезать из саней Аким, но ответа не услышал.

Его брат метнулся к саням, где ехала Натали, и подал ей руку.

«Прыткий кавалерист», – пошёл вслед за четой Кусковых и Натали с братом к одноэтажному зданию, украшенному оригинальной башенкой.

– Какая красота, – воскликнула Натали, когда услужливый швейцар раскрыл дверь и, сняв одежду, они прошли в огромный белый зал, увешанный гирляндами разноцветных роз.

– Новогодняя ночь тонет в цветах… Смотрите, какое чудо, – указала на купол из роз под потолком зала Зинаида Александровна.

– И ёлка – красавица! – захлопала в ладоши Натали.

«Как ребёнок радуется», – залюбовался девушкой Аким.

– С наступающим Новым годом, господа, – подошёл к ним мужчина во фраке. – У вас стол зарезервирован или кабинет?

– И не просто кабинет… А Пушкинский кабинет, – важно ответил Кусков, на что метрдотель понятливо поклонился.

Зинаида Александровна смешливо фыркнула, наблюдая за мужем и фрачным мужчиной.

– Прошу следовать за мной, господа, – повёл тот их мимо тесно стоящих столиков, за многими из которых уже вовсю встречали Новогодье. – Сегодня уплотнились… Очень много желающих встретить праздник у нас, – по пути объяснял он, обращаясь в основном к Кускову. – Двести столиков и двадцать два кабинета забиты до отказа… В вашем, Пушкинском, вы уж простите, будут отмечать праздник первогильдийные купцы с жёнами. В тесноте, как говорится, да в веселье и радости. А я – главный распорядитель ресторана, Натрускин… Если что–то не понравится, обращайтесь ко мне, – провёл их в просторный кабинет с лепным карнизом, на котором виднелись красочные изображения героев пушкинских сказок и поэм.

«Как у нас в казарме, только со своей спецификой», – уселся за стол Аким, с любопытством разглядывая бюст поэта в переднем углу, и мраморные страницы, на которых золотыми буквами сияли пушкинские строфы.

– Сразу видно, что владелец ресторана – большой поклонник поэта, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Аким, собираясь отодвинуть стул и усадить на него Натали, устроившись рядом с ней, но его опередил Глеб.

С другой стороны от неё бухнулся на стул подполковник Кусков.

Акиму пришлось расположиться рядом с Зинаидой Александровной.

К столу лёгким галопом прискакал другой метрдотель, чином помладше, с двумя официантами по бокам.

– Они примут ваш заказ, господа, – ловким бегемотом упорхнул из помещения Натрускин.

– Что господа желают? – напополам склонился метрдотель, держа в одной руке блокнот, в другой карандаш, а официанты разложили красочные карты меню.

– Так, так, так, замечательно, сейчас сочиним меню – просмотрел карту Кусков.

Аким с Глебом глядели не в меню, а на Натали.

– Во–первых, водки, коньяка и шампанского, – только и успел высказать свою точку зрения на новогодний ужин Дмитрий Николаевич, как его супруга взяла власть в свои нежные руки:

– Будьте добры, запишите севрюжку барон. Затем судак бордолез.

– Куда лез? – спросил у старшего брата младший.

– В бордо. Вино такое французское или городишко, – развеселили Натали.

– На жаркое утку и по рябчику. Соленья не забудьте. Потом парфэ кофейное и суфле новрежен.

– А мне ростбиф с соусом тартар, – успел вставить подполковник.

– Пирожные, – высказала своё девичье мнение Натали.

– Нам с корнетом тоже по ростбифу, – дабы не подумали, что немой, негромко произнёс Аким.

– Нормальная русская кухня без французских прикрас, – произнесла Зинаида Александровна. – Ну и всякую закуску: икорку чёрную и красную, окорока, колбасы, сыр.., – и тут под предводительством Натрускина в кабинет ввалились первогильдийные купцы с супругами, сходу плюхнувшись за соседний стол.

– Здрасте всем господам–соседям, – произнёс необъятных размеров детина с такой же буйно–необъятной бородищей.

– Всех мамзелей с наступающим Новым годом, – поклонился Зинаиде Александровне с Натали его приятель с аккуратной бородкой и вполне приличного европейского вида.

«Делают вид, что они ближе нас к простому народу, – улыбнулся Кусков. – Ну–ну».

Супруги их пошевелили пальцами, чтоб соседские бабы оценили блеск бриллиантов.

– Что будете заказывать, ваши степенства? – в позе вопросительного знака обратился к купцам метрдотель, когда Натрускин ушёл.

– Тихо! – рыкнул на приятеля бородатый толстяк. – Я угощаю… Перво–наперво, напитки: водку, коньяк, шампанское…

Зинаида Александровна с улыбкой глянула на супруга.

Все внимательно слушали, что закажет их степенство.

– Почки по–русски, – стал загибать пальцы купец. – И не тычь мне в морду своей менюшкой. Сам знаю, что моему организму надоть, – сделал выговор официанту. – Бефстроганы с картофелем «Пушкин». Заливную белугу. Икры чёрной большую вазу. И головку телячью. Солонина с хреном в хозяйстве не помешает. Ну и расстегаев. Пирогов разных… А пока всё это ждём – колбас, сыров и окорок тащите. Про соленья у меня не забудьте, – рявкнул напоследок и, тяжело поднявшись, направился к бюсту Александра Сергеевича.

Его товарищ встал и двинулся следом, по пути поинтересовавшись у метрдотеля:

– Во сколько же, интересно, обошлись розы владельцу ресторана?

– Сумму сказать не могу, ибо коммерческая тайна. Но цветы господин Судаков заказал в Ницце. Сто тысяч бутонов. Целый вагон привезли.

– Передай господину Судакову, – протянул визитку с банкнотой метрдотелю, что я цветы достану дешевле. И вот ещё что, голубчик. Запиши – подать филе нике с крокетами и пом демеранш, – глянул на Зинаиду Александровну – знай, мол, наших, не одну свинину с хреном употребляем…

– Зиночка, он в тебя влюбился, – зашептал супруге развеселившийся офицер. – Или как там по ихнему.., втюрился, – развеселил жену.

Остановившись перед бюстом и раскачиваясь с носков на пятки, купчина медленно развязал галстук и не торопясь повязал на мраморную шею.

– Это кто же такой будет? – вопросил у приятеля.

– Как кто? – опешил тот. Это же сам Пушкин…

– Это в честь кого картошку назвали? – понятливо покивал огромной башкой.

– Нет, это тот самый, что на Тверском бульваре стоит.

– Точно, – сгрёб в охапку бороду первогильдиец. – А я думаю, где же его видел?.. А он тут в каких смыслах? – скрестил лапищи на необъятном животе.

– Как в каких? Гуливал здесь часто, вот и поставили для памяти, – словно ребёнку, терпеливо объяснял товарищу ситуацию с мраморной головой интеллигентный купчик.

Все без исключения присутствующие с интересом вслушивались в диалог.

– Ах, чтоб тебя… во дела, – опять схватился за бороду купчина. – Может, и нас когда поставят? – размечтался он.

Братья Рубановы переглянулись.

Натали прикрыла рот платочком.

Зинаида Александровна – ладошкой.

А Кусков с любопытством поинтересовался:

– Это за какие же заслуги?

– Поди, ваша благородия, не реже господина Пушкина по ресторанам ходим… А уж денег столько оставляем, что ему и не снилось, – повернулся спиной к сурово глянувшей на него супруге.

– Ирод! – громко произнесла она. – А мне божишься, что к Титу Панкратычу по делам ездишь.

– Цыц, курица, – возмутился бородач. – Не срамись перед народом, – отошёл от бюста к зеркалу на стене. – Мне не больно и надо тут стоять… Не жалаю, чтоб на меня кажинный боров галстук повязывал… Гликось, – метнулась в сторону его мысль, – скока зеркал и все исписаны.., – принялся чуть не по слогам читать надписи: «Маша, ангел, как не стыдно сердце взять и не отдать», – неожиданно для себя прослезился и, достав из кармана пиджака необъятный цветастый платок, вытер глаза, а затем смачно высморкался.

– Прямо в знамя московской биржи, – произнёс Аким, рассмешив компанию.

«Был здесь и прокутил 500 рублей», – убрал в карман платок бородатый и загоготал:

– Я вот нонче тыщу прокучу и запишу рядом с помощью бриллианта… Нет. Рядом не стану, – передумал он. – Рядом надпись: «Васька жулик…»» – А меня как раз Василием и нарекли тятька с матушкой…

– Как раз про тебя и написали, – засмеялась его супруга.

– Нехорошо ты смеёшься, Клава, – сделал ей замечание бородач: «Я был здесь пьяный!», – хмыкнул, прочтя следующую надпись.

– Ну, всё про тебя Пушкин записал, – захлебнулась смехом купчиха.

Через секунду её поддержала приятельница.

В большом зале заиграл оркестр, и в этот миг в кабинет длинной вереницей вошли официанты с фарфоровыми блюдами и подносами.

– У–у–х! – громоподобно брякнул в ладоши бородач, отчего один из официантов, вздрогнув, уронил с подноса тарелку с нарезкой.

– Пардон, пардон, – растерялся он.

– Да ладно… В честь чего музон? – налил полный бокал коньяка купчина.

– В честь шествия мухоморов, – вежливо ответил провинившийся официант.

– Ах, чтоб тебя, – поперхнувшись, облил бороду и рубаху дородный купец.

– Ряженые, – уточнил метрдотель, тайно показав официанту кулак. – А за ними бредут уже порядочно выпившие кузнечики… Чего от них ждать? Сначала в «Стрельне» выступали… Через полчаса Новый год, господа, – напомнил он. – Сегодня весьма интересная программа… Три хора: русский, венгерский и цыганский. А так же: первоклассные эквилибристы и знаменитая итальянская труппа гимнастов.

– О–о–о! – закатили глаза купчихи.

– Известный комик–иллюзионист Сарматов. Танцовщицы: сёстры Ортега—Компас, парижские этуали, госпожи Регина Парвиль и Жюли Виолетта.

– О–о–о! – вызывающе глядя на благоверную, быком проревел купчина.

– Исполнительницы романсов и лирических песен. До утра не соскучитесь, – пообещал метрдотель, совершенно не обратив внимания на взаимоотношения супругов.

– Да мы и так не соскучимся, – налил второй бокал коньяка дородный коммерсант. Первый стакан колом, а второй – соколом, – произнёс он, и мигом подтвердил купеческое слово.

В 12 ночи оркестр заиграл гимн и купцы, посшибав стулья, кинулись целовать жён.

Кусков, в избытке чувств, припал к губам супруги, а Аким, поднявшись, сделал шаг к Натали, надеясь коснуться губами хоть кончика пальца, но та уже протянула руку Глебу, который и припал к ней долгим поцелуем.

Обидевшись, Аким пошёл к выходу и, раскрыв дверь, прокомментировал:

– Дед Мороз тащит в неводе медведя, господа… А Снегурочка – зайца. С Новым Годом! – заорал он.

В большом зале творилось нечто невообразимое…

Бахали пробки из шампанского. Орали «ура!» Гремел оркестр. В воздухе парили серпантин и конфетти. Чего–то пели обнявшиеся с мухоморами кузнечики. И одуряющий аромат роз…

– Господа, с Новым годом, – оторвавшись от жены, бухнул пробкой в потолок Кусков.

Негоциантов со своим половинами уже вынесло в разбушевавшийся зал, откуда слышались крикливые цыганские напевы.

– То–то наш папа′ любит встречать праздники среди народа, – закусывал водку Аким. – Недавно читал в газете чеховские зарисовки, – подставил бокал официанту, даже не глянув, чего он туда налил. – Антон Павлович пишет какому–то приятелю… Суворину, кажется: «Вчера ночью ездил за город слушать цыган… Хорошо поют эти дикие бестии. Их пение похоже на крушение поезда с высокой насыпи во время сильной метели: много вихря, визга и стука…» – Пойдёмте, господа, узнаем, прав ли был Чехов, – пригласил компанию в зал.

Приметливый классик оказался прав…

Трёхобхватный купчина, распушив бороду, отнял или купил у кого–то стул и заливался слезами, сидя перед сценой. Приятель тщетно старался успокоить его. Их жёны куда–то пропали, видно встретили знакомых.

Послушав цыган, офицеры с дамами ушли в кабинет имени Пушкина, закусить и выпить.

В следующий раз вышли в зал во время выступления парижских этуалей, коим не удалось разбудить уснувшего от прыжков гимнастов первогильдийца.

– Василий, проснись. Ей–богу неловко… Ведь люди смотрят, – будил жирного товарища интеллигентный купчик.

– Чё? Платить по счёту? – мигом достал тот из внутреннего кармана портмоне. – Чичас. Вот он, лопатник–то, – потряс бумажником.

– Да нет. Регина Парваль с Виолеткой петь нам станут.

– Этуалечки-и, – радостно засюсюкал толстяк и полез на сцену. – Дайте, я вас расцелую, – расставил он в стороны ручищи.

Народ веселился.

– Славно этуальки пищат, – было общее мнение.

Словно по волшебству появились купчихи, и мужья быстро были водворены в семейные рамки и Пушкинский кабинет.

Обняв бюст, трёхобхватный купчина, вытирая катившиеся из глаз слёзы, жаловался ему на жизнь:

– Честным купцам чичас только в таборе жить… Лишь там порядок соблюдают, – целовал Александра Сергеевича в лоб.

Жёны, наведя в семейном кругу дисциплину, более не обращали на благоверных внимания – этуалей–то рядом нет.

Подружившись с поэтом, который особенно поразил купчину тем, что не брал предлагаемых денег, он ещё раз выскользнул из кабинета и угодил на представление фокусника–иллюзиониста, ловко превратившего лимон в пачку сторублёвок.

– У-ух, нечистая сила, – сделал вялую попытку влезть на эстраду и отнять ассигнации.

С помощью официантов, коммерц–советник, так он стал себя величать, был торжественно водворён в кабинет, но уже в порванном пиджаке.

После того, как офицеры с дамами поглазели на выступление сестёр–танцовщиц Ортего—Компас, они обнаружили торчащие из–под стола ноги бородатого коммерции советника в облитых вином ботинках.

Купчихи, обнявшись, пели про бедную Машу, а товарищ Василия им подпевал.

– Да-а, вытащить этого моржа лакеям сложно будет, – Кусков иронично глянул на дремлющего у стены официанта.

– Чего его беспокоить? Отдыхает человек… А нам уж и домой пора, – устало зевнула Зинаида Александровна. – Голова от этого шума разболелась.

Когда уходили, Аким, к зависти брата, протянул Натали красивую алую розу.

«Возьмёт или нет? – загадал он.

Приехав домой и оставшись одна в комнате, Натали выключила электрический свет, поставила на стол медный канделябр с тремя свечами, и по очереди поднеся к каждой спичку, зажгла их.

Распахнув плотную портьеру на окне, впустила в комнату мутный жёлтый свет фонаря и, поставив в хрустальную вазу алую розу, села на стул.

Сквозь колеблющиеся огоньки свечей стала смотреть в окно, любуясь снежинками сквозь морозные узоры стекла, в котором таинственно отражались многочисленные огоньки свечей.

«Как всё загадочно и непонятно, – подумала она. – И белые снежинки… И капли воска… И мутный свет фонаря… И морозные узоры на окне… И алая роза… И Новый год… И почему–то от всего этого хочется плакать… И любить!!!»

Аким сидел в темноте гостиничного номера за столом и сквозь раскрытую занавесь, не моргая, глядел то на белые искорки снежинок, кружившие в свете фонаря за окном, то на стакан с красным вином, который освещал бледный огонёк свечи.

«Красное и белое… Огонь и холод… И она разлюбила… – уронил голову на скрещенные руки, мимолётно заметив, что красное вино в стакане стало малиновым, отражая бледный язычок пламени. – И мелькание снежинок, – глядел сквозь малиновый стакан и свечу за ним, в окно. – И мутный свет фонаря… И тишина… И тоска… И одиночество… Вот в такие минуты и стреляются русские офицеры, – подумал он. – Но у меня нет с собой нагана…»

Лишь Глеб, выпив дома шампанского и не донимая голову философской заумью, умиротворённо спал за плотно закрытыми окнами. И его душу не тревожили ни мутный свет фонаря, ни плавное круженье снежинок… Лишь немного беспокоили мысли о Натали…

Его императорское величество, после череды новогодних праздников, 11 января изволил поохотиться в Гатчине, в своём фазаннике. Причём охота для него прошла весьма удачно, в отличие от дежурящего в этот день, и потому приглашённого пострелять дичь, Рубанова.

– Что–то, уважаемый Максим Акимович, рука ваша не совсем крепка и глаз не меткий – мажете всё время, – радостно упрекал своего генерал – адьютанта Николай. – Смотрите, сколько я куропаток и фазанов набил.

А 12 января, по двум университетским столицам, паровозом прокатился Татьянин день.

Причём в Петербурге праздник прошёл скромнее и в русле правопорядка.

К антиправительственным речам своих профессоров питерские студенты уже привыкли, и в Татьянин день хотелось веселья, а не политики. Поэтому даже Георгий Акимович Рубанов, держась за печень, акцентировал внимание студентов не на погромах, а на том, что «Руси есть веселие пити».

– И ести, – орали весёлые студенты в ресторане «Эрнест», успевшие уже воплотить в жизнь актуальные пожелания величайшего князя Владимира.

Как положено на праздник просвещения, хрусталь и фарфор официанты убрали подальше, и выставили дешёвую посуду, с уверенностью зная, что к утру, большую половину её, «племя младое, незнакомое», с удовольствием пококает.

«Пьян, да умён – два угодья в нём», – гласит русская пословица, – вещал водружённый на ресторанный стол профессор. – Русский народ зря не скажет.

«Пить – помрёшь, и не пить – помрёшь…», – проорал пословицу какой–то лохматый, вздорный студент, и закончил её студенческой мудростью: – Профессора посодействуют…

«Вино говорит правду», – вспомнив ещё одну поговорку, надрывался другой.

– Тише, господа, – поднял руку профессор Рубанов. – В «Горе от ума» автор изрёк вполне народную мудрость: «Ну вот, великая беда, что выпьет лишнее мужчина».

– И мы выпьем! – орала студенческая молодёжь.

Затем, стуча по столам стаканами, начала скандировать:

– Выпьем, выпьем, выпьем…

– И если кого в результате, судьба поставит раком.., – немного подыграл студентам раздосадованный пренебрежительным к нему отношением Георгий Акимович. – Пардон, на четвереньки… То не смущается разум его… Ибо полезнее с чистым сердцем ползти на четвереньках к прогрессу.., чем на двух ногах идти с доносом в полицию, – под грохот аплодисментов и битой посуды, подпустил в речь политики.