Текст книги "Держава (том второй)"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Чувствуется воспитание командира, – хихикнув, «польстила» подполковнику супруга.

– Это я любимую вазу её недавно расколол, – зашептал подпоручику Кусков. – Простить не может… По ночам снится, говорит. Как чего случайно расколешь, это, оказывается, любимая вещь.

«А у них интонации голоса похожи, – сравнивала братьев Натали. – Если с закрытыми глазами, не сразу и определишь, кто говорит. По внешности, конечно, разные. Глеб немного повыше и блондин, – бросила беглый взгляд на Акима. – Фанфарон. Смеётся, пьёт и на меня не смотрит, – запечалилась она. – Как жаль, что женщины не могут на дуэль вызывать…»

– Глеб, как устроились в Москве? Трудно одному в чужом городе, – без умолку тараторила Зинаида Александровна. – Заходите теперь к нам. Всегда рады принять.

Растерявшись от водопада вопросов, молодой корнет только и сумел произнести:

– Живу в казённой квартире. Но скоро подыщу что–нибудь посолиднее.

– Говорят, скоро вам новые казармы возведут? – громким голосом задал вопрос Кусков. – А то притчей во языцех стали… До 1882 года полк четырёхэскадронного состава был, а сейчас – шести. Однако место дислокации всё тоже, – объяснил Бутенёву подполковник.

– Так точно, – растерялся корнет. – В наших казармах нет ни читальных залов, ни клубов–столовых. Солдаты едят, читают и изучают воинский устав, сидя на койках, – доложил он. – Сплошная теснота. Умывальники расположили между лестницей и спальнями. А некоторые упражнения нижние чины отрабатывают в проходах между койками.

– Ер–р–рунда! – подытожил офицерский рапорт отставной капитан. – У нас отродясь в полку читальных залов не было и этих… клубов–столовых. И удобства во дворе. Нужник имею в виду…

– Костя, ну что ты за столом–то, – прервала супруга Вера Алексеевна.

– Главное, чтоб икона в казарме висела и портреты императора, командующих корпусом и дивизией… А мы турок били и без читальных залов с клубами, – на этот раз успел донести до общества свою мысль Бутенёв.

– Архаика прошлого века! – смело возразил Аким. – Сейчас идут разговоры, что для солдат зубные щётки введут, – поверг в шок отставного капитана.

– А пилки для ногтей не хотят вводить? – завопил он. – А там и ночные чепчики, – развеселил офицеров. – У наших солдат и так превосходные зубы, потому как питаются простой здоровой пищей и ржаным хлебом, который обладает чистящим свойством. Зубные щётки хотят ввести, – бурчал он, подливая в рюмку водки и отщипывая кусочек чёрного хлеба.

– А что, господин корнет, вам в полку понравилось? – обратилась к офицеру Натали.

– Полковой музей понравился, мадемуазель. Главный экспонат, являющийся гордостью полка – булава и сабля первого командира полка Герасима Кондратьева. Хотя в музее хранятся даже грамоты 17 века, жалованные Сумскому полку. Ведь когда–то, мадемуазель, мы были гусарами, – с воодушевлением рассказывал Натали Глеб. – Как я давеча упоминал, казармы у нас очень тесны, и даже у офицерского собрания отобрали часть помещения. Мы лишились не только бильярдной, но и комнаты дежурного офицера, который располагается сейчас в помещении музея. Так что в первое своё дежурство я вдосталь намахался саблей Кондратьева, уронил на ногу его булаву, и примерил гусарский доломан[4]4
  . Гусарский мундир, расшитый по груди и рукавам золотыми или серебряными шнурами у офицеров и жёлтыми или белыми гарусными у рядовых.


[Закрыть], принадлежавший королю Дании Фредерику Восьмому. Такова традиция, сударыня. Все молодые корнеты так делают. Правда, только ночью во время дежурства. Ну как же… Генеральские знаки отличия… Потрясающее чувство для корнета. И кто его примерит в первое дежурство – станет генералом.

«Чего это они там разворковались, голубки? – ревниво подумал Аким. – Расспрошу потом брата, о чём с ней беседовал».

– Наш полк был сформирован как гусарский в Сумах, летом 1765 года. В 1787 году принял участие во второй русско–турецкой войне, где гусары геройски штурмовали Очаков, Аккерман и Бендеры. Во время взятия Измаила, подполковник Александр Петрович Мелиссино, одним из первых ворвался на стены крепости… Хотя мой брат, – склонил голову к даме Глеб, считает, что это был офицер его полка.

«О чём они там договариваются? – мысленно всполошился Аким. – И чего это она ему улыбается?»

– Примечательно, что именно Мелиссино позировал скульптору Фальконе, когда тот работал над «Медным всадником». И если вдруг услышите от Акима, что позировал офицер Павловского полка, только без гренадёрки, опять–таки, не верьте, – вновь рассмешил Натали.

– Я с ним вообще не собираюсь говорить… Он даже не соизволил попросить прощения…

– Так я прошу за него…

– Нет. Вы здесь не причём. Лучше расскажите, чем ещё прославился ваш полк, – перевела разговор в проторённое безопасное русло.

– В 1799 году сумские гусары участвовали в легендарном Швейцарском походе Суворова, – гордо выпятил грудь Глеб.

«Чего это он петушится перед ней павлином?» – налил себе водки Аким.

– В начале 1809 года Сумской гусарский полк получил новую форму и сохранял её до 1853 года. Доломаны и ментики[5]5
  . Верхняя куртка, так же расшитая шнурами, как доломан и отороченная по вороту, борту и обшлагам мехом. Носили накинутым на левое плечо, а с середины 19 века на спине, что называлось «на опаш».


[Закрыть] из синих стали серыми, а ворот доломана, чакчиры[6]6
  . Название штанов, входивших в форму гусарских полков. С 1908 года в армейских полках – красно–коричневого цвета, в гвардейских – светло–синего или малинового цветов, расшитые по бёдрам узором из шнура или галуна.


[Закрыть] и ташки[7]7
  . Плоская сумка трапециевидной формы, принадлежность гусар. Ташки носили на трёх ремешках, пристёгнутых к поясной сабельной портупее.


[Закрыть] – красными. Приборный металл – серебро. Недавно в журнале «Русская старина» прочёл… Заучил дословно: «Говорили, что беспорядочный образ жизни среди гусар был введён Сумским полком, который за кутежи в царствование Александра Первого был лишён синих мундиров и получил серые. Во время наполеоновских войн этот полк так отличился, что получил все, какие только возможно, награды и, между прочим, ему возвращены были синие мундиры. Офицеры поблагодарили за эту царскую милость с просьбой, чтобы им позволили носить серые мундиры с вышивкой на воротниках «За дурачество и кутежи», – развеселил не только Натали, но и её тётю, весьма огорчив при этом брата.

– А с 1882 года мы не гусары. Александр Третий уравнял все армейские кавалерийские полки, сделав их драгунскими, – грустно вздохнул Глеб.

– Это о чём ты разговаривал с Натали, что так её развеселил? – когда ехали в экипаже из гостей, стал выпытывать у брата Аким.

– Да сравнивал наши полки, – легкомысленно ответил Глеб. – И твой, Павловский, её рассмешил…

– Что-о? Да наш полк – величайший полк русской армии, – вспылил Аким. – По традиции, заслуженной в боях, одни мы на парадах идём с ружьями наперевес. Про знаменитые гренадёрки уже молчу.

– Да за всю историю Павловского полка там ни одного знаменитого человека не служило. А в нашем Сумском гусарском сам Денис Давыдов служил и герой войны 1812 года Кульнев.

– Вот и прославились, как самый пьяный полк, – хохотнул Аким.

«Кутили по традициям старых гусар, – говорил гусар и поэт Давыдов. – Но читали и учились, чтоб не отстать от века. Плясали мазурку так, что душа радовалась. На охоте травили зверей, на войне это были настоящие головорезы, дикие сумцы, водку и вино пили хорошо, знали и умели поговорить о философии…» – Всё умели. И пить, и воевать… В Отечественную войну двенадцатого года подвигов совершили поболе вашего полка, – горячился Глеб. – После вторжения Наполеона наши гусары в тяжёлых арьергардных боях прикрывали спину всей русской армии от границы и до Бородинского сражения. В решающем сражении под Москвой разгромили Сен—Жерменский кирасирский полк, сражались у Багратионовых флешей и у батареи Раевского. После оставления Москвы из наиболее опытных сумских гусар сформировали партизанский отряд под командованием капитана гвардейской артиллерии Александра Никитича Сеславина. В ноябре двенадцатого года он надел гусарский мундир и стал командиром Сумского полка. Под его началом гусары сражались в заграничных походах аж до 1815 года, когда твой Павловский грел зад в России. После низложения Наполеона мы получили почётное право идти в первых рядах парадного шествия, состоявшегося в столице Франции.

– Молодец! – улыбнулся Аким. – Уже проникся историей полка, значит, будешь его командиром, – хлопнул брата по плечу, сразу устранив все недоразумения и споры. – Самое главное – мы с тобой офицеры лучшей в мире Российской Императорской армии.

____________________________________________

Полковник Романов или Император Российский Николай Второй, в конце октября прибыл в Висбаден на рандеву с кайзером Вильгельмом.

На этот раз Вилли, несмотря на залихватски закрученные вверх усы и весьма бравый вид, не отважился испытать на прочность ладонь кузена, а лишь похлопал того по плечу.

– Ники, ты с каждой встречей становишься всё крепче и крепче…

В Данциге, два года назад, ты выглядел много хлипче, – выкатил грудь вперёд германский император. – Да и прошлым летом в Ревеле уступил мне в рукопожатии.

«Чего несёт… Где это я ему уступил, – тоже похлопал по плечу старшего кузена: – Тебе, Вилли уже пятый десяток пошёл… Старость наступает… А мне только тридцать пять, – расправил плечи русский император, с удовольствием заметив, как кайзер обидчиво понурился, спрятав высохшую левую руку в карман шинели. – Но сорок один год тебе не дашь, – пожалел кузена. – Выглядишь даже моложе меня, – вновь добродушно похлопал взбодрившегося от комплимента Вильгельма, неожиданно вспомнившего слова младшего своего брата, принца Генриха Прусского, гостившего у Николая в Спале в 1901 году:

«Царь благожелателен, любезен в обращении, но не так мягок, как зачастую думают».

«Конечно, у всякого человека характер с годами меняется», – уважительно взял под руку русского государя и повёл его к карете. – Ники, сегодня отдыхай, а завтра побеседуем и тет–а–тет, и в компании с министрами иностранных дел. Моим Бюловым и твоим Ламздорфом. Япония активно готовится к войне с тобой. Ты главный выразитель имперского величия России. Ты должен растоптать этих азиатских мартышек…

– Они не осмелятся… У меня миллионная армия.

– Ники, ты молод и наивен. Поверь пожилому человеку, – по–стариковски опустил плечи кайзер.

«Когда Вилли выгодно, согласен и стариком быть», – мысленно усмехнулся Николай.

– Твой военный министр с куриной фамилией, саботирует отправку подкреплений на Дальний Восток.

«И это он знает», – поразился Николай, негромко произнеся:

– Куропаткин боится тебя, Вилли, утверждая, что подкрепление войсками дальневосточных рубежей, ослабит Россию на Западе.

– Ники! Я твой друг, – с жаром воскликнул Вильгельм. – И предлагаю заключить военный союз… Что тебе лягушачья Франция? У твоего отца была своя политика, у тебя – другая… Германия и Россия в прошлом веке всегда являлись союзниками.., а Франция – врагом России. Причём явным. Не тайным, как Англия. Ох, Ники, подведут они тебя… Как это… Под монастырь.., – потрясённо замер Вильгельм, и, набрав в грудь воздух, оглушительно захохотал. – Я самый остроумный из государей, – отсмеявшись, похвалился он, и вновь став серьёзным, продолжил: – Мои военные агенты сообщают, что японцы готовятся к войне с необычайной энергией и моральным подъёмом… Фон Бюлов подтвердит, – кивнул на задумчиво сидевшего министра. – А у тебя в России даже высшие круги к будущей военной компании относятся холодно, с равнодушием, а кто и отрицательно… Ники, неужели ты всерьёз считаешь, что Япония откажется от военных действий, когда сыщет разумный предлог. С тех пор, как ты сел на престол, их армия увеличилась в два с половиной раза. Когда тебя звезданул по башке сумасшедший самурай, их армия составляла по численности всего 60 тысяч человек, но и тогда сколько было гонора… А представь их настрой сейчас…

«Как Вилли иногда бывает вульгарен, – вздохнул Николай, – но он прав. Число орудий у них утроилось».

– Ники. Макаки заново создали флот. Англия построила его на своих верфях. И мечтает… как это… чужими руками загрести жар, – замер, набирая в грудь воздух и самозабвенно захохотал, шлёпая себя в восторге по ляжкам и притопывая ногой. – Ты на меня положительно влияешь, Ники, – вытер ладонью правой руки, слезящиеся от смеха глаза.

«Чудачеством прикрывает ум и железную волю в достижении цели, – с уважением глядя на кайзера, пришёл к выводу Николай. – И смертельно ненавидит главного нашего друга–врага – Англию», – пригладил бородку российский самодержец.

– Я подумаю насчёт военного союза с тобой, Вилли, – заметил, как напряглись оба министра. – Традиции есть традиции…

– Ники, надейся на меня, – бодро и жизнерадостно заметался по просторному кабинету Вильгельм. – Я не ударю тебе в спину, а стану её защищать, пока будешь колошматить япошек. – А что касаемо внутренних врагов – то громишь евреев и громи… Нет насекомого хуже еврея. Разве что – интеллигент…

– Да я их не громлю, – растерялся Николай, – как–то само происходит…

– Газеты врать не станут, Ники, но я тебя не осуждаю… Как–нибудь и я до них доберусь… У меня они тоже поднимают голос… Но только на кухне.., – вытаращил глаза и стал набирать в грудь воздух…

По приезде в Петербург Николай и Александра решили отслужить благодарственный молебен и выбрали для этого Собор Андрея Первозванного в Кронштадте.

Государь с государыней не отгораживались от простых людей, и огромный собор едва вместил желающих послушать пастырскую проповедь и увидеть царя и царицу.

– Дух – это сила, которую вдохнул Бог в человека, завершая сотворение его, – вещал с амвона проповедник. – Это искра богоподобия, горящая в душе человеческой. Зажигает она Совесть, которая есть проявление духовной жизни, зажигает любовь к Богу и Человеку. Всё идёт от души и совести. Нет в мире силы, способной погасить искру духа. Лишь сам человек может погасить её, коли отречётся от Совести и Любви. А лишаясь духовных опор, люди превратятся в стадо, жалкое в своём скудоумии и страшное дикостью нравов. И забудут они о заповеди «Не убий». И много крови прольётся, если люди откажутся от Бога, от Веры Православной и от России. Злобная сила, идущая от дьявола, способна разрушить всё нас окружающее. Способна разрушить Святую Русь и самого Человека, создание Божие… С нами Бог! – должны мы помнить всегда. А значит Сила и Правда, которые помогут бороться со Злом… А самое страшное Зло живёт в самом человеке… Вот с ним–то он и должен бороться, призывая в помощь Господа Бога.

– Ники, отец Иоанн страждет ни столько за нас, сколько за Россию… А нам следует найти Святителя, который бы молился за нашу семью… Отец Иоанн слишком строг и суров. Нам бы молитвенником – простого русского мужика, чтоб получать от него помощь и утешение, – шептала мужу царица, осеняя себя крестным знамением.

После службы царская чета долго беседовала со священником и, услышав, что тот собирается в Петербург исцелять больных, пригласила с собой на яхту «Штандарт».

На пристани, распрощавшись с Николаем и Александрой, благословив их и собравшихся верующих, отец Иоанн прошёл к своей карете, поздоровавшись с кучером Ильёй и двумя, обычно сопровождавшими его женщинами, которые по очереди поцеловали его руку.

– Ефимия, ты что–то сегодня сама не своя, – обратился к одной из них. – Муж опять не начал пить?

– Нет, батюшка, как отвели от него змия проклятого, с тех пор лишь молоко пьёт, – перекрестилась пожилая женщина, – вновь припав к руке отца Иоанна. – У меня просьба к вам.

– Говори, – усаживаясь в карету и ещё раз благословив собравшихся людей, произнёс протоиерей.

– Соседка просила. Молоко у меня покупает. Молодая барынька, а муж ейный приболел. В гимназии учительствует.

– На заклание меня приглашаешь? – сурово глянул на побледневшую женщину. – Поехали, Илья. На Выборгскую сторону нам.

Карета плавно тронулась и пара вороных покатила её по набережной.

Остановились у трёхэтажного дома.

Священника встретила худая женщина в накинутом на плечи пуховом платке и, поцеловав руку, повела в квартиру.

– Паралич разбил мужа, – всхлипнула она. – Сколько дён лежит, не встаёт.

Отец Иоанн сел на поставленный рядом с кроватью табурет и взяв безвольную руку больного, долго смотрел ему в глаза.

– Давно с тобой беда случилась? – тихо спросил измождённого мужчину.

– Аккурат седьмого сентября, на день мученика Созонта, святого Иоанна, – комкая на груди платок, начала объяснять женщина.

– Пусть сам объяснит, – тихим голосом произнёс священник. – Коли в день святого Иоанна произошло – вылечу.

– Да он говорит невнятно, не разберёте, батюшка.

– Разберу, – возразил Отец Иоанн. – Ну, слушаю, – властно произнёс он, обращаясь к больному.

– Уп–пал. В глаз–зах темно стало, – заикаясь, забормотал мужчина. – Дохтор порошков дал, и лежать велели.

– Громче. Громче говори.

– Слабость замучила.., – громче произнёс больной.

– Плохо слышу. Сядь и ещё раз скажи.

– Не могу. Сил не осталось.

– А ну сядь, – громовым голосом воскликнул отец Иоанн, и к удивлению жены и двух прибывших с ним женщин, больной, кряхтя и отталкиваясь рукой от матраца сел, свесив с постели жёлтые ноги в несвежих кальсонах.

– На день Созонта стукнуло, – уже внятно произнёс он.

– Созонт – луков день по народному поверью, – весело произнёс священник. – Ну–ка, женщина, очисть и принеси нам луковицу, – велел отец Иоанн. – А ты вставай, – поднялся с табурета и протянул в сторону мужчины руку. – Вставай сказал… И к столу иди.

– Не дойти мне, упаду, – испуганно отказывался парализованный.

– Дойдёшь с помощью Бога… Там и луковицу с хлебом съешь и водой запьёшь, – обхватив больного за плечи, поднял его с постели и, немного придерживая за руку, повёл к столу. – Ну вот, а говорил – не дойдёшь, – взяв у жалостно охающей супруги луковицу, протянул мужчине. – Ешь, а порошки, что доктор прописал, выбрось. Кто ест лук, того Бог избавит от мук. Повтори за мной. Лук да баня всё поправят, – обратился к жене. – Помоете ноне его, и пусть лук каждый день ест, – направился к дверям, с улыбкой отметив, что растерявшаяся и удивлённая женщина, глядя на уплетающего лук с хлебом супруга, даже забыла поблагодарить его. – Ну что ж, теперь к твоему знакомцу, – усаживаясь в карету, произнёс целитель, заметив, как побледнела молочница.

«На всё Его Святая воля», – перекрестился священник.

– Что–то, Ефимия, ты лицом стала, словно молоко, – произнесла вторая женщина. – Приболела что ли?

– Тпр–р–у-у, – натянул вожжи кучер. – Ефимия велела у магазина Башкирова остановить, – доложил он отцу Иоанну.

– Вот туточки, – трясущейся рукой указала на двухэтажный красного кирпича дом Ефимия. – А я неподалёку живу, – перекрестилась она.

На крыльцо выбежала молодая барынька и зачастила:

– Сюда, сюда, ваша милость. Здесь больной… Не желаете ли чаю с пирогами? – когда вошли в тёмную, с занавешенными окнами комнату, предложила хозяйка.

Никакой печали в её глазах отец Иоанн не заметил. Лишь напряжение и страх.

– Где больной? – холодно спросил целитель.

– Вот в эту комнату пройдите, – засуетилась барынька. – Прошу, – распахнула дверь в ещё более тёмное помещение.

Ефимия, предчувствуя недоброе, прижала ладони ко рту, стараясь удержать то ли крик, то ли просьбу к отцу Иоанну не ходить туда.

Другая женщина, что–то почувствовав, хотела пройти вслед за священником, но чьи–то руки захлопнули дверь и закрыли на задвижку.

Тут же из комнаты послышались крики, что–то громко упало на пол.

«Графин», – подумала женщина и обернулась, чтоб спросить у хозяйки, что там происходит, но той в комнате уже не было.

Лишь Ефимия, широко раскрыв глаза и замерев, в ужасе глядела на закрытую дверь.

– Илья-я, – побежала к выходу женщина. – Илья, скорее сюда, батюшку убивают…

Крепкий детина–кучер, стуча сапогами, прибежал с улицы и в минуту высадил мощным плечом дверь, заметив в темноте три метнувшиеся к другому выходу тени и лежащего на полу батюшку.

Молча подхватив истекающего кровью священника, понёс его в карету.

За ними, плача и крестясь, поспешили женщины.

– В больницу надоть, – обратился к чуть не теряющей сознание Ефимии кучер. – Ты тут рядом живёшь, показывай, где ближайшая лечебница.

Карета помчалась в указанном направлении, а Ефимия, прижавшись губами к холодной руке пастыря, плакала и просила прощения:

– Батюшка, миленький, прости меня окаянную за грех мой. Платок пуховый барынька посулила, коли тебя привезу. Не знаю я тех людей… Христом Богом клянусь, – размазывая слёзы по лицу, тыкалась губами и носом в безжизненную руку.

Отец Иоанн не отвечал, провалившись в чёрную бездну забытья.

Лишь когда его положили на носилки во дворе больницы, с трудом произнёс:

– Молчите! А то погромы пойдут! – вновь стал проваливаться в пустоту, успев подумать угасающим сознанием: «Трудно бороться со злом в себе, особенно слабым душам, в коих ужились Вера и Безверие…»

«Какие тяжёлые наступили времена, – подумал Николай, когда ему сообщили о покушении на отца Иоанна. – Ничего святого у некоторых людей не осталось. На преподобного руку подняли… А ведь сами ногтя его не стоят… Недавно, 14 октября, на главнокомандующего Кавказа князя Голицына покушались… Теперь вот на отца Иоанна. Ну как примирить Россию?!