Текст книги "Свечка. Том 2"

Автор книги: Валерий Залотуха

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

– Извините, – сказал ты, поворачиваясь, и подумал, уходя: «Все равно они хорошие».

Но в самом деле твой внешний вид оставлял желать лучшего: ботинки грязные и мокрые, и брюки, и куртка, и даже берет на голове – ужас. Тебе бы выбрать какой-нибудь закуток и почиститься, но данная мысль в голову почему-то не приходила. Хотя и то правда: какая разница, в каком виде сдаваться…

«Я Золоторотов! Я Золоторотов. Я… Золоторотов…» – стал повторять ты про себя на разные лады, репетируя, вновь готовясь к собственной сдаче.

Надо было подойти к первому встречному милиционеру и сказать эти слова, – только и всего, но почему-то ты этого не делал.

Хотя милиционеров вокруг было немало, но какие-то они были… несвободные, что ли…

Среди огромного количества свободных людей эти были самыми несвободными и свою внутреннюю несвободу, как уродство, прятали под толстыми шинелями и бронежилетами, а чтобы что не подумали, сжимали в руках автоматы.

«В конце концов, это ваша работа – выделять из толпы таких, как я, выделять и арестовывать», – думал ты раздраженно и смотрел на милиционеров почти с вызовом, но они и не думали выделять тебя и арестовывать.

Маленький, замурзанный, жалкий, ты был для них не то что неинтересен, но даже как бы не существовал; встречаясь взглядом, они не отводили глаза, а продолжали смотреть сквозь тебя, что вызывало смущение и благодарность.

Ты давно уже не был ребенком и перестал быть прекраснодушным идиотом, то и дело норовящим выдать желаемое за действительное, понимая, что твой невольный побег почти наверняка увеличит срок, но если ты не сдашься сам, а тебя возьмут, он будет увеличен больше, – кто как не ты, Золоторотов, осознавал значение слова «надо», с самого раннего детства прожив под его дамокловым мечом, но с каждой новой минутой вольной жизни, с каждым вольным шагом и глотком вольного воздуха это делалось все более невозможным.

«Не хочу! Не хочу! Не хочу!» – вопило все твое исстрадавшееся в неволе естество.

Хотелось есть, пить, сидеть, лежать, спать, молчать, говорить, смеяться, плакать – жить, хотелось жить жизнью живого свободного человека…

«Ну пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста!» – незаметно для себя упрашивал ты неведомо кого и вспомнил вдруг, как шел однажды в детстве по Тверскому бульвару и также неведомо кого упрашивал.

Очень хотелось тогда найти денег.

Немного – рубль, хотя, конечно, и много, потому что тогда это были деньги.

И ты точно знал, что в таком случае было бы дальше.

Ты бы пошел в гастроном на углу Большого и Малого Козихинского переулков, и толстая продавщица с розовым, как чайная колбаса, лицом свернула бы из толстой серой бумаги кулек и насыпала в него конфеты «Пилот», предварительно взвесив их на механических весах. Конфеты «Пилот» стоили два пятьдесят за килограмм, на рубль выходило почти полкило – штук пятнадцать-двадцать этих самых вкусных конфет на свете. Шоколадные с ароматной бело-розовой начинкой, завернутые сначала в фольгу, которую вы называли золотом, а потом в синий фантик, на котором нарисован маленький самолетик с пропеллером (вот откуда мечта на таком полетать!) – это были самые лучшие, самые вкусные, самые главные твои конфеты!

Мама конфет не покупала, она не любила сладкое, а тебе так хотелось иногда взять одну большую весомую конфетину, неторопливо и бережно ее развернуть, положить в рот и, разглядывая фантик, ждать, когда она начнет там таять – выделяя изо всех, возвышая надо всеми, растворяя в сладости твоего личного бытия.

И вот однажды почти вот так же ты брел по довольно людному в полуденный час Тверскому бульвару и мечтал, мечтал, мечтал – до тех пор, пока мечта не превратилась в просьбу, а потом и в требование: «Ну, пожалуйста! Ну что тебе стоит! Сделай так, чтобы я нашел сейчас рубль… Чтобы он вон там лежал. Или там… Ну что тебе, жалко?» Ты обращался неведомо к кому, хотя понятно – к кому, его признание тобой зависело от того, найдешь ты сейчас рубль или нет.

И ты его нашел, нашел!

Он лежал на пыльном гравии – желтенький, измятенький, совершенно ничей, и ты подошел и поднял его, мгновенно забыв о том, кого только что просил.

Потом был гастроном на углу Большого и Малого Козихинского переулков, и толстая продавщица с колбасным лицом, и кулек из плотной серой бумаги, и – конфеты «Пилот», лежащие в кульке горкой, и, выйдя из магазина на улицу, ты взял одну, самую верхнюю, неторопливо и бережно ее развернул, положил в рот и, разглядывая фантик, видя себя в кабине самолета, ощущал, как конфета начинает таять во рту, выделяя, возвышая, растворяя…

Потом был дом, мама с раскрытой книгой в руках, ее удивленное лицо и вопрос: «Откуда деньги?» – «Нашел». – «Что это я никогда не нахожу?» – «Не знаю». Она взяла одну, развернула, сунула в рот, пожала плечами и, равнодушно ее разжевывая, вновь углубилась в чтение.

Но почему там, в Теплом стане, ты вспомнил так подробно этот врезавшийся в память эпизод детства, неужели, как тогда, рассчитывал найти?

Ну да, наверное…

Хотя нет, конечно, это в детстве, в наивном своем детстве рассчитывал, – просто сейчас деньги тебе были нужней, чем в детстве.

И дело даже не в книгах и не в шаурме, а в том, что тогда ты смог бы доехать на метро до Новослободской, дойти до Бутырки, постучать в маленькую железную дверь в стене и сказать:

– Я Золоторотов, я вернулся. Сам.

Такое твое заявление прозвучало бы там, на месте, внятней и достойней, там бы тебя сразу поняли, приняли и, возможно, не стали бы бить.

(Я так подробно остановился на том твоем желании денег вовсе не потому, что в нем было что-то исключительное: кто и когда не хочет денег? Все всегда хотят, просто отмечу, как мало ты переменился: повзрослев, пожив, пережив и продолжая переживать такое, что не дай бог, – в душе остался тем же мальчишкой с Тверского, потому что почти в тех же словах формулировал тогда свою просьбу-требование неведомо кому, хотя понятно кому: «Ну пожалуйста! Ну пожалуйста! Ну пожалуйста!»)

И, как тогда в детстве, ты его увидел!

Только не рубль уже, а бумажник – толстое кожаное буржуазное портмоне, каких в твоем детстве не было, он лежал на грязном снегу, очень недовольный таким обстоятельством, несомненно, он хотел быть как можно скорее увиденным, поднятым, очищенным от холодной грязи и положенным в карман человека – любого, но лучше того, кому больше других нужны сейчас деньги, и кажется, таким человеком был ты.

Я остановился и посмотрел по сторонам.

Никто, решительно никто его не видел, а я – видел, и это означало, что он мой, что я имею на него полное, полнейшее человеческое, юридическое и какое там еще право!

И – пошел к нему…

Шаг, еще шаг, еще…

И наклонился уже, чтобы поднять, и уже взялся за него, но в этот момент рядом возникла чужая рука, которая тоже за него ухватилась.

И голос – дружелюбный, интеллигентный и очень радостный.

– Ой, и я тоже!

– И вы тоже? – только и сумел растерянно проговорить ты.

Ты был в берете, а он в шляпе, в черной широкополой шляпе, и, держась за бумажник, вы смотрели друг на друга удивленно, радостно и смущенно, пока за спиной не раздался злобный и угрожающий крик.

– Стоять, милиция!

Нет, вру, крик раздался позже, ну конечно, он раздался позже, после того как состоялось ваше короткое знакомство, общение и, если можно так сказать, деловые переговоры.

Итак, перед тобой стоял интеллигентного вида господин лет сорока пяти в плотном драповом пальто и широкополой шляпе. Он был круглолиц, губаст, лупоглаз и смотрел на тебя из-под очков в толстой оправе, как на родного.

– Повезло! – громко прошептал он и признался: – Мне еще никогда так не везло.

– Мне тоже… – обрадованно согласился ты и прибавил, вспомнив: – Только однажды в детстве…

– Ну, в детстве нам всем везло! – Господин в шляпе вскинул мягкий подбородок и засмеялся, обнажая неважные зубы.

Бумажник сам раскрылся в ваших руках.

Он был набит денежными купюрами, что называется, под самую завязку.

«Мне столько не нужно!» – эта мысль первой пришла тебе в голову, но когда господин в шляпе страстно предложил пересчитать деньги и поделить их пополам, она покинула зону твоего внимания.

Вы счастливо взглянули друг на друга, но тут же посмотрели по сторонам – как отнесутся к этому окружающие.

Мимо шли равнодушные люди толпы, которым не было дела до своего счастья, а тем более до чужого.

– Вас как зовут? – спросил очкарик дрожащим от волнения голосом.

– Евгений Алексеевич.

– А меня Михаил Аркадьевич, очень приятно! Только… – Твой товарищ по внезапному счастью озабоченно глянул в сторону большого торгового центра. – …Моя жена… Вечно она около тряпок задерживается. Вы не против, если мы ее подождем? Да вот же она! Саша! Сашенька! Мы здесь!

Важной, я бы даже сказал, царственной походкой к вам направлялась женщина в зеленом драповом пальто с большим рыжим лисьим воротником. Что-то в ней было показное, театральное, как, впрочем, и в нем – в одежде, осанке, в голосе, но в ней гораздо больше. Они будто играли в спектакле, плохо играли в плохом спектакле. Она шла деланой показной походкой, как в жизни не ходят, разве только на сцене…

Впрочем, об этом ты тогда не думал, ты и о деньгах забыл, потому что сразу узнал ту женщину.

Теперь она не показалась тебе такой красивой, как в первый раз…

Видимо, она бросила пить – пополнела, округлилась, отчего красивое когда-то лицо сделалось глупым.

И все равно ты сразу ее узнал.

А она тебя – нет.

– Откуда это у тебя?! – глядя на бумажник, женщина обратилась к мужу, говоря громко и ненатурально, как будто произносила написанный текст.

– Нашли вот… – указывая взглядом на тебя, объяснил он, привычно оправдываясь. – Сейчас поделим на двоих, как интеллигентные люди.

– Почему на двоих? Нас же трое! – воскликнула женщина, и это прозвучало неожиданно искренне и натурально.

– Сашенька, я прошу тебя: потише, – мягко одернул ее муж и виновато глянул на тебя.

Ты понял, все понял, до тебя наконец дошло, что это разводка, элементарная разводка, о которой слышал в общей, а еще раньше читал в газетах под рубрикой «Милиция предупреждает» или «Осторожно! Жулики» или что-то в этом роде: сначала деньги находят, потом делят, потом появляется их хозяин, потом… Чёрт ее знает, что должно быть потом, тебя это уже не интересовало. Ты вновь оказался лохом, жертвой, терпилой и понимал, что никаких денег у тебя не будет и ничего хорошего тебя уже не ждет.

Но почему же не бросил все и не побежал сломя голову прочь, извинившись, а то и безо всяких извинений – какие уж тут извинения?

Почему? Быть может, потому, что не мог поверить до конца, что все это происходит с тобой, с тобой, сколько тебя еще будут мучить?..

Ну и, конечно, стыд, жгучий стыд: «Денег захотел, чужих денег захотел, скотина и свинья, и еще кто-то там в придачу!»

Так что ты был почти рад, когда услышал за спиной властный и угрожающий окрик: «Стоять, милиция!»

Хотя не рад, конечно, какая уж тут радость, но воспринял с несомненным облегчением. «Ну, вот и всё… И сдаваться не пришлось», – думал ты, стоя молча и неподвижно, а вот те, кто только что тебя разводил, возмущались и вопили, мгновенно собрав вокруг себя толпу, так, что к вам не мог подъехать патрульный жигуленок.

«Артисты» возмущались и упирались, а ты шел к машине молча и покорно, сцепив за спиной руки, прощально поглядывая на небо, которое вновь затягивалось противными сизыми кишками.

Уже в машине ты размышлял о том, почему она тебя не узнала…

Думаю, что ее сознание отбросило от себя невозможное – она встретила того, кого никак не могла встретить, и значит, это был не ты.

Также, наверное, сыграло свою роль то, что за полгода, прошедших со времени вашей последней встречи во время опознания-обознания, ты здорово, можно даже сказать, разительно переменился: похудел, от отсутствия солнечного света обесцветился, но, самое важное, конечно, то, что не стало твоих рыжеватых с плешинкой на макушке курчавых волос – их пришлось состричь после первого же набега на вашу общую здоровенных бутырских вшей.

Да и вообще ей было не до тебя, она бы, наверное, и дочь родную не узнала, участвуя в банальной разводке, ощущая себя на сцене и не видя ничего вокруг.

Как там ее звали? Мамаева-Гуляева?

Вот-вот, Мамаева-Гуляева…

Аида Диомидовна, да…

По паспорту, к слову, она оказалась Александрой Дмитриевной…

Плохая актриса.

Плохая актриса погорелого театра.

И в отделении милиции она плохо играла – то рыдая, то хохоча, то падая в обморок, а нюхнув нашатыря, вздымала руки к потолку, призывая на помощь «ангелов, архангелов и все прочие силы бесплотные».

Михаил Аркадьевич Мельтцер напирал на то, что он не только артист, но и режиссер, и это была не жульническая разводка, а репетиция спектакля, который они вынуждены репетировать на улице из-за отсутствия сцены. «Поймите, мы артисты, и мы не можем без игры!» – горячо втолковывал он всем, и даже тебе.

Менты слушали привычно – не такое слышали, но на лицах их присутствовала досада: обычно они везде опаздывают, а тут поторопились – взяли исполнителей, а организаторы разводки в это время находились где-то в толпе.

Что же касается тебя, то ты вообще был всего лишь потерпевшим, на тебя никто не обращал внимание.

Когда спросили личные данные, ты, не задумываясь, назвал свою фамилию, имя и отчество, а также, согласно прописке, домашний адрес, а остальное говорить не стал – не смог и не захотел, полагая, что сейчас они пробьют тебя по базе и сами все узнают.

Но не пробили – база не работала, недавно установленный в отделении компьютер, на котором толком не научились работать и днем играли в «косынку», а по ночам смотрели порнуху, завис.

Можно было на базу позвонить, и позвонили, но там было занято, а потом забыли.

Ментов напрягло лишь отсутствие у тебя паспорта, который, впрочем, ты никогда не носил, так как боялся потерять.

– Почему же это вы паспорт с собой не носите? – недоумевали служители закона.

– Боюсь потерять, – отвечал ты, уверенный в том, что тут тебя поймут.

– Ну, понятно, – не понимали они.

А больше всего их интересовало, почему ты так неопрятно выглядишь, и тут ты тоже говорил правду:

– Грязью из-под колес машины обдало…

Услышав это, милиционеры почему-то усмехнулись и переглянулись.

Никто не спросил, из-под какой машины, но ты бы и тут сказал правду. Происходившее в ОВД «Теплый стан» первого апреля 1998 года очень напоминало то, что происходило в ОВД «Краснопресненский» десятого ноября 1997 года – в день, когда тебя взяли, и ощущение дежавю усилилось многократно, когда в кабинет, где ты давал показания в качестве потерпевшего, вошел начальник ОВД майор Найдёнов.

И хотя он нисколько не походил на подполковника Захарика – то были два совершенно разных человека, какое-то сходство было – видимо, ментовское, хозяйское, начальственное в осанке, в голосе и во взгляде превалирует над всеми другими различиями и определяет главное сходство – начальник, бугор, мент.

Майор Найдёнов был в белом спортивном костюме, но ты его сразу узнал – это он скомандовал обдать тебя на дороге грязью, и он тебя тоже, кажется, узнал, но вида не подал, глянул коротко, изучающее и привычно-презрительно, как менты и бандиты смотрят на всех, кто не мент и не бандит, и обратился к подчиненным, которые при его появлении привычно напряглись:

– Потерпевший, товарищ майор! – указывая на тебя, доложил старший по званию.

– Лоханулся? – зло улыбнувшись, обратился к тебе начальник ОВД.

Сделав усилие, ты ответно улыбнулся и пожал плечами.

Мгновенно потеряв к тебе последний интерес, Найдёнов бросил подчиненным: «Ладно, пробейте по базе, и пусть идет» и вышел из кабинета.

– Уже пробили! – крикнули вслед подчиненные и облегченно засмеялись, косясь на прикрытый листом миллиметровки монитор компьютера, под которым светился экран с зависшей групповухой.

Из состоявшегося следом разговора ты понял, что начальник расхаживал по отделу в спортивном костюме потому, что его окатило грязью с ног до головы из-под колес проезжающего мимо автобуса и служебный мундир пришлось отвезти в химчистку.

«Окатил-таки, как обещал, окатил!» – подумал ты обрадованно и вспомнил водителя, с которым ехал в автобусе и готов был ехать всю жизнь, но, как его зовут, вспомнить не смог.

(Ионышев его зовут, Ионышев Виктор Иванович, если, конечно, это не имя сменщика.)

С Найдёновым ты больше не встречался, и твое счастье, что не встречался.

Назначенный начальником штаба по поимке коварного маньяка по кличке Ветеринар, он не мог признаться в том, что сам своими руками отпустил беглеца, и остается только догадываться, каких усилий стоило ему скрыть данный факт от начальства и той части публики, которая наблюдала за побегом.

Как никто, Найдёнов был заинтересован, чтобы при задержании ты получил пулю в лоб или между лопаток, ведь, оставшись в живых, ты мог рассказать об этом, а главное, о том, какую роль в твоем побеге сыграл его зять прапорщик Лёха – Алексей Медведев.

Это было для него даже страшнее, так как дочь Найдёнова, Алла, твердо обещала повеситься, «если с Алешкой что-нибудь случится», а в свою очередь жена Найдёнова, тоже Алла, Алла Афанасьевна, заявила, что если ее дочь «что-нибудь с собой сделает», она с ним, полным импотентом, и часа больше не будет вместе жить и на всю страну через газету «Столичный молодежник» ославит, и про взятки расскажет, и про проституток, и про все. Впрочем, бог с ней, с Аллой Афанасьевной, а вот о дочери четы Найдёновых необходимо два слова сказать. Не то чтобы Аллочка была такой страшной, нет, внешне она была ничего, то есть никакая, но душевное уродство так активно пробивалось наружу, что не спасал даже бюст четвертый номер, и если кто на нее ненароком взглядывал, то тут же отводил глаза. До тридцати лет проходила Алла Найдёнова со своим подвядшим четвертым номером никому не нужная, и даже гипотетический тесть – начальник ОВД не становился той привадой, ради которой можно было на ней жениться. Что-то подсказывало: «Там не жизнь, там подохнешь», и только контуженный в первую чеченскую, повидавший ужасы плена, давно променявший баб на дурь Лёха Медведев на это пошел, ему было уже все равно.

Потому майор Найдёнов больше всего хотел лично застрелить тебя при задержании – он и представить себе не мог, что на допросах ты будешь молчать, как партизан в советских фильмах про войну, благодаря чему майор станет подполковником и получит пост в центральном аппарате МВД, а его зять из прапоров прыгнет в летехи, непрестижную Бутырку поменяв на престижную Матросскую Тишину.

Впрочем, мы, читавшие твое «Дело», знаем в общих чертах, как все было и будет, ты же тогда ничего не знал, хотя и догадывался, что ничего хорошего тебя не ждет…

Выйдя из отделения милиции на улицу, ты остановился напротив и довольно долго там стоял, не понимая, какое сегодня число, месяц, год.

Первое апреля 1998 года или одиннадцатое ноября 1997-го?

Дежавю – штука по-своему забавная, но некогда это почти каждому знакомое психологическое дублирование событий грозит подобными неприятностями. Если бы тогда, в ноябре девяносто седьмого, ты ушел побыстрее от ментовки, Сокрушилин не нашел бы тебя и все было бы иначе, по-другому, не так, как сейчас…

Обернувшись, с тоской и опаской ты поглядел на железную милицейскую дверь: «Как выскочит сейчас оттуда майор Найдёнов, как выпрыгнет подполковник Захарик, как вылетит и. о. генерального прокурора Сокрушилин – держись тогда, Золоторотов! Полетят твои клочки по закоулочкам».

Надо было уходить, убегать, рвать когти, по-заячьи петляя и по-лисьи заметая хвостом след, но ты не мог сделать и шагу.

Подступившая вдруг со всех сторон едва ли не смертельная усталость сдавила голову и грудь, навалилась невыносимой тяжестью на плечи, обезволивая, обездвиживая, понуждая лечь, закрыть глаза и заснуть, и, несомненно, ты так и поступил бы, если бы не был таким мокрым, грязным и холодным асфальт тротуара, и, из последних сил себя преодолевая, словно с прикованными к ногам пудовыми гирями потащился прочь…

3

Кто-то мягко дотронулся до твоего плеча и осторожно спросил:

– Эй, вы кто? Кто вы?

Голос был женский – мягкий, удивленный и немного насмешливый.

Ты открыл глаза и увидел…

Да, открыл глаза и увидел…

Закрыл, открыл и снова увидел….

Это была она – женщина твоей мечты, Татьяна Доронина в молодые годы.

И, поверив в то, что это именно она, сел, не решаясь больше на нее смотреть и ожидая, что будет дальше.

– Так все-таки вы кто? – удивления в ее голосе уменьшилось, а насмешливости прибавилось.

Надо было отвечать, ты подумал и выбрал лучший, на твой взгляд, в данной ситуации вариант ответа.

– Никто. – Но как-то нерешительно ты это сказал и неуверенно же пожал плечами.

– А звать никак? – иронично поддержала она.

– Почему никак? – не согласился ты слабым со сна голосом, попытался придать ему мужественности, но не получилось. – Евгений… – и прибавил со вздохом: – Алексеевич.

(Ты был похож в тот момент на ребенка, Евгений Алексеевич!)

– А как вы здесь оказались, Евгений… Алексеевич? – Теперь удивление и насмешливость в голосе почти исчезли, а появилась неожиданная, почти родительская заботливая нотка.

Ты еще раз задумался, вспоминая, как брел по-крабьи, бочком, на подгибающихся от усталости ногах подальше от ментовки, выбирая плывущим, тускнеющим взглядом место, где можно лечь, и так добрел до ярмарки, где шел спотыкаясь по людным и шумным наскоро устроенным торговым рядам, ничего вокруг не различая.

Присутствие людей успокаивало, ровный гул голосов убаюкивал.

Засыпая на ходу, ты ткнулся носом в фанерную дверь, вошел в какой-то закуток, увидел сложенные у стены картонные ящики, лег на них на бочок, подобрав под себя ноги, сложил под щекой ладошки и заснул.

– Как оказался, как оказался… Так и оказался… – смущенно признался ты.

Она прыснула смехом и спросила с сомнением:

– А вы не пьяный случаем? – потянула носом воздух и сама же ответила: – Нет, не пьяный…

– Нет, не пьяный… Я очень давно не пил, да и вообще никогда не увлекался… – подтвердил ты и, подняв на нее смущенные беззащитные глаза, объяснил: – Просто очень захотелось спать…

Она с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться, и спросила с серьезным видом:

– Выспались?

– Выспался, – вежливо ответил ты, хотя, пожалуй, еще бы поспал, и она почувствовала это и сообщила озабоченно:

– Но что же делать, я не виновата, мне товар надо вывозить, машина ждет…

Ты понял, что своим присутствием здесь мешаешь вывозить товар, и торопливо поднялся.

Стоя напротив, она окинула твою жалкую со сна фигурку и с сомнением и сочувствием предложила:

– А может, поможете мне, Евгений Алексеевич, машину бананами загрузить и в Коньково отвезти? А то грузчик мой не вышел сегодня на работу…

Все это был так неожиданно и незаслуженно, что ты молчал, не решаясь ответить согласием.

Она расценила твое молчание по-своему и, склонив голову набок, пообещала:

– Вы не думайте, я заплачу!

Ты помотал головой и, смущенно улыбаясь, не поднимая глаз, проговорил:

– Я не думаю, что вы… Конечно помогу… С удовольствием помогу!

В коробках лежали бананы – по двадцать килограммов в каждой, и ты стал поднимать их и носить в стоявшую неподалеку «газель».

Сначала ты делал это один, но когда, быстро устав, упал на колени, она подошла к тебе и вы стали носить вдвоем – брали коробку за края и несли.

В это трудно поверить, но она тебя, кажется, смущалась, молча глядя куда-то в сторону, а ты тем более старался на нее не смотреть.

Хотя иногда все же взглядывал, но тут же отводил глаза.

Женщина твоей мечты – Татьяна Доронина в молодые годы, ты всегда ее искал и нередко находил, особенно в сфере торговли и службы быта: за прилавком гастронома, в окошечке сберкассы или больничной регистратуры, но были среди них и учителя, и врачи, и даже одна женщина техник-смотритель. Общаясь с ними, ты всегда робел и торопливо комкал общение, боясь разрушить в своей душе созданный замечательной актрисой образ простой русской женщины. Покупал молочка, получал талончик, вырывал зуб, видя – она, она, и скорей: «До свидания!» – чтобы, очаровавшись, не разочароваться, а еще больше – чтобы не разочаровать.

И то правда: ты их замечал, а они тебя, что называется, в упор не видели.

А эта – видела…

Темноволосая, но белокожая, с черными пушистыми бровями, большими, цвета спелой вишни глазами, крепким овальным подбородком и полными розовыми губами, которые время от времени поджимала, а иногда закусывала… Да, и ямочки, самое главное – ямочки на щеках, эти водоворотики бурлящих где-то внутри насмешливых страстей, – они то появлялись на ее розовых покрытых едва заметным пушком щеках, то исчезали.

Поверх толстой зимней куртки на женщине твоей мечты был ярко-вишневый болоньевый фартук, какие носят торговцы на московских рынках, и на нем, на груди, был приколот пластиковый прямоугольничек с фамилией, именем и отчеством – так называемый бейджик, бог его знает, почему он так называется, все его так называют, вот и мы назовем.

Не в силах смотреть на нее, ты смотрел на него, точнее в него, читал-перечитывал короткую, всего в три слова, но такую прекрасную книгу, на данный момент самую прекрасную в твоей жизни книгу.

Кажется, к тебе возвращалась любовь к чтению. (Шутка.)

– Тонь, а он ничего, – донесся откуда-то сбоку насмешливый голос.

Ты повернул голову и увидел приземистую девушку, то ли якутку, то ли калмычку в таком же вишневом переднике с бейджиком.

Она улыбалась, сделав из своих глаз совсем узкие щелочки.

– Да пошла ты! – дружески-беззлобно отозвалась на шутку женщина твоей мечты.

Ты понял, что речь идет о тебе и еще больше смутился и посерьезнел, а у нее скривились краешки губ – то ли в улыбке, то ли в усмешке, но усмехалась она не над тобой, а над собой, словно сама не понимая, что в тебе нашла, в этом маленьком, заспанном, измученном и к тому же извазюканном в грязи мужичке, но то, что между вами тогда происходило, было видно со стороны: не только та то ли калмычка, то ли якутка посматривала на вас весело и иронично, но и водитель «газели», в которую вы грузили бананы, – белесый, с несовременными, как будто из ваты, прилепленными к круглым скулам бачками, смотрел на вас своими прозрачными глазами и, обнажая белые десны с короткими зубами, многозначительно улыбался.

Потом была поездка в кабине грузовичка от рынка в Теплом стане до рынка в Конькове.

Пело радио «Шансон», водитель сердито рассуждал о «совсем оборзевших гаишниках», а ты сидел счастливый рядом с женщиной своей мечты, ощущая исходящее от нее ровное и надежное тепло – она была как печка, как раз и навсегда хорошо протопленная русская печка.

От нее пахло дешевой косметикой, сигаретами, но эти чужеродные запахи не могли забить не аромат, нет, а запах женщины – матери, дочери и жены одновременно, запах, который ты совершенно забыл, а скорее всего, не знал. Она не смотрела в твою сторону и ни о чем не говорила, но время от времени поджимала вдруг губы и на щеках ее закручивались водовороты ямочек, смотрела вперед и улыбалась чему-то своему – тайному, чистому, хорошему.

Когда в Конькове вы разгрузили грузовик, перетаскав коробки с бананами в железнодорожный контейнер, стоявший в длинном ряду таких же контейнеров, она рассчиталась с водителем, спрятала под передник кошелек и, вернувшись к тебе, на тебя не глядя, спросила неожиданно равнодушно и почти сердито новым неприятным по форме и сути языком:

– Вы какую форму оплаты предпочитаете в качестве вознаграждения за труд?

– Что? – не понял ты, растерявшись от вопроса и от того, как он был задан. Какая форма оплаты, какое вознаграждение, ты уже был вознагражден общением с женщиной своей мечты – общением, которое не разочаровывало, а наполняло радостью и силой.

Руки с непривычки гудели, но усталости не чувствовалось, ты готов был еще и еще носить и возить бананы, носить и возить, носить и возить, только чтобы она была рядом.

Она стояла напротив неподвижно и смотрела вопросительно.

– О чем вы? Я не понимаю… – смущенно пробормотал ты.

Она фыркнула, резко реагируя на такую вполне простительную непонятливость и, глядя уже куда-то вбок, стала громко и нервно объяснять:

– У нас тут как разгрузка-погрузка оплачивается? Или бутылка, или на бутылку. Но это если целый день работать. На бутылку вы не заработали, а на стакан накапало… Вам что нужней, деньги или что?

«Деньги или что? – растерянно повторил ты про себя. – Деньги, конечно деньги! На эти деньги, на честно заработанные, между прочим, деньги, можно будет выпить стаканчик кофе, съесть шаурму и доехать на метро до Новослободской… Деньги или что? Да что тут думать – деньги!»

Она ждала ответа. Ты торопливо поднял на нее глаза и сказал:

– Стакан.

– Стакан, – повторила она, то ли пародируя тебя, то ли цитируя, но в голосе чувствовалась благодарность за подобный выбор. – Ну, если так, тогда, может, и пообедаем заодно? – Она смотрела то в сторону, то на тебя. – Такая дурацкая натура – не могу есть одна. Так и прохожу голодная весь день, если не с кем. Вы не против?

– Не против… – ответил ты. Согласие на обед почему-то далось тебе трудней, чем выбор стакана в качестве оплаты за труд. Кажется, ты стеснялся есть вместе с женщиной своей мечты, а стакана даже боялся, ты не хотел пить, ты хотел быть, просто быть рядом с ней.

Сказать по правде, ты никогда не любил алкоголь, он тяжелил сознание, путал мысли, страшил завтрашним похмельем, и выпивал только за компанию – с женой, другом Герой, сослуживцами или соседями, потому что они выпивали, мог даже и напиться, но если только другие напились – чтобы не обидеть.

В радостные минуты жизни тебе и без алкоголя было хорошо, а пить, что называется, с горя – и мысли такой никогда не возникало.

За полгода пребывания в общей камере Бутырки ты ни разу не выпил, хотя выпивки там случались, особенно когда кому-нибудь удавалось получить алкоголь вместе с «дачкой». В новогоднюю ночь, например, у вас было два литра спирта, залитого внутрь презервативов, хитроумно спрятанных в пакетах с апельсиновым соком, тебе предлагали выпить, но ты отказался. (Закусывали, кстати, дурацким черным петухом, переданным твоей женой, к нему ты тоже не притронулся.)

И сейчас ты совсем не хотел выпивать, боясь представить, какие это может повлечь для тебя, страшно усталого и страшно голодного, последствия.

– Только у меня ничего особенного: картофельное пюре и сарделька, – предупредила она и замерла, глядя, ожидая твоей реакции.

Ты согласно кивнул, сглатывая слюну и смущаясь этого.

В самом углу контейнера было выгорожено что-то вроде кухоньки: столик и две табуретки, газовая плита с баллоном, умывальник.

Ты вымыл руки, умылся и вытерся неожиданно чистым полотенцем.