Текст книги "Сага о Гильгамеше (СИ)"
Автор книги: Вадим Волобуев
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
– Пойдём, я покажу тебя матери.
Они поднялись на верхний этаж, прошли в женскую половину дворца и заглянули в покои Нинсун. Мать куда-то отлучилась, поэтому Гильгамеш разослал рабов по зданию найти её. Вскоре она явилась. В окружении рабынь и храмовых служительниц Нинсун вошла в комнату, полная удивления и тревоги. В последние дни она не находила себе места от тревоги за сына. Несмываемый налёт печали опустился на её чело, обострил скулы, загнул вниз уголки губ. Весть о том, что Гильгамеш зовёт её, обрадовала Нинсун, но в то же время и обеспокоила. Она ожидала чего угодно, но не того, что увидела. Едва войдя в комнату, она замерла, в растерянности переводя взгляд с Энкиду на Гильгамеша и обратно. Лик её побелел, дыхание участилось, в глазах отразился ужас. Схватившись за сердце, она стала медленно оседать. Стоявшие позади служанки подхватили её, помогли устоять на ногах, медленно подвели к стоявшему у стены стулу с высокой спинкой. Гильгамеш в испуге подскочил к матери, но та движением руки отстранила его. Опустившись на табурет, она с изумлением уставилась на него и Энкиду.
– Не пугайся, матушка, – успокоил её Гильгамеш. – Человек, что предстал перед твоими очами, не призрак. Он – уроженец леса, предводитель зверей, наводивший ужас на охотников. Имя ему – Энкиду. Он жил как дикарь, пока знаменитая Шамхат своей красотой не пробудила в нём человеческую сущность, заставив выйти к людям. Совершив сие чудо, она по велению санги привезла его в Урук, дабы развлечь и удивить меня. Ты видишь, матушка? Этот человек – знак богов, который послан мне в утешение. Бессмертные не отвернулись от града Инанны, они по-прежнему опекают его, провозвещая грядущее процветание. Как слеп я был, когда усомнился в этом! Мне нет прощения. Лишь богатыми жертвами могу я искупить вину перед Творцами.
Нинсун ожила, ободрённая этими словами. Краска вернулась на её лицо, глаза заблистали любопытством. Поднявшись, она приблизилась к Энкиду, провела мягкой ладонью по его волосам и щеке.
– Значит, твоё имя – Энкиду?
– Да, госпожа, – ответил житель леса.
Он глядел на неё сверху вниз, не отводя взора. Такая неотёсанность развеселила Нинсун, пробудив в ней теплое чувство. Его поразительная похожесть на сына и непривычная чуждость условностей вызвали в ней странное ощущение, будто этот человек крепко повязан с Гильгамешем общностью судеб. Охваченная прозрением, она сказала:
– Ликом и телом ты неотличим от вождя, да и удел ваш столь же сходен. Всевышние боги поставили вас над другими, дали право карать и миловать, облекли могуществом. Ныне ты утерял свою власть, но лишь для того, чтобы встретить моего сына. В этом вижу я божий промысел. Не случайно боги свели вас друг с другом, не случайно слепили по одной форме. Соединённые вместе, вы обречены высшим наказом совершить великое дело.
– Да-да, матушка, я тоже чувствую это! – воскликнул Гильгамеш. – Всё это не случайно. Боги хотят сказать что-то мне, но я не могу пока распознать их намёк.
– Загляни в свою душу и ты поймёшь, о чём толкуют тебе Творцы.
– Душа моя бурлит от необузданных страстей. Разнообразные желания переполняют её, заставляя искать великих свершений, кои прославили бы моё имя и сделали его бессмертным.
– Мечта, достойная великого вождя. Но отчего ты не стремишься к ней, а пребываешь в бездействии?
– Оттого, что Киш утратил величие, и цель, к которой я стремился, пропала. Пока Акка был могуч и непобедим, торжество над ним вселяло в меня силы. Но теперь, когда город Забабы унижен, борьба с ним перестала вдохновлять меня.
– Найди себе иную цель. В мире так много дел, требующих твоего участия.
– Всё это дела, заботящие лишь простых смертных. Люди забудут обо мне, как только я разрешу их трудности.
– Но быть вождём – это не только сражаться на стенах. Кто, кроме тебя, расчистит каналы, кто выроет колодцы, кто обустроит пристань и возведёт новый храм?
– Я знаю это, матушка, но всё это не то...
– Ты хочешь стать знаменитым? – вдруг вопросил Энкиду, искоса поглядывая на Гильгамеша.
Вождь удивлённо посмотрел на него. Никому не позволено встревать в разговор повелителя с его матерью. И уж верхом неучтивости было обращение к владыке Урука как к равному. За эти проступки дерзкий мог поплатиться жизнью. Но лесного человека извиняло то, что он прибыл из деревни, где не имеют представления о манерах.
– Да, – неохотно бросил Гильгамеш. – В этом моя мечта.
– Я подскажу тебе способ.
– Ты? – удивился вождь.
– Да.
Гильгамеш с кривой улыбкой посмотрел на него.
– Ну что ж, открой мне свой способ. Быть может, он вернёт мне вкус к жизни.
– Далеко-далеко на западе есть кедровая гора, где живёт страшное чудовище Хувава. Всех, кто приближается к ней, пронизывает неодолимый ужас, прогоняющий их прочь. Люди и звери обходят эту гору стороной и трепещут, когда слышат вой Хувавы. Не было доныне героя, отважившегося взойти на гору. Тот, кому удастся сделать это и поразить чудовище своей секирой, наделён будет славой и почётом во веки веков. Но если смельчак погибнет, он обречёт на смерть весь свой род и землю, в которой был рождён.
– Я знаю эту легенду, – снисходительно отозвался Гильгамеш. – Истины в ней не больше, чем в сплетнях торговок.
– Это не легенда. Когда я жил в лесу, перелётные лебеди рассказывали, что видели эту гору собственными глазами и слышали вой Хувавы. Этот звук настолько перепугал их, что они немедля свернули с пути, хотя летели высоко над землёй.
– Выходит, ты понимаешь язык зверей? – воскликнул Гильгамеш.
– Понимаю. И берусь провести тебя к этой горе, если печень твоя пламенеет к подвигу.
Вождь повернулся к матери.
– Посоветуй, матушка, как мне быть? Стоит ли мне довериться пришельцу из леса или надо сперва довести до конца то, что я начал?
– Тебе решать, сын мой. Есть разные способы остаться в памяти потомков. Кто-то поражает чудовищ, кто-то возводит новые храмы. Я не могу дать тебе совет. Выбирай сам, что тебе ближе.
Гильгамеш опасливо посмотрел на Энкиду, в волнении заходил по комнате, потирая кулаки. Потом резко остановился, покачался на ступнях.
– Если я возведу стену, – медленно проговорил он, – жители Урука будут славить меня как благодетеля. А если уничтожу Хуваву, вся страна черноголовых преклонится предо мною. – Он повернулся к Энкиду. – Веди меня, лесной человек. Я верю, тебя послали боги, дабы я выбрал эту стезю. Победа наша предрешена, и слава о нас будет греметь, покуда растут травы и солнце всходит на небосклоне. – Заметив, что мать горестно качает головой, он обернулся и спросил её с радостным недоумением. – Разве ты не рада моему выбору?
– Не мне судить, какой выбор лучше. Бессмертные боги определяют наши судьбы, взвешивая их на мировых весах. Но почто они наделили тебя столь беспокойным нравом?
– Ах, матушка! – весело воскликнул Гильгамеш. – В этом счастье моё. Разве лучше бы было, если б твой сын вырос трусливой мышью?
Нинсун устало улыбнулась, безнадёжно махнув рукой. Гильгамеш похлопал Энкиду по спине и вышел с ним из покоев матери.
Часть третья. Путь в вечность.
Глава первая. Путешествие к кедровой горе
– Раб, соглашайся со мной!
– Да, господин мой, да!
– Скорей подгони колесницу, в степь я желаю поехать!
– Поезжай, господин мой, поезжай! Бродяга всегда наполнит желудок, гончая собака косточку отыщет, перелётная птица гнездо устроит, кочующий онагр добудет себе пищу!
– Нет, раб, в степь не хочу я ехать!
– Не езди, господин мой, не езди! Переменчива удача бродяги, зубы гончей сломаются вскоре, птичьи гнёзда разрушены будут, а жилище онагра – пустыня.
Диалог о благе.
Они отплыли на другой день. Купец из Мари за сто сиклей [39]серебра согласился доставить их в свой город. Гильгамеш скрыл от него своё настоящее имя, чтобы хитрый делец не заломил чрезмерную цену. К счастью, среди людей торговца не нашлось никого, кто знал бы урукского вождя в лицо, поэтому Гильгамеш мог со спокойной душой отправляться в путь, не опасаясь, что возле Киша ушлый пройдоха продаст его людям Акки.
Покидая Урук, он поручил Курлилю и Забарадибунугге достроить стену. На прощание мать благословила обоих искателей приключений, дав каждому по оберегу. "Заботьтесь друг о друге, – поучала она их. – Не бросайте в беде. Вы теперь как две части единого целого. Если один будет страдать от ран и болезней, то и другому жизнь станет не мила". Вооружённые этим наставлением, они поздним вечером, под покровом темноты, покинули Дом неба.
Пятнадцать дней плыли до Ниппура. Погода стояла жаркая, с окрестных степей дул горячий ветер, принося тучи пыли и песка. По обе стороны реки тянулась бесконечная серая равнина, изредка нарушаемая чахлыми зарослями полыни и шалфея. По голой спёкшейся земле бегали суслики, бродили дикие ослы, лениво переворачивались кустистые шары перекати-поля. Белыми пятнами блестели солонцы. Иногда попадались рощи финиковых пальм и тополей, окружённые ковыльными лугами. Берега покрывала осока, летали стрекозы и бабочки, в стеблях слышался плеск воды и глухое рычание. Сурова и бесприютна была земля эдена [40], обитель великого народа черноголовых.
Пару раз налетал шквал, поднимал большие волны, заставляя торговца приставать к берегу и пережидать стихию. Однажды ночью разразилась гроза. Сверкала молния, хлестал беспощадный ливень, размокшая земля кусками сползала в реку. Ближе к утру гроза утихла, но установился такой холод, что все стучали зубами, не в силах согреться. Затем выглянуло солнце, и берега задымились испариной.
Без остановки миновав Шуруппак и Исин, они сделали краткую остановку в Ниппуре. Купец должен был встретиться здесь с торговым посредником, который вёл его дела с храмом Энлиля. Гильгамеш воспользовался случаем, чтобы показать Энкиду город.
Столица страны черноголовых произвела на бывшего хозяина леса ошеломляющее впечатление. Даже блистательный Урук померк рядом с великолепием городом Энлиля. Особенно восхитителен был храм – огромный, вознесённый на невероятную высоту, дышащий мощью и мрачным величием. Жители Ниппура называли его Горным домом – парящий в поднебесье, он и в самом деле казался выстроенным на горе. Словно зачарованный, Энкиду смотрел на него, размышляя про себя, насколько же грозен и могуч должен быть бог, если святилище его столь изумительно.
Внутри храма шло богослужение. Вышагивали степенные служители в раззолоченных одеждах, бряцали двулезвийными топорами главы Больших домов, били поклоны старосты кварталов и богатейшие лица города. Слаженно бухали кимвалы, неистово заливались дудки, раскатисто гремели литавры. Хор из нескольких десятков голосов торжественно возносил хвалу божественному покровителю Ниппура:
– О Энлиль, судеб вершитель,
– Всех земель распорядитель,
– Бог, чьё слово непреклонно,
– Чьим указам все покорны,
– Оком ты скользишь по свету,
– Наблюдаешь всю планету,
– Твой престол высок и ясен,
– Твой закон чист и прекрасен,
– Боги пред тобой смиренны,
– О владыка несравненный!
– О Экур
[41]
, священный дом,
– Средоточие богатства,
– Пусть трепещут все кругом,
– Мы же будем восторгаться.
– Твоя тень над всей землёй
– Достигает поднебесья,
– И правители гурьбой
– Собираются в сём месте,
– Чтобы бога одарить
– И совета испросить.
– О Энлиль, ты – пастырь наш,
– Не отвергнешь наших взоров,
– В руки чад своих отдашь
– Всех врагов, чей буйный норов
– Вмиг смиряется, едва
– Шаг ты сделаешь иль два.
– Жертв ты требуешь от нас,
– Возлияний, воскурений,
– За дары, что всякий раз
– Отдаёшь без промедлений.
– Ты – достойнейший пастух
– Всех, в кого вдохнул ты дух!
– Сотворивший себе царство,
– Покровитель государства.
– Ты – владыка небосклона,
– Повелитель земной тверди,
– Пастырь Ануннаков сонма,
– Что стоит на страже смерти.
– Каждый бог тебе внимает,
– Робко глаз не подымает,
– Когда в славе и величье
– Ты даёшь судьбам обличье.
– Лишь твой верный исполнитель,
– Мер твоих распорядитель,
– Посвящён в твои желанья,
– Мысли, чувства, приказанья.
Уши Энкиду заныли от непривычного шума, в глазах зарябило от самоцветов, покрывавших убранство храма и одежды людей. Гильгамеш поспешил вывести его из святилища, чтобы зверочеловек не упал в обморок.
Улицы Ниппура были не менее впечатляющи. Ровные, с плавными изгибами, они кольцами расходились от центра, нанизанные на несколько поперечных кварталов, которые брали своё начало за городскими сценами и упирались прямо в подножие Горного дома. По кварталам ездили колесницы, развозя важных сановников и купцов. Их сопровождали воины на ослах, нещадно хлеставшие плетьми зазевавшихся прохожих. Вдоль домов росли абрикосы и мандарины, в кронах деревьев пели птицы, у стен, развалясь в прохладной тени, резались в кости старики. В некоторых местах на обочинах улиц стояли истощённые люди с горящими глазами и громко, нараспев читали стихи. Некоторые из них взбирались на невысокие, тщательно обтёсанные камни, чтобы окружающие могли лучше видеть их. Перед ними бегали полуголые дети с корзинами, приставали к каждому встречному, выпрашивая горсть зерна или серебряный сикль. Энкиду остановился возле одного из таких декламаторов, прислушался.
– В вышине его престол,
– Изобилен божий стол,
– На горе Экур священной,
– В месте чистом и нетленном.
– Храм Энлиля – твердь небес,
– Столь незыблем он и вечен.
– А обряд – зелёный лес,
– Бесконечен, безупречен.
– Словно бездны первозданной
– Скрыты с глаз его законы,
– Как святынь тайник желанный,
– Божья суть – зенит бездонный.
– Его речи – то молитвы,
– Слово бога – заклинанье,
– Ритуал превыше битвы,
– Когда бог глаголет с нами.
– Со стола его стекают
– Молоко, вода и жир,
– Все утробы наполняют,
– Веселится земной мир.
Энкиду так понравились эти стихи, что он в восторге захлопал в ладоши и принялся шарить по своей одежде, ища, чем бы отблагодарить ниппурского златоуста. Но увы, при нём было только оружие и пара амулетов. С досады он вытащил из чехла медный нож и положил его в корзину.
– Зачем ты сделал это? – спросил Гильгамеш, поражённый его щедростью.
– Этот человек заслужил награду своим искусством, – ответил Энкиду.
– Если тратиться на каждого горлопана, мы можем остаться без оружия, – проворчал вождь, с презрением глядя на оборванного стихотворца.
Они пошли дальше и наткнулись на весёлое празднество. Над улицей был протянут длинный полог, стояли столы со свежей водой и сикерой, играли музыканты, плясали бойкие парни с раскрасневшимися девушками. Вокруг сновали ватаги ребятишек, ходили разморённые стражники, неспешно прогуливались богачи с разодетыми в пух и прах жёнами. Не смолкал громкий смех, звучала разудалая песня.
– Всяк в Ниппуре тих и кроток,
– Нету здесь крикливых глоток,
– Будь ты деспот или вор,
– Клеветник иль бузотёр,
– Быстро бог тебя уймёт,
– Сеть накинет, унесёт,
– Нет здесь места злу и смуте,
– Ибо бог здесь правду судит.
– Без Энлиля, бога жизни,
– Пусто было бы в отчизне,
– Все селенья, города,
– Все загоны и стада,
– Реки, тучи и вода
– Не возникли бы тогда.
– Все растения, все злаки
– Не родились бы без влаги,
– И кедровых рощ доныне
– Не имелось бы в помине.
Гильгамеш и Энкиду выпили по кубку сикеры, полюбезничали с хорошенькими горожанками и, разузнав последние новости, покинули торжество.
Идя по улице, они замечали следы разрушений, оставленные армиями Ура и Киша. Хотя следы эти были немногочисленны, на фоне всеобщего благоденствия они особенно бросались в глаза. Опытный взгляд Гильгамеша выхватывал глубокие рубцы на стенах домов, копоть от пожарищ, искромсанные деревья и втоптанный в землю кустарник. Лучше, чем самый достоверный свидетель, приметы эти говорили ему об ожесточении боя. Читая по ним, Гильгамеш заключил, что воины Месанепадды не смогли прорваться в город через ворота, и поэтому направили главный удар на пристань. Высадившись с кораблей, они принялись теснить ратников Акки к центру, загоняя их в Горный дом. Скорее всего, на улицах действовали наиболее боеспособные отряды Ура, составленные из лучников, пращников и щитоносцев, в то время как сутии отвлекали главные силы, штурмуя стены. Обложив со всех сторон незащищённое укреплениями святилище Энлиля, захватчики принудили воинов Киша к сдаче, угрожая в противном случае поголовной резнёй. По всей видимости, храмовые служители находились в сговоре с урским вождём, иначе Месанепадда никогда бы не пошёл на такое святотатство.
Созерцая свидетельства упадка Киша, Гильгамеш скрипел зубами от досады. Лишь сейчас он вполне осознал, насколько был близок к торжеству над Аккой. Если бы после отражения атаки он направился к Ниппуру, а не стал тратить время и силы на возведение неприступной крепости, то сейчас по улицам великого города ходили бы его воины, а в святилище Энлиля служители возносили бы молитвы за его удачу. Но боги не подсказали ему этой мысли, он увлёкся иными делами, и теперь мог лишь кусать локти от зависти к расторопному соседу, сумевшему сполна воспользоваться плодами его победы.
От неприятных чувств его отвлекла забавная сцена, разыгравшаяся на одной из улиц. Несколько десятков человек преследовали всклокоченного козла, который, очумев от страха, метался между стенами и жалобно блеял, умоляя о пощаде. Люди награждали несчастное животное пинками, били по мягким бокам кулаками, таскали за рога, швырялись камнями и осыпали ругательствами. Остолбенев от удивления, Гильгамеш и Энкиду некоторое время наблюдали за странным действом, потом вождь осмелился подойти к одному из участников и полюбопытствовал у него, чем провинился этот зверь.
– Наверно, вы прибыли из дальних мест, коли не знаете наших обычаев, – ответствовал тот. – Этот козёл с позволения всемогущих богов обратился ныне во вместилище наших проступков. Тот, кто успеет в сей день выместить на нём своё прегрешение перед бессмертными, воистину очистится от скверны. Такую милость даровал нам всеблагой Энлиль, податель жизни.
– Клянусь булавой Энлиля, мне нравится этот обычай! – воскликнул Гильгамеш. – В нём проявилась вся мудрость великого сына Ана. – Он обратился к Энкиду. – Не желаешь ли смыть с себя все грехи, наречённый брат мой? Боги даруют нам неповторимую возможность.
– А что есть грех? – спросил Энкиду. – Мне неведомо это слово.
– Грехом речётся отступление от воли богов. Тот, кто в дерзновении своём и ослеплении забывает о желаниях всемогущих вершителей мира, совершает грех.
– Тогда я безгрешен. Ибо всё, случившееся со мною, произошло по воле богов. Они направляли мою жизнь, я же беспрекословно подчинялся их указаниям.
– Ты – счастливый человек, Энкиду. Но я не столь беспорочен.
С этими словами Гильгамеш схватил валявшуюся на дороге палку и бросился вдогонку за толпой.
– Встретимся на корабле, – прокричал он напоследок.
В тот же вечер они отчалили из Ниппура. Тринадцать дней добирались до Сиппара. Проходя Киш, Гильгамеш и Энкиду забрались в трюм, чтобы люди Акки не заметили их. Впрочем, страхи эти оказались напрасными. Кишский вождь настолько упал духом после потери Ниппура, что не удосужился даже выставить на реке заставу, дабы упредить возможное приближение вражеского флота. Лишь вдалеке, на другой стороне Евфрата, возле убогих домишек забытого богами городка Кадингирры, Гильгамеш заметил неверные дымки костров, зажжённых кишскими дозорами. Пристально вглядываясь в расположение воинов, вождь не мог сдержать злорадной ухмылки – разуверившиеся в своей удаче кишцы даже не попытались остановить корабль, проходящий у них под носом. Как видно, войско Акки разложилось до такой степени, что перестало страшиться гнева своего повелителя.
Развеселило Гильгамеша и необузданное тщеславие вождей Кадингирры. Поистине, нужно было обладать непомерным честолюбием, чтобы назвать утопающий в пыли посёлок Вратами богов [42]. Возможно, он представлялся таковым диким сутиям, обитавшим в его окрестностях, но для внука Солнца, видевшего святилища Урука и Ниппура, эта напыщенность выглядела попросту смешной.
В Сиппаре вновь сделали остановку. Купец запасался провизией, торговал у кочевников шерсть, скот и кремень, выменивая их на зерно, вяленую рыбу, изделия из металлов и камня. За всеми этими занятиями прошло три дня. Гильгамеш и Энкиду осмотрели город, посетили храмы, проведали лавки оружейников и ювелиров, заглянули на знаменитое торжище сутиев, раскинувшееся вокруг Сиппара. Каждое племя имело здесь свою стоянку, отличавшуюся от прочих цветом шатров, окружавших её. Благодаря этому можно было определить, из какой части пустыни прибыли дикари и какой товар они предлагают. Купцы со всех городов и из дальних стран стекались сюда, чтобы заключить с кочевниками выгодные сделки или договориться о безопасном проходе своих караванов. Здесь, в Сиппаре решались вопросы войны и мира, сюда слали послов государи и священнослужители. Гильгамеш никогда не был в этих местах, но много слышал об удивительном смешении языков и обычаев, отличавшем Сиппар от всех прочих городов страны черноголовых. На его улицах можно было встретить темнолицых длинноволосых эламитов в изящных субату, горбоносых хурритов в овечьих шкурах, курчавых длиннобородых фенехитов в пурпурных одеждах, тонкогубых, бритых наголо обитателей страны Маган [43], и множество других народов, прибывших из самых отдалённых земель. От всего этого мельтешения красок у Гильгамеша закружилась голова. До сих пор он и представить себе не мог, насколько разнообразны и непохожи друг на друга бывают люди. Энкиду тоже стало неуютно в этой сутолоке. Перед ним вдруг открылся необъятный мир, в сравнении с которым его лес выглядел ничтожной песчинкой. Это пугало и изумляло его. Он чувствовал себя бессильным перед этой внезапно нахлынувшей стихией. Боясь потеряться в ней, Энкиду часто хватал Гильгамеша за руку и словно ребёнок семенил за ним, затравлено озираясь вокруг. Такое простодушие забавляло вождя. Потешаясь над страхами повелителя леса, он заводил его в лавки сладостей и, притворяясь заботливой мамашей, выспрашивал, какое лакомство ему больше по вкусу. Энкиду не распознавал игры, искренне радовался такому вниманию и целыми днями жевал сладкую патоку, чем ещё больше веселил Гильгамеша.
Наконец, все дела в Сиппаре были улажены, и они двинулись дальше. Путь их пролегал через бесплодные степи и плоскогорья, лишённые даже намёка на какое-либо жильё. Лишь привычные ко всему сутии кочевали здесь на своих верблюдах, перемещаясь от источника к источнику, да группки переселенцев уныло брели под палящим солнцем, направляясь в далёкий и неведомый Харран. Тихо и тоскливо было в этой негостеприимной земле, как будто нарочно созданной богами для того, чтобы напомнить людям о стране мёртвых.
Но вскоре окружающая местность изменилась. Растительность стала гуще, спёкшаяся корка исчезла, уступив место безбрежному зелёному морю. Появились небольшие озерца, в которых плавали утки и плескались водяные крысы. Скупые рощицы пальм и тополей сменились лесами, наполненными звериными воплями и птичьим чириканьем. Энкиду оживился, слыша знакомые звуки.
– Вот свистит щегол, – сообщал он Гильгамешу. – Призывает подругу, говорит, что принёс угощение.
– А о Хуваве ничего не слышно? – интересовался вождь, обмахиваясь пальмовым листком.
Энкиду навострял уши, испускал какую-то сложную трель и качал головой.
– Нет. Ничего не слышно.
Он замирал на какое-то время, удручённо глядя в воду, потом вновь оживлялся и восторженно толкал Гильгамеша в бок.
– Слышишь рык зверя? Гепард завалил лань.
Гильгамеш поворачивал ухо к лесу, но ничего не различал, кроме стука дятла и шелеста ветра в кронах. Его начинало угнетать это нескончаемое путешествие. Особенно удручало то, что в Мари могло не оказаться корабля, плывущего в Харран. В этом случае пришлось бы договариваться с каким-нибудь торговым караваном и идти прямиком в Эблу, минуя бескрайние пустыни и степи. Это растянуло бы путешествие ещё по крайней мере на два месяца. Но даже когда они доберутся до Эблы или Харрана, это будет лишь половина дела, ибо оттуда ещё предстоит идти к великим горам страны Кинаххи [44], где обитает страшное чудовище Хувава, а потом неизвестно сколько рыскать по дремучим косогорам, ища логово зверя. По правде сказать, Гильгамеш не имел ни малейшего представления о том, каким образом они сумеют найти заветную гору. Ему оставалось лишь полагаться на удивительные способности Энкиду и уповать на помощь богов, которые не бросят его в трудное мгновение.
Так прошёл месяц. Несколько раз на крутых изгибах реки их подстерегали засады разбойников, пытавшихся поживится имуществом торговца. Однажды реку целый день пересекала громадная орда сутиев, и они пристали к берегу, ожидая, пока переправится последний верблюд. Иногда случались неожиданные отмели, с которых приходилось вручную снимать судно. Гильгамеш и Энкиду не оставались в стороне от этих неприятностей, оказывая хозяину посильную помощь. У вождя даже зародилось подозрение, что купец неспроста взял их на борт. Учитывая многочисленные опасности, поджидавшие их в пути, дополнительная охрана была ему совсем не в тягость, особенно если она сама платила за своё содержание.
Ближе к Мари природа вновь посуровела. Исчезли озёра, поредели леса, сплошной травяной покров сменился проплешинами каменистой почвы. Зато появились посёлки земледельцев, местность приобрела обжитой вид. Энкиду опять приуныл, не видя более милого его сердцу леса, Гильгамеш же напротив воспрял духом. Незнакомые дали манили его, обещая новые приключения. Он понимал, что больше не вернётся сюда, и жадно вглядывался вперёд, с нетерпением ожидая, когда из-за горизонта покажутся храмовые башни Мари.
Но застать этот волнующий момент ему не привелось. Они причалили к пристани утром, когда вождь ещё спал. Разбуженный купцом, он сел, в недоумении потёр глаза.
– Наш путь окончен, доблестный воин, – сказал торговец, приветливо улыбаясь.
– Разве мы уже прибыли? – удивлённо спросил Гильгамеш, прислушиваясь к необычному шуму с берега.
– Воистину так. Добро пожаловать великий город Мари, мою отчизну, где соединились красота востока и очарование запада.
Гильгамеш растолкал Энкиду, и вместе они поднялись на палубу. То, что он увидел, не вселило в него радости. Его взору предстала небольшая замызганная пристань, до краёв заполненная народом и нестерпимо вонявшая рыбой и тухлятиной. Слышалась разноязыкая речь, возле гостей крутились потаскухи, бродили немытые кочевники с верблюдами, стражники волокли какого-то пьянчугу, земледельцы неспешно вели на поводу тяжело гружёных ослов. С громким грохотом по сходням летали невольники, шмякались на землю тюки с товаром, скрипели канаты. Раздавался свист бича и грубые окрики. Картина эта до мелочей напомнила Гильгамешу родной Урук, с той лишь разницей, что в его городе не крутилось столько сутиев. Он обернулся к Энкиду и качнул головой:
– Пойдём, названный брат мой.
Они спустились на пристань, прошли через площадь и оказались на узкой грязной улочке. Разузнав у прохожего, где находится постоялый двор, они направились туда, заплатили хозяину на день вперёд и пошли гулять по городу. Мари не впечатлил их. Повсюду тянулись неказистые потрескавшиеся дома, шлялись какие-то оборванцы, из-под стен пробивался чахлый кустарник с пожелтевшими листьями. Всё это наводило тоску. Они вернулись на пристань и стали выспрашивать у кормчих, не собирается ли кто-нибудь идти в Харран. Им повезло – нашёлся человек, который вёз туда груз сердолика и мрамора. За небольшую плату, всего в пятьдесят сиклей, он взялся доставить их до места назначения и даже пообещал свести с одним купцом, который водит караваны в страну фенехитов. Когда приятно удивлённый Гильгамеш спросил его, чем вызвана подобная щедрость, торговец не стал кривить душой.
– Бене-ямины, – ответил он, морщась от отвращения. – Сущее бедствие. Налетают средь бела дня, грабят, а потом через десятые руки продают нам похищенное у нас же добро.
– Бене-ямины? – переспросил Гильгамеш. – Разбойники?
– Хуже. Отрасль сутиев, пришедшая из степи и расселившаяся вблизи города. Самые мерзкие подонки во всём этом мерзком народе. Живут по эту сторону реки, потому и зовутся "сынами правого берега". А с той стороны кочуют бене-симали, "сыны левого берега", тоже сволочи изрядные.
– Я вижу, вы не очень-то ладите с соседями, – заметил Гильгамеш.
– Это верно, с ними не поладишь. Пробрались в наш город из своей вонючей пустыни и теперь наводят свои порядки. Ненавижу мерзавцев!
– Так отчего же вы не гоните их прочь? Отчего терпите это?
– Оттого, что народ труслив, а правители непостоянны. Оттого, что боги прогневались на нас, лишив сил и наслав это бедствие. Будь моя воля, я бы давно вымел всю эту нечисть из города.
Озадаченные этими словами, Гильгамеш и Энкиду попрощались с кормчим и покинули пристань. Они ещё побродили немного по городу, полюбовались дворцом вождя, потом нырнули в близлежащую харчевню. Заказав себе по сытному обеду, названные братья некоторое время задумчиво разглядывали невзыскательную обстановку заведения. Потом у Гильгамеша мелькнула одна мысль. Он подозвал к себе хозяина заведения и обратился к нему со следующим вопросом:
– Скажи-ка, милейший, а верно ли говорят, что вас притесняют сутии? Говори без утайки, мы, уроженцы Урука, хотим услышать правду.
Хозяин заговорщицки огляделся, заметив двух кочевников в дальнем углу харчевни, присел на стул и зашептал:
– Говоря по совести, житья от них не стало. Вслух-то вам никто этого не скажет, сами понимаете, но ежели начистоту, сил уже нет терпеть. Я бы давно отсюда уехал, да заведение держит. Они же здесь распоряжаются, как у себя дома. Вождь им доверяет, а они и пользуются.
