Текст книги "Врача вызывали?"

Автор книги: Вадим Рубинчик

«Зорро», или Вендетта по-белорусски

Началось всё с тривиального разговора за женщин, ну и за секс, разумеется.

Толян на тот исторический момент дружил, если можно так выразиться, с медсестрой из первой клиники. Он познакомился с ней во время прохождения учебного цикла по гинекологии. Сестричка была эффектной женщиной лет двадцать назад, то есть примерно тогда, когда Толик появился на свет. Следы былой красы ещё имели место быть, однако следовало признать, что теперь она находилась в самом разгаре бабьего лета, ближе к осени. Тем не менее Толяну льстило, что он спит с солидной самостоятельной женщиной. Медсестру грела мысль, что она находится ещё в очень не плохой спортивной форме, раз имеет такого молодого любовника.

– Ну, как Андреевна в постели-то? – поинтересовался Шура Рудаков.

– Баба как баба… – скромно отвечал Толян.

– Старая, однако, – рассудительно заметил Шурец.

– У тебя и такой нет… – обиделся Толик.

Рудак нервно заёрзал на стуле, но ничего не сказал, и тема любви и секса погасла, как костёр, в который перестали подкладывать хворост.

Дело в том, что это была суровая правда, с которой Шуре было очень трудно смириться. От отсутствия предмета любви он страдал морально и физически. А тут ещё хлопцы постоянно подкалывают… Шура искренне считал, что с женщинами ему не везёт, как, впрочем, и с девушками и девочками. Такая у него была защитная психологическая реакция. В действительности он просто боялся отказа, волновался и в итоге либо мямлил какую-то ерунду, либо вовсе не знакомился. Он просто издали наблюдал за очередной потенциальной избранницей. В голове у него проносились яркие картины, в которых Шура был главный герой-любовник. Обычно он защищал девушку от хулиганов или спасал на пожаре. Другого способа познакомиться Шура представить не мог. О том, чтобы просто подойти и спросить «Как дела?», не могло быть и речи. Страх парализовывал его нервно-мышечный аппарат и не позволял адекватно действовать. Шура вздыхал, молча наблюдая за более решительными кавалерами. Но подойти боялся. Опыта знакомств практически не было, и поэтому он напрягался ещё больше. Образовался заколдованный замкнутый круг.

…Поручик и Толян к третьему курсу пили, как и положено советскому студенту, только в трёх случаях: с горя, на радостях и от скуки. А вот Шура был противной белой вороной, назойливо напоминавшей о том, что в этом жестоком мире можно выжить и без алкоголя. Как известно, ничто так не раздражает, как положительный пример. И вот однажды Толян с Поручиком, не сговариваясь, решили исправить нездоровую ситуацию, создавшуюся в коллективе. А заодно с помощью ультимативного народного средства немного отпустить тормоза застенчивого друга.

– Пьяному море по колено, – популярно объяснял Толян. – Думаешь, зря на войне сто грамм перед боем давали?

И Шура после продолжительной внутренней борьбы сдался. Но, как известно, первый блин – комом. Неверно рассчитанная доза свела на нет усилия добрых друзей. Шура уже был почти готов к выходу в большой свет, как вдруг стадия лёгкого возбуждения резко закончилась и перешла в стадию запредельного торможения. Речь у Шурки стала невнятной, глаза закрывались, да и сам он стал заваливаться куда-то в сторону…

В итоге, проявив нечеловеческую находчивость, друзья всё-таки напоили Шурупа.

Когда Бродяга зашёл в накуренную комнату, его взору предстала живописная картина, достойная кисти великого Малевича. Аккуратист Шура (о, ужас!) спал на кровати в одежде и обуви поверх одеяла. Над ним висел картонный пакет из-под молока (пирамидка), наполненный водой. Уголок был аккуратно обрезан, так что на губы Шуре регулярно капала вода, которую он, не просыпаясь, жадно слизывал.

– Капельница, – заметив недоумённый взгляд Валеры, объяснил Поручик.

А Толик глубокомысленно сказал:

– Если я научу Шурупа курить, то буду считать, что не зря прожил жизнь.

– Браво! – воскликнул Валера. – Наркоз для обезболивания, капельница. Вы что, его оперировать собрались?

Поручик почесал в затылке:

– Я об этом не подумал. Но идея хорошая. А хочешь, мы его в твою веру обратим? Обрезание – не сложная процедура… Зараз сделаем, с запасом.

– He-а… Такие вещи нужно делать по зову сердца и велению души, а не по пьяни или от скуки, – назидательно сказал Бродяга.

Но никакой альтернативной идеи не было. Друзья мучились в поисках оригинального решения.

– Мне кажется, у него нет алкогольдегидрогеназы (фермент, отвечающий за утилизацию алкоголя в организме), – высказал своё предположение Поручик и гордо посмотрел на друзей. И действительно, такое слово даже трезвый не каждый выговорит.

– Не знаю, не знаю. Но в любом случае, пить ему не следует… – заметил Валера.

– Ума у него нет! – убеждённо сказал Толян и налил Бродяге штрафную по марусин поясок. Тот выпил залпом, закусил, осмотрелся по сторонам и сказал:

– Скучно мы живём, парни…

Поручик развёл руками. А Толик с готовностью заявил:

– Ну, предлагай. Ты ж меня знаешь, всегда готов рискнуть здоровьем заради хорошего понта или прикола!

Беспомощное состояние друга вызывало острое желание пошутить. В конце концов, согласились на более-менее гуманном варианте: прибить тапочки к полу.

– Просто и со вкусом, – сказал Бродяга.

Утром друзья проснулись от грохота и душераздирающего крика. В этом полном экспрессии монологе цензурными были только междометия и знаки препинания. Поручик поднял голову и увидел на полу Шуру, застывшего в позе отжимающегося новобранца. Лицо, ударенное об пол, быстро опухало. Над правой бровью кожа была рассечена, и кровь обильно заливала лицо. Рядом валялись опрокинутая тумбочка и обломки разломанного стула.

Поручик тут же вспомнил про прибитые к полу тапочки и сказал:

– Блин, я ж говорил, лучше обрезание сделали б. Хоть кровопотери меньше. – Он вскочил и бросился к аптечке. Быстро обработал края раны йодом, стянул их и зафиксировал пластырем.

– Армейский метод – и швы накладывать не надо… – похвалил сам себя опытный Поручик. – Заживёт как на собаке.

Шуру, однако, совершенно не впечатлило профессиональное мастерство друга. Он не выказал ни малейших признаков благодарности. И даже наоборот, обиделся не на шутку. Душа его, изнемогая от обиды и жестокой несправедливости, жаждала возмездия. Побить Толика или Поручика, даже поодиночке, было не реально. Необходимо срочно сделать какую-нибудь, хотя бы мелкую пакость, просто умоляло оскорблённое и униженное эго. Просто для того, чтобы хоть чуть-чуть обезболить его кровоточащие душевные раны. Что же делать? – подобно Чернышевскому, вопрошал Шура и не находил ответа. Воображение и фантазия никогда не были сильными сторонами его личности. Наконец, отчаявшись, Рудак решил обратиться к Валере. Шура знал, что Бродяга хоть и легкомысленный человек, но в запасе у него всегда есть какая-то идея. И вот после долгих колебаний, осознав, что сам он не справится с поставленной задачей, Рудак пошёл и пожаловался Валере на судьбу в общем и на друзей, в частности.

Тот внимательно выслушал его и, с трудом сдерживая смех, сказал:

– Да-а, обидно… – Он уже хотел добавить, чтоб Шура оставил эту затею жуткой вендетты. Но тут его посетила муза, и он продолжил совсем в ином ключе, чем собирался ещё минуту назад: – А чего мудрить? Отплати им той же монетой – напои их в дупель да пошути как-нибудь… Ну, шнурки на ботинках свяжи или сфотографируй в полной прострации и потом шантажируй тем, что опубликуешь в свободной прессе…

Шура почесал за ухом. Юмору у него было не намного больше, чем воображения. Наконец, он сказал:

– Как же я их напою? Я ж раньше отъезжаю… – Рудак виновато развёл руками.

– Ладно, я тебе помогу, – предложил верный друг. – Покупай водочки, закуски хорошей и наблюдай. Я стану им наливать, как положено, и когда они дойдут до кондиции, передам их в твои справедливые руки. И ты сможешь предаться всепоглощающему чувству сладкой мести.

Видно было невооружённым глазом, что идея Шуре понравилась. Однако он задумался и после недолгих колебаний, подозрительно глядя на Бродягу, спросил:

– А почему ты мне помогаешь? Это же твои друзья?

– Люблю, понимаешь, справедливость. Это мой недостижимый идеал, к которому я упорно стремлюсь с детства! – с пафосом сказал Бродяга, и Шурка успокоился.

Сначала всё шло строго по плану. Рудак скрепя сердце дал двадцать пять рублей на благородное дело и, затаив дыхание, замер в надежде. На последнюю пару Бродяга не пошёл. Мероприятие ответственное, следует хорошенько подготовиться. Первым делом он купил три бутылки «Пшеничной». Потом поехал на Комаровку, приобрёл разных разносолов с таким расчетом, чтобы полностью исчерпать бюджет. В общем, когда Поручик и Толян вернулись с занятий, их ожидал приятный сюрприз. Праздничный стол был накрыт не по-студенчески богато. Удивлению и радости друзей не было границ. Бродяга гостеприимно крикнул: «Налетай, подешевело – было рубль, стало – два!»

Ребята не заставили себя ждать и приступили к пиршеству. Когда первая бутылка опустела и благополучно закатилась под кровать, Толик не выдержал и, нарушив неписаное правило, спросил:

– А что мы празднуем, за что пьём?

– За ирригацию Узбекистана и безболезненную дефлорацию, – сказал Бродяга, давая понять, что ничего объяснять не собирается.

Ребята закурили, и Поручик, как бы исподволь, совершенно ненавязчиво начал задавать наводящие вопросы: «Где ты, Бродяга, сегодня был, кого видел?» Было очевидно, что Поручику тоже очень любопытно и он держится буквально из последних сил, чтобы прямо не спросить, что же произошло и, главное, откуда деньги. До получки – четыре дня, и у всех троих карманы давно пусты. Однако Валерка упорно делал вид, что ничего не замечает, и на вопросы отвечал односложно, как в милиции на допросе: «Не видел, не был, не помню». Напряжение росло. Вторая бутылка благополучно последовала вслед за первой. Друзья деликатно сменили тему таинственного источника финансирования, но, сами того не замечая, снова вернулись к ней. На этот раз Поручик не выдержал и взял быка за рога:

– Бродяга, – проникновенно сказал он. – Мы тебе очень благодарны за угощение. Но разве мы не имеем права знать, за что пьём?

– Имеете, – невозмутимо сказал Валера, но по-прежнему ничего не объяснил.

Поручик разлил остатки водки, выпил и угрюмо уставился в одну точку. В углу на кровати зашевелился Рудак, который до сих пор терпеливо лежал и не подавал признаков жизни. Поручик обернулся, задумался на мгновенье и выдал:

– Шура, одолжи чирик до зарплаты. Нам бы ещё пару бутылочек.

Бродяга, с трудом сдерживая смех, молча наблюдал за Шурцом. Тот вскочил и забегал по комнате, как таракан в банке. Потом бросился к Валере и закричал:

– Ты знал! Ты знал, что они не напьются! Ты нарочно это сделал!

– Ну, как я мог знать… – слабо оправдывался Валерка. – Может, водка левая попалась?

Толик и Поручик внимательно прислушивались к словесной перепалке, и вскоре заговор злоумышленников был раскрыт. Поручик и Толян заржали, как жеребцы на выпасе, а на Шуру было жалко смотреть.

– Народный мститель, – смеясь и держась за живот, говорил Толян. – У-у какой коварный! Отравить нас хотел…

– Корлеоне, Робин Гуд и Дон Кихот в одном лице, – высказал своё мнение Поручик.

– Почему Дон Кихот? – не выдержал Шура.

– Потому что идиот! – в один голос воскликнули Толик и Поручик и снова весело заржали.

Шура хотел выбежать из комнаты, но его удержал Валера.

– Стой, да послушай ты, обидчивый, как красна девица… Послушай, во всём, что происходит с нами, есть минусы и плюсы.

Шура на мгновенье задумался, но быстро сообразил и выдал:

– Молчал бы, благодетель хренов! Сегодня благодаря тебе у меня минус двадцать пять рублей, жестокий обман и тожество несправедливости! И никаких, слышишь, никаких плюсов!

– А что ты скажешь насчёт смены твоей кликухи?

Кличка… После полового вопроса это было второе по значимости больное место. Шуру просто колотило, когда его называли Рудак, не говоря уже о народной рифме к этому слову. Шурец недоумённо посмотрел на Бродягу и поморщился, словно съел зелёное неспелое яблоко.

– Так вот, друзья! – торжественно объявил Валера. – С сего момента Шуре присваивается новое почётное погоняло: Зорро!

– Зорро, Зорро! – зашумели друзья. – Это классное погоняло. Это надо заслужить. Он заслужил! – поддержали они Бродягу.

Шурке эта идея тоже очень понравилась. Он видел фильм «Зорро» четыре раза. Это класс! – восхитился он в душе. Но вдруг вспомнил о чём-то и озабоченно спросил:

– А как все узнают, что я теперь… – он помедлил и довольным голосом добавил: – Зорро!

– Не волнуйся, расходы на рекламу я беру на себя, – сказал Бродяга, взял со стола сигареты и вышел.

Вскоре из умывальной, где студенты собираются покурить, донесся взрыв хохота. Друзья сначала не придали этому факту никакого значения, но когда он повторился со стороны кухни, то поняли, что это неспроста. Минут через пять, когда они вышли на коридор, смех доносился отовсюду. Видно, ребята разошлись по комнатам и делились забавной историей с друзьями. Шура, осознав, что происходит, побагровел, казалось, он сейчас убьет или Бродягу, или себя. Но тут из кухни вышла Нина, та самая Нина, про которую Шурка думает с утра до вечера, которую выносит из огня, мысленно раздевает до «в чём мама родила», и сказала, лукаво улыбаясь: «Привет, Зорро! А почему ты без маски?» И, не дожидаясь ответа, удалилась. «Привет, Зорро» – звучало у Шурки в ушах небесной музыкой. Он, как хамелеон, быстро сменил окраску с малинового на насыщенный красный, потом – на розовый, а затем принял и вовсе нормальный цвет. Бродяга взял Шурика за руку, повёл по комнатам. Он открывал дверь, заталкивал друга внутрь. И сразу слышался смех и радостные крики: «Зорро!» Шура слабо соображал и, как телёнок, шёл за Валеркой. Наконец, он пришёл в себя и сказал:

– Даже не знаю, радоваться мне или горевать. Обижаться или благодарить…

– Радуйся, радуйся, – смеясь, ответил Бродяга. – И можешь не благодарить. Кстати, история забудется. А гордое имя останется…

И он оказался прав. Когда в следующем учебном году Толян представил первокурсникам Шурку как Зорро, то никому не было дела, почему именно Зорро. А к концу института он так свыкся с прозвищем, что уже слабо откликался даже на собственную фамилию.

Свои вопросы

Бродяга выпивает регулярно, но делает это весело и без свинства. А Рудаков, теперь уже Зорро, – злостный антагонист и оппортунист, не пьёт принципиально. И надо же было случиться, что оба они на дне рождения у Гербария оказались за одним столом рядом – плечом к плечу, локоть к локтю. Валера хорошо знал жизненную позицию Шуры, поэтому не тратил время на уговоры и даже чисто из вежливости не предлагал ему выпить. Наливал себе и девушкам, а соседа по столу просто игнорировал. Делал он это не из вредности, наоборот, не хотел ставить парня в неловкое положение и заставлять публично отказываться. Валерка всё время шутил, что-то рассказывал, говорил тосты. И самое обидное, что Нинка, ради которой Шура Рудаков пришёл на это чуждое ему мероприятие, смотрит на Бродягу глазами, полными щенячьего восторга, и заливисто смеётся всем его шуткам. Это даже неприлично. Шурика словно не существовало в природе. Тот и так на вечеринках чувствовал себя белой вороной. Но сегодня – это просто унизительно – все смотрели сквозь него, словно он надел шапку-невидимку. Во всяком случае, так ему казалось. Наконец, он не выдержал и, когда Бродяга в очередной раз разливал водку, наклонившись к самому уху, осторожно спросил:

– А почему ты мне не предлагаешь?

– Так ты ж не пьёшь? – удивился Валера.

На лице у Шурки отразилась нешуточная борьба добра и зла, бога и дьявола. Тут он вспомнил про Нину, и мучительным сомненьям пришёл конец. Дьявол радостно щёлкнул хвостом и показал богу фигу в кармане. Бог сплюнул, коротко матернулся и, не оглядываясь, пошёл по кудрявым облакам к себе в кабинет газеты читать.

«Так вот что, оказывается, губит нас – и не алкоголь вовсе, а так называемый слабый пол», – подумал Шура и, набрав воздуха, решительно заявил:

– Пью!

– Нашего полку прибыло! – удивлённо воскликнул Валера и тут же налил.

Дальнейшее было легко предсказуемо с точностью до сотых долей процента. Примерно через час Бродяга, Нина и Целина приволокли Зорро в комнату.

– И чего ты так обо мне заботишься? – удивленно подумал Шура. Он и не заметил, что сказал это вслух.

– Мы ответственны за тех, кого напоили, – важно сказал Бродяга. И пояснил: – Экзюпери. Классику надо читать, молодой человек.

Зорро хотел поправить и сказать «приручили», но это простое, казалось бы, слово сегодня неожиданно стало необычайно трудным для произношения. Он сделал ещё одну попытку, потерпел неудачу и мысленно махнул рукой. Шурка лежал на кровати и, не мигая, смотрел на лампочку без абажура. Яркий свет безжалостно резал глаза. Это было довольно неприятно. Однако, как только закрыл их, всё поплыло в стремительном хороводе. Шуре показалось, что весь мир сейчас перевернётся, и он в ужасе снова открыл глаза. Бродяга тем временем раздел его и положил подушку повыше.

– Бутылка с водой возле кровати, – сказал он. – Будет плохо, перевернись на живот или хотя бы на бок. А лучше всего, сядь. Если сможешь, конечно.

Потом Шура заметил, как Валера обнял Нину за плечи, и та обняла его за талию. Волна ревности и бессильной злости накрыла Шурку с головой. Он хотел было отвернуться к стене, чтобы не видеть этого жуткого зрелища. Но тело категорически отказывалось выполнять приказы центральной нервной системы. Тогда он повернул голову.

– Ему стало хуже, – озабоченно заметила Целина. – Я присмотрю за ним…

Это последнее, что помнил мстительный Зорро, прежде чем провалиться в глубокий чёрный колодец. Снилось ему прошедшее застолье. Вот он бегает, как дурак, в праздничном костюме и противным, просящим голосом просит:

– Налейте добру молодцу грамм сто для аппетиту.

А все смеются и отвечают с Валеркиными интонациями: «Так ты ж не пьёшь?» Он с пеной у рта кричит: «Да пью я, пью!» Но ребята только смеются и ничего не наливают. Потом все куда-то исчезли, и появилась Нина. Она крепко обнимала его и прижималась всем телом. Кожа у неё – на удивление гладкая и прохладная. Потом сняла с Шурки трусы… Боже… Какой волшебный сон! Как жаль, что это только сон. Он начал делать возвратно-поступательные движения, ему стало хорошо и приятно. И тут Зорро вдруг понял, что не спит. Шурка был хоть и пьян, так и не смог поверить, что это Нина. Наконец, он осмелился открыть глаза. Слабый осенний рассвет осветил лицо Целиной. Длинные волосы разбросаны по подушке, глаза её закрыты. На верхней губе застыли мелкие капельки пота. Она часто дышала слегка приоткрытым ртом. Зорро не к месту вспомнил о своей великой любви к Нинке и с досадой отогнал неуместную сейчас мысль. Потом Шурка подумал, что Нина ушла с Бродягой и, наверное, сейчас так же лежит и дышит, как заводная. Однако теперь почему-то это нисколько ему не мешало. Было слишком хорошо, и он решил не отвлекаться…

А потом счастливый Зорро лежал и молча смотрел на моросящий за окном дождь. На душе было светло и тихо. Лишь только странная, ничем необъяснимая легкая грусть примешивалась к ощущению счастья… Рядом дремала Целина, и, осознав ситуацию, Шура вдруг почувствовал себя крутым парнем, подлинным Зорро…

Вдруг в дверь резко постучали:

– Сколько можно спать! Банкет продолжается!

Меньше всего на свете Рудаку хотелось продолжать банкет. Отравленный алкоголем организм сопротивлялся изо всех сил. Но Целина уже кричала: «Шесть секунд! Мы идём, без нас не начинать!», и ему ничего не оставалось делать, как присоединиться.

– Ну что, герой, поднял Целину? – нетактично спросил Гербарий. При этом он сделал ударение на последнем слоге, а не на первом. Все засмеялись, однако, к удивлению Шуры, девушка нисколько не смутилась, напротив, откровенно заявила:

– Ещё неизвестно, кто кого поднял.

Снова все засмеялись, а Шура покраснел, как флаг пионерской дружины. Через минуту о нём забыли.

С огромным облегчением Шурка заметил, что водки на столе не было. Зато стояли две трёхлитровые банки пива. Он выпил и с радостным удивлением обнаружил, что с каждым глотком чувствует себя лучше. Ему стало действительно хорошо. Он хмелел, но не тем тяжелым, как мешок картошки, вчерашним хмелем практически без эйфории. А лёгким, как крылья бабочки, пьянящим и веселящим без видимой причины. Шура внимательно посмотрел на сидящую рядом Емелину. Чувство благодарности охватило его, и вдруг подумалось: а не жениться ли на ней? Не сейчас, конечно, а ближе к окончанию института. Целина, заметив такой тёплый, почти влюблённый взгляд, истолковала его по-своему и, взяв за руку, повела назад к нему в комнату. Сопротивляться Шура, естественно, не стал. События последней ночи повторились, но уже наяву при свете дня. Чем больше он смотрел на Полину, тем больше она ему нравилась. Её фигура, улыбка, волосы… Зорро принадлежал к тому типу парней, которые считают, что на женщине надо либо жениться, либо надо её бросать. Но второй вариант Шура даже не рассматривал.

– А если б я предложил тебе жениться? – осторожно спросил он.

Полина неожиданно засмеялась и сказала:

– Где ж ты раньше был, женишок? Я уж замужем давно.

Словно кто-то выключил свет и звук. В голове у Зорро стало темно и тихо. Только лёгкий звук спускаемой в унитаз воды… «Господи! – подумал Шура. – Господи! Что же это за жизнь такая? – Он почувствовал себя незваным гостем на этом непонятном ему празднике жизни. Все хотят только одного: побольше удовольствий. Любой ценой… И самое ужасное, я такой же, как они, ещё и хуже. Они хоть не задумываются о бессмысленности этой животной жизни…

Весь следующий день Зорро мучили неприятные сомненья и, желая поделиться с кем-то, он пошёл к Бродяге. Если бы его спросили, почему именно к нему, Шура затруднился бы ответить. Больше того, задумавшись над вопросом, он скорее всего выбрал бы кого-то другого. Однако, подчиняясь неизвестному науке закону людского притяжения, выбрал всё-таки Валеру.

Шура не ожидал от него какого-то ответа, а скорее всего просто искал подтверждения тому, что лично он, Шура Рудаков, живёт если не правильно, то хотя бы нормально. Сам он в этом был уверен не вполне и нуждался в сторонней помощи при доказательстве этого постулата.

– Валера, скажи, только честно, тебе не мешает, что ты живёшь как животное? – прямо спросил Шура.

– Мешает. Но не сильно, – нисколько не удивившись вопросу, ответил Бродяга.

– Но всё-таки мешает? – настаивал Зорро.

– Не понимаю, чего ты хочешь? – нетерпеливо спросил Валера.

Шурка помолчал, собираясь с духом, и наконец выдал:

– Скажи, ты о смысле жизни, о душе думаешь?

Валера облегчённо рассмеялся:

– Да устал я думать уже об ентой душе! У меня были вопросы – я на них ответил. Для себя заметь, ответил. А тебе придётся искать самому… Потому что у каждого – свои персональные решения на главные вопросы. Каждый устанавливает себе границы, перейдя которые, перестаёт себя уважать. Вот и всё!

– Всё?.. – удивлённо повторил Шура. – А ты мне можешь сказать, куда ты идёшь?

Валера закурил и не спеша, с расстановкой начал декламировать:

 
Души одинокой, слепой изумленье
Пронзает мне сердце шпагою-мыслью,
Когда на закате смотрю на творенья
Всё то, что зовём мы чу́дною жизнью…
 
 
Костёр догорает… – Прекрасен? – Прекрасен…
И звёзды, и море, и девичий смех,
И нищий, чей облик порою ужасен…
Вдруг кажется братом… И это не блеф…
 
 
Мне нравится всё… так чего же мне надо?
И кажется мне, что разгадка доступна —
На небе нет рая, как нету и ада…
Лишь жизни мгновенье… сиюминутно…
 

Стоявший до сих пор Шура сел. Он был сильно удивлён. Стих описывал его. Нет, не мысли, а скорее чувства. Хотя, если бы он хотел сформулировать, то вряд ли у него что-либо вышло.

– И сейчас ты больше об этом не думаешь? – спросил он.

– А чего думать? – беспечно заявил Бродяга. – На этом жизненном этапе мне всё ясно. Жизнь развивается не линейно. А по спирали. На следующем витке, я надеюсь, мне больше повезет, и я смогу найти новые вопросы.

– Ты хотел сказать – ответы, – тактично поправил Шура.

– He-а… Вопрос – это ключ к замку. Замок – это твой ум. Правильный вопрос открывает ум. И ответ появляется сам. Прекрасный, как заря, и ошеломляющий своей очевидностью. Ты сидишь, поражённый его гениальной простотой, и думаешь: какой же я всё-таки идиот и как же раньше этого не понимал…

– Красиво.

– Красиво, потому что верно…

Тут Бродяга без всякого предисловия снова стал читать стихи:

 
Окончился дождь и на улице свеже —
Я ночью люблю гулять.
И воздух, как милая женщина, нежен,
Ласкает и хочет обнять…
 
 
По парку бреду и каким-то задворкам,
На небо гляжу и молчу.
Тоскливо и серо, на сердце горько,
Я к богу спешу, как врачу.
 
 
Его вопрошаю, наверно, раз сотый:
– Ну, боже! Зачем живём?
А он усмехнулся и молвит: Что ты?
Что бродишь и бредишь дождём?
 
 
Вопрос это вечный и нет ответа
Я сам от бессонниц зачах.
Забудь и послушай мойго совета,
Иначе потерпишь крах.
 
 
О жизни не думай, а то станет скучно,
И смысла в ней не ищи.
Разложено блюдо на части не вкусно,
А вместе – прекрасные щи…
 
 
Так точно и жизнь – аппетитная штука,
Пока живёшь не мудря.
И нету ни тайны, не даже науки,
Клянусь тебе, не хитря.
 
 
И в тучах исчез, а луна улыбнулась.
Я облегчённо вздохнул.
И вроде душа моя вновь проснулась,
Почуяв любовь и весну…
 

Помолчали. Шура долго думал и анализировал стихотворение и наконец осторожно возразил:

– Но ведь бога нет…

– Нет… – охотно согласился Бродяга. И тут же добавил: – А жаль…

– Жаль, – повторил следом Зорро.

– А раз жаль, – обрадовался Валера, – значит, он всё-таки есть.

Шурке была непонятна эта странная логика. Но он, тем не менее, улыбнулся и кивнул.

– Странно, – сказал Шура. – Вроде ничего нового ты мне не поведал, а что-то изменилось во мне, и жизнь перестала казаться такой бессмысленной.

Валера засмеялся:

– Я – камертон. Настроенный в унисон с ритмом вселенной. Ты фальшивил. Пришёл, услышал чистый звук и настроился. Понимаешь?

– Понимаю, – недовольно сказал Шура.

Во-первых, ему казалось нескромным говорить о себе так. Во-вторых, не понравилось, что лично он, Шура Рудаков, фальшивит, а Бродяга, которого он считал человеком крайне легкомысленным, – нет. Он помолчал немного, но всё же спросил:

– Скажи, камертон, ты водку пьёшь тоже в унисон с ритмом вселенной?

Валера снова засмеялся:

– А, понятно! Ты можешь принять знание только от святого, от признанного гуру. Так я тебе сразу скажу – я не святой… А просто доволен собой и жизнью. Не побоюсь этого слова – счастлив. И в своё оправдание скажу – это немало… Кстати, не каждый святой может похвастаться этим.

Шура надолго задумался и неожиданно для самого себя согласился. Однако ничего не сказал и направился к выходу. И уже в самых дверях обернулся:

– Что ж, буду искать свои вопросы…