Текст книги "Как делать погоду"

Автор книги: Улья Нова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– В этом я не виноват, – с готовностью оправдывается Дыдылдин. – В мои обязанности входит разгон облаков, установление ясных и безветренных дней, чтоб человечеству лучше работалось и веселее жилось. А в чужие дела я не лезу. Повторяю еще раз: на политику никак не влияю, за происходящее в стране я не в ответе… А чего тебе надо-то, свинопас, помимо электричества и домашнего наваристого борща? Чего тебе недостает? – этот сказочный вопрос задается интонацией всемогущего, который прямо сейчас стукнет ореховой палкой об асфальт, взмахнет клетчатой тряпицей, наладив свет во всем подъезде и организовав обед из семи блюд. Не говоря уж о многом другом. Тогда меня пробивает:

– У меня уже есть старенький мопед Костяна и мятый шлем, украшенный языками пламени. Не хватает новых казаков из грубой ароматной кожи. И чтобы в голенище был вложен нож. Я хочу нестись и чувствовать ветер по широкому полупустому шоссе. Куда глаза глядят, мимо тайги с ее высокими черными елями, кедрами и соснами. Настолько долго, насколько получится, до конца. Чтоб мрачные водители-дальнобойщики бибикали мне вослед умопомрачительными сигналами и отдавали под козырек из высоких кабин фур и рефрижераторов. Тетеньки на остановках, выложенных поколотой советской мозаикой, будут стоять с корзинами в руках, провожая меня тусклыми недоумевающими взглядами из-под нависших бровей. Из глубины тайги за мной будут наблюдать зеленые глаза рысей и небесно-голубые глазищи волчиц. А где-то в чаще, в бревенчатых черных избушках, бабки-шаманки будут толочь кости и сыпать сероватую муку в чугуны с кипящим приворотным зельем, – все это я выдаю со скоростью пулемета и Тарантино. Мой спонтанный рэп приводит лесного колдуна в ужас:

– Постой, ты куда намылился-то, пропащий? Ты что задумал, неразумный? А как же наша рубрика? А как же знаменитый клад, покоящийся в одной из стен дорогой редакции? Как же, в конце концов, сказка обо мне в «МелсХелс», после которой я сделаю тебя счастливым? Не надо ехать в тайгу! Сейчас же отпусти в небо эту негодную блажь, как я тебя только что научил. Там на шоссе колдобины и грязь. Кто-нибудь позвонит по мобильному, ты ответишь, не справишься с управлением, врежешься в столб… В тайге в будущем месяце я устрою метель, – хмуро угрожает он. – Будут снежные заносы. Я нагоню туда тучи, случится повсеместная холодрыга и беспрерывный снегопад, а на дорогах – гололед. Завоет холодный ветер. С крыш посыплются сосульки. Ни один грузовик туда не доедет, а твой мопед и подавно.

– Кто бы сомневался, Василь Василич…

– Не груби, не перебивай старших, – добродушно продолжает Дыдылдин. – Вообще, ты мне друг или кто? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, канючит: – Тогда не езди, пожалуйста, в тайгу. Потом, я не понимаю, зачем тебе вся эта ахинея. Сапоги какие-то, ножи. Зачем ты себя так придумал? Слухай мои директивы и запоминай: тебе срочно надо выдумать себя совершенно по-другому. Я считаю, что самый удачный образ – тот, который однажды придумал себе и успешно воплощает в жизнь колдун Дыдылдин. Это оригинальный, неповторимый образ не дает мне соскучиться, за это меня уважают и очень боятся. А однажды даже сравнили с самим Распутиным, – последнюю фамилию он произносит, понизив голос, с трепетом и теплотой. – Возьми на вооружение все, что я тебе сегодня сказал. Про мертвечину, птиц, блажи и оригинальный образ. Обмозгуй. И ты очень скоро себя придумаешь взаправдашним, деятельным, бодрым. И воплотишь в жизнь. Тогда все сразу резко изменится. Ты фантазер, сказочник. У тебя все получится, я это чувствую, – заключает он, стряхивая с шапки снег.

– Ладно, Василь Василич, так уж и быть, – вздыхаю я, отдавая ему пустую клетку на выходе из парка. – Нож и сапоги отменяются, мопед пылится в гараже, тайга подождет. Я остаюсь, придумываю свой сказочный, неповторимый образ. И пишу прогноз в мартовский номер «Индюка».

А в тайге, как передали по радио, через два дня действительно разразился затяжной снегопад. И бабушки-шаманки, оторвавшись от котлов с приворотным зельем, задумчиво следили за хлопьями снега из низких окон избушек. Тетушки на остановках, выложенных советской мозаикой, кутались в пушистые шали и приплясывали на ветру, ожидая автобус. Дальнобойщики мерзли в высоких кабинах фур и рефрижераторов. А волчицы с небесно-голубыми глазищами завывали по ночам, разглядывая звезды и кружевные снежинки, что плавно опускались с облаков на землю. Изредка и мы со свиньей, застыв у подоконника, завороженно наблюдали крыши соседних домов и далекий дым. Свинья тихонько пыхтела, пробуя на зуб салфетку и оранжевую бумажку-напоминалку. А я пытался себя как-нибудь похитрее придумать. Чтобы сказка моя все-таки началась. Чтобы на том конце пути кто-нибудь прислушивался сквозь метель к звукам с широкого полупустого шоссе. Ждал и заваривал чай к моему приезду.

Глава 10

Утром местами туман

Дело близится к полуночи. Небо ясное. Атмосферное давление терпимое. Судя по веткам деревьев, что темнеют по ту сторону окна, – на улице безветрие. Это означает, что ветер устал, спрятался где-то на чердаке или, прикинувшись птицей, отсиживается в голубятне, что хитровато синеет недалеко от метро «Царицыно», в низине среди тополей и берез. Столбик термометра замер напротив отметки -8. Некоторая влажность в воздухе имеется, так как недавно прекратился снегопад. В этот поздний час акула журналистики Алексей Груздев позвонил торжественно сообщить, что мартовский прогноз никуда не годится. Все в нем туманно, сыро и требует жесточайшей доработки.

– Вот что я тебе скажу, пресс-секретарь, – выдохнув в трубку горький дым, зловеще прошепелявил знаменитый на всю страну мастер давать и брать интервью, – с каждым номером задача твоя усложняется. Имей в виду: повторяться нельзя. Посмотрим, как ты выкрутишься, Ниточкин. Что ты еще поведаешь нам о погоде. Поглядим, сколько ты еще продержишься с этим своим сумасбродом, так называемым колдуном. Мы уже ставки делаем тут в редакции. Я утверждаю, что больше трех номеров вы не потянете.

От сокрушительной энергетики главного редактора радиотелефон замигал, по комнате закружила отлипшая от монитора бумажка-напоминалка.

Около минуты я слушал оставшиеся после надменного «пока» пронзительные и жалобные гудки. В довершение ко всему снова вырубили электричество. Пришлось сложить в синий пластмассовый таз семь замороженных пицц и выставить на балкон. Естественно, после таких зловещих предзнаменований во мне поселился страх провалить мартовский прогноз, упустить рубрику и проморгать клад, замурованный в стене редакции.

Будто учуяв, что дела плохи, начальник погоды сатирического журнала «Индюк» звонит поднять своему пресс-секретарю боевой дух.

– Служба спасения на проводе, – радостно пыхтит он, – с утра пораньше твой друг Дыдылдин оповестил шесть радиостанций, что в полдень, вопреки официальным прогнозам, в Москве повернет на весну. И в грязь лицом не ударил. Ровно в полдень небо прояснилось, в город ворвался серебристый взволнованный ветер, в очередной раз подтвердив, что погода находится под моим неусыпным контролем. Это пока предвестники, настоящую весну планирую запустить недельки через три. Понимаешь, живет в соседнем подъезде хороший человек, бывший физик. Он после инфаркта целыми днями пропадает теперь на реке. Сидит на льду, смотрит в лунку. Иногда очень грустит. Иногда радуется, что жив. Иногда хочет рюмочку, гульнуть и покурить, а нельзя. Пушкина, кота моего, почти каждый день свежей рыбой угощает. Упросил он, чтобы пока не таяло. Очень надеется еще порыбачить и как следует, в тишине, обдумать жизнь. Как же не пойти навстречу человеку… Обожди минуту, дам прослушать записи моих последних радиовыступлений.

В трубке, словно пробиваясь из далекого прошлого, раздается забытый звук перемотки аудиокассеты. Вслушиваясь в него, я неожиданно различаю натужный смех двух девчонок из математического, с которыми мы частенько засиживались допоздна возле подъезда под песни «Кино» из старенького кассетного магнитофона Panasonic. Я снова вижу серые, прохудившиеся кроссовки одноклассника Леньки, с которым мы учились курить под окнами кабинета труда, пока нас не поймал физрук. Кассета перематывается, и я снова оказываюсь в тесной и сумрачной школьной радиобудке, расположенной между спортивным и актовым залами. Здесь мы часами толкались, когда директриса решила устроить на переменах общеобразовательные радионовости. Тогда-то я впервые заметил, точнее, разглядел, рыжеватую и веснушчатую одноклассницу Алену. Три месяца эксперимента в коридорах и кабинетах школы на переменах звучал ее звонкий, цветочный, немного насмешливый голос. Между тем перемотка кассеты заканчивается, щелкает кнопочка «play», в трубке пиликает знакомая музыкальная заставка радио «ЭхЭм». Бархатистый басок ведущего произносит скороговоркой: «С вами Игорь Кухаркин. Телефон студии 999-99-99. И у нас звонок». В радиоэфире голос Василь Василича всегда источает торжество и восторг от долгожданного обретения аудитории. Для него это прорыв в вечность, выход из окраинных будней в настоящую жизнь. И контролер железнодорожной станции спешит, чтобы его не оборвали на полуслове: «Добрый вечер, страна! Я позабочусь, – кричит он ошалевшему ведущему, – чтобы в предстоящую неделю в Москве светило солнце. Мороз смягчу. Если же снеговая туча все-таки проскочит, безобразница, знайте: мне снова испортили настроение бесстыжие безбилетные пассажиры. Но, как известно, я долго злиться и печалиться не умею. Поэтому очень скоро солнце снова выглянет из-за туч». Под конец он выкрикивает: «Дорогие люди! Верьте в себя, верьте в доброго волшебника Дыдылдина!» – и просит поставить зажигательную, вселяющую бодрость песню.

Свои радиовыступления Василь Василич записывает на старенький кассетный магнитофон, который всегда носит с собой. Даже во время ночного дежурства суровый станционный смотритель Дыдылдин продолжает активно участвовать в радиожизни столицы. За свои многолетние проделки на радиостанциях города маг и чародей возглавляет черный список, его голос снится в кошмарных снах ведущим, ассистентам и секретаршам, а звонки отслеживают, блокируют, стараются не пропускать в эфир. В отместку обиженный и разъяренный Василь Василич устраивает так, что весь вечер вообще никто не может дозвониться в обидевшую его передачу. Частенько он дурит принимающих звонки секретарш, обращаясь к ним голосами Горбачева и Ельцина или тоненьким и жалобным женским голоском. Обманув бдительность работников радио, целитель птиц победоносно врывается в эфир и передает привет самому себе, замечательному человеку, колдуну погоды Дыдылдину.

«Взгляните, люди дорогие, что делается в небе! – тараторит волшебник в эфире очередной музыкальной программы. – Вот она, красота природы, родное и единственное наше светило! А ведь все, кто слушал вчера прогнозы, могут подтвердить – по многочисленным радио столицы в один голос обещали слякоть и дождь со снегом. Сколько раз я говорил: не настраивайте людей на плохую погоду. Не надо наводить радиослушателей на пасмурное настроение. На порывистый ветер и дождь. Это ни к чему. А вы, радиослушатели, что бы там ни обещали, живите своей жизнью, не обращайте внимания на шум-гам из приемника. Самое главное, о чем надо помнить, – что мысль материальна, она делает погоду, она сильнее любых предсказаний и прогнозов, даже тех, что выполнены с помощью точных приборов Гидрометцентра. Как задумаешь, так и будет. Чего всей душой пожелаешь, то и явится. Во что упрешься острием мечты, то в итоге и воплотится. Доказательством вышесказанного служит то, что именно силой мечты я блокирую дождь и меняю состояние неба, так как пасмурность и лужи очень не люблю. Всю предыдущую ночь я раздумывал о погоде, отгонял от Москвы царя облаков – большущее снеговое облако, которое собиралось испортить нам выходные. И как вы убедились, к утру затяжной снегопад был обесточен. Тогда с чувством выполненного долга я позволил себе немного вздремнуть. Мне же надо хоть немного отдохнуть перед рабочим днем, правильно? Выспался, выхожу рано утром на службу, что ты будешь делать – над крышами домов, учреждений и магазинов до самого горизонта простиралось не пойми что. Будто небо над городом за утренние часы неизвестная бригада строителей закатала в цемент. Пока ехал в метро, сконцентрировал мечты, всю цементную чехарду разогнал. Устал немного, зато вот оно, солнце. И небеса – чистые, прозрачные, безоблачные – как на картинке. Помните: главный волшебник Москвы стремится приносить радость, тепло, старается для вас. Но когда вижу вокруг безразличие, если замечаю, что моя деятельность на благо погоде никому не нужна, – руки опускаются. От равнодушия глаз заволакивает слеза. И над землей моментально расстилается промозглый сырой туман».

И тут из трубки прямо мне в ухо знакомый насмешливый голосок бодро объявляет: «Московское время пятнадцать часов тридцать пять минут. С вами Алена Алехина, и у нас звонок радиослушателя». Недовольный Дыдылдин с готовностью ворчит в прямом эфире ей в ответ: «Сестрица Аленушка, здравствуй! Это твой новый знакомый, Василий Васильевич. Зря ты обозвала меня как-то раз привидением. Я никакое не привидение, а настоящий, взаправдашний и поживее буду многих из вас. Такие вещи, Алена Алехина, милочка моя неразумная, старшим по возрасту говорить нехорошо. Смотри, кто меня обижает, тот теряет работу и попадает под ливень. Ну да ладно, на первый раз прощаю, я отходчивый. Разреши передать тебе, маленькая, привет от моего друга, сказочника и пресс-секретаря Мити. Сегодня в столице по его просьбе я устрою в твою честь безветренный вечер и посвящу тебе легкий, наводящий на приятные раздумья снег. Одумайся, деточка, пока не поздно. Не дури. Упустишь такого парня, всю жизнь потом будешь локти кусать!»

Кое-как откашляв проглоченный язык, уняв накинувшийся на меня озноб, я все же сумел выдавить:

– Василь Василич… зачем вы это все?

– Спокойно, не рычи, пропащий, – невозмутимо кукарекнул Дыдылдин. – Колдуну с многолетним стажем работы виднее, как поступать. Василь Василич обещал вернуть твою Алену – значит, так и будет. А оправдываться я ни перед кем не привык. Поэтому иди-ка ты, сынок, умойся холодной водой, остынь маленько, будь как дома и больше не прекословь шефу!

В тот вечер я все же прослушал около десятка радиовыступлений мага и чародея. И потом полночи, обхватив голову руками, рассматривая узор трещин на потолке, снова и снова прокручивал в уме злосчастную запись. Гадал, что же Алена потом сказала радиослушателям. Сделала вид, что ничего особенного не произошло. Отшутилась, попытавшись сгладить маленький эфирный анекдот перед миллионами людей. А после передачи, утомленная и рассерженная, стерла мой номер из мобильного. Я снова и снова представлял, как она теперь будет сообщать общим друзьям, кто на самом деле мой начальник, с кем я в итоге связался. Свет луны проникал в незанавешенное окно, дрожал на подоконнике, лился по паркету. Свинья, тихонько цокая и пыхтя, прошла на кухню перекусить. Я лежал на диване в рубашке и джинсах Костяна. Меня трясло от бессилия, стыда и злости крупной дрожью. Наконец посреди ночи, не выдержав, я тоже двинулся на кухню, разогрел пиццу с моцареллой и ветчиной, откупорил бутылку пива и решительно уселся за монитор. Собрав волю, ярость и отчаяние в кулак, я забыл обо всем на свете. Вырвался из своей негодной вселенной в снежную чистоту листа Word, в пустоту, неопределенность, вседозволенность и отчаянно приступил к созданию прогноза погоды на март.

Неделю спустя, после препирательств с акулой журналистики по поводу заголовка, второй материал рубрики «Погода от колдуна Дыдылдина» все же вышел в мартовском номере «Индюка», утвердив за нами рубрику на тринадцатой странице, за мной – должность пресс-секретаря главного сумасброда Москвы, а за Дыдылдиным – пост начальника метеобюро легендарного сатирического журнала:

«Каждая столица делает что-нибудь полезное для всей планеты. Заведует банками, модой, поставляет на мировой рынок ученых, мобильные телефоны и бриллианты, производит машины и красивых женщин. Не обошло это правило и столицу России. На окраине Москвы, в девятиэтажке цвета бледной поганки живет Василий Васильевич Дыдылдин. Он управляет погодой в стране и на свое усмотрение корректирует климат всей Земли. Силой мысли, ибо, по его глубокому убеждению, мысль материальна.

Если вдуматься, Москва очень подходит для местожительства колдуна погоды. На ее широких проспектах и в узких переулках рядами стоят черные лакированные автомобили. «Лексусы», «Ауди» и «Ниссаны», начищенные как штиблеты, выносящие напоказ состоятельность своих владельцев. Зеркальные торговые центры разрастаются как красивые грибы на некогда обдуваемых всеми ветрами площадях. Ярко-оранжевые, сочно-малиновые, кислотно-зеленые дома-башни утыкаются в столичное небо новенькими крышами. И в каждой машине, в каждом торговом центре, в каждой квартире непременно найдется человек, уверенный, что именно он делает погоду в этом городе.

Когда пересекаешь Большую Дмитровку, может сложиться ощущение, что погоду в Москве делает человек, которого везут в служебной машине с тонированными стеклами и синей мигалкой на крыше. Если внимательно присмотреться, станет ясно, что так же полагают худой, полупрозрачный менеджер банка и голубоглазая девушка в плюшевых шортиках, бодро выскакивающая из спортивной машины. В этом же абсолютно уверены охранники автостоянок возле ночного клуба. Мужчины в костюмах, что спешат, разговаривая с наушниками мобильных. Хрупкие силиконовые продавщицы за толстыми стеклами бутиков. И многие другие, неторопливо бредущие по Никольской и Тверской улицам. Но все они сильно заблуждаются.

Ведь на самом деле погода в Москве никак не связана с плавными девушками, загоревшими под лампами солярия и похожими на цапель из-за высоких шпилек. С силуэтами, что передвигаются в офисных подвалах, охлажденных кондиционерами до ледяной корки на окнах. Не зависит столичная погода и от армии дизайнеров, маркетологов, визажистов, депутатов, бизнесменов и продавцов-консультантов. Потому что климат столицы по странной иронии судьбы отражает волю и настроение одного-единственного человека. Ныне скромного контролера железнодорожной станции. В прошлом – путейного рабочего, всю жизнь таскавшего огромные ведра с гравием и песком, заработав мизерную пенсию и радикулит. Довольно часто по радио можно услышать его резкий выкрик: «Здравия желаю! В эфире ваш добрый друг, колдун Дыдылдин! Я разгоню тучи, и завтра в столице всем на радость сделается солнечно и тепло!»

Где же еще поселиться колдуну погоды, как не в Москве, ведь это самый подходящий город для разговоров о погоде. Погода – тема, которая объединяет врагов и друзей, отцов и детей, красноармейцев и белогвардейцев, диссидентов и патриотов, наших и ваших, старых и новых. О погоде можно говорить с первым встречным, с соседом, с коллегами и даже с начальником. О ней можно кричать с экрана телевизора и из радио, выражая оригинальное и непредвзятое мнение. По глубокому убеждению Дыдылдина, скачки температур и давления, оттепели в январе и неожиданный снег в мае для того и нужны. Ведь погода – лишь предлог, чтобы незнакомые заговаривали на улице, а одинокие – знакомились в транспорте и кафе. Чтобы близкие, состоявшие в долгой ссоре по пустякам, удивившись февральскому дождю или радуге в начале декабря, позвонили друг другу. И у них в запасе всегда имеется подходящая тема для разговора.

У самого Дыдылдина всегда есть повод позвонить в любое время суток друзьям, родственникам и знакомым. Он запросто набирает номер, бормочет «привет», спрашивает: «Как тебе погодка?» А потом гордо заявляет: «Я старался специально для тебя. Кстати, – продолжает он, – март в Москве и области хочу сделать теплым.

Я в конце февраля заходил в отдел кадров нашей железной дороги, отнес девчатам шоколадки, поздравил со скорым наступлением весны. Они меня просили, чтобы к Женскому дню стало тепло и сухо. Что поделаешь, обещал коллегам, значит, так и будет».

Как же научиться влиять на погоду, где приобретают подобные таланты? По образованию Василий Васильевич – слесарь второго разряда. Но он с гордостью заявляет, что быть колдуном – его призвание, и признается, что большинство магических навыков приобрел сам, а некоторые получил от рождения. «Чтобы понять, кем быть, – говорит Дыдылдин, – надо сначала попробовать, каково оно – быть никем и не быть вообще».

Никем Василий Васильевич был до двадцати лет. Скитался по городам и селам, женился, был под пятой, растил дочь, разводился, работал слесарем, но все это ему показалось скучным. Быть никем – однообразно и малоинтересно, решил он.

Пять раз не был вообще Дыдылдин, и, возвращаясь к жизни, каждый раз извлекал из небытия утешающие таланты. Первое путешествие в мир иной совершил Василий Васильевич в детстве по вине молнии, что ударила в него на лугу, частично лишив памяти. Пролежав три недели в реанимации и благополучно продолжив существование, Дыдылдин обрел связь с природой и в качестве компенсации за моральный ущерб получил от нее в дар умение разгонять облака. Вторая смерть Василий Васильевича наступила в юности по вине нерадивых электриков города Иванова, оставивших торчать из земли оголенный провод. Второй раз выжив, Василий Васильевич заподозрил в основе мироздания грандиозное надувательство, которое шло вразрез с его планами и чаяниями. Тогда, взбунтовавшись, он самостоятельно научился управлять ураганами и предотвращать дожди. Далее, как-то в марте, совершенно неожиданно ушел Василий Васильевич под лед. Опустился на дно, поразмышлял о смысле жизни, пришел к выводу, что никакого смысла в жизни нет, а кругом в бесконечность простираются пустые слова и жажда наживы. Но сила Архимеда вытолкнула его из воды, добрые люди помогли выбраться из-подо льда. Тогда Дыдылдин решил, что смысл жизни надо устраивать самостоятельно, и стал отсылать снегопады в отдаленные регионы Земли. А в четвертый раз ушел Василий Васильевич из жизни во сне. Ему снился усатый и умный журналист Владислав Листьев, давний ведущий программы «Поле чудес», который сказал: «Все, Дыдылдин, ты свое отыграл. Ты пустой, никчемный человек. Твой век подошел к концу. И сейчас ты умрешь, как мышь, голубь или моль». Но Василий Васильевич во сне возмутился, не пошел следом за усатым журналистом по темному коридору Останкина. Неведомым способом сумев включиться, он выругался и сказал, что ему еще многое предстоит совершить. А в пятый раз окончательно и бесповоротно умер Василий Васильевич от любви. К женщине из Тирасполя, наполовину цыганке, которая никогда не пудрилась и не носила трусов. Но и в этот раз, справившись с собой, он вернулся к жизни и с горя решил сделать климат всей планеты теплее, чтобы сердца людей согревались. А в дальнейшем, умирая по мелочи от одиночества, в нескончаемой очереди за документом и от отравления несвежей килькой, каждый раз обманывал Дыдылдин судьбу и возвращался на белый свет в большом разочаровании, зато не с пустыми руками. Вот так, из-за оскорбительной бессмыслицы существования и несбыточности любви постепенно стал бунтующий человек Василий Васильевич тем, кто он есть, – главным волшебником Москвы, начальником метеослужбы имени самого себя, колдуном погоды Дыдылдиным.

Потому что, как он любит повторять, иногда обретается любовь, вера и талант из гнетущей пустоты ночного неба. Из протеста против низких серых облаков, устилающих крыши окраинных домов старым войлочным одеялом. И находит себя человек на широких проспектах, по которым гуляет ветер, находит себя среди бледных лиц с остановившимися глазами. И совершенно неожиданно, когда все распутья пройдены, а обходные пути отрезаны, становится иногда человек от отчаяния самим собой. И никем другим».

Торжественно раскрытый журнал «Индюк» лежит посреди стола. К этому часу я прочел собственную статью раз пять и успел выучить наизусть. По поводу ее выхода мы с волшебником пререкаемся в кафе «Шоколадница» на Малой Дмитровке, недалеко от кинотеатра «Россия». Небо за окном – низкое и пасмурное. Мешковину облака наспех простирнули бруском хозяйственного мыла в стареньком алюминиевом тазу. Насупленный Дыдылдин размахивает книжечкой меню, трясет у меня перед носом листком со специальным весенним предложением, распечатывает третью зубочистку, сердито ломает ее пополам, бросает в пепельницу. И, согнувшись над столом, бормочет, что я написал чушь и отсебятину, нагло переврал его биографию, все вехи магического пути, забыл упомянуть историю солнечного мальчика в детдоме и зачем-то приплел Владислава Листьева.

– Ты меня разочаровал, пропащий. Ты меня осмеял на всю страну.

– Но начальник… редактор требовал…

– Молчи, тебе слова не давали. Я ждал добрую и теплую сказку. Вместо этого ты уподобляешься журналюгам, гонишь пургу. Дубина ты, и больше никто. Обидел ты меня. Сейчас заморозки начнутся. Сосульки посыплются на головы ни в чем неповинных людей. Столица превратится в город гололедицы и вечных снегов… Пока не поздно, одумайся. Не разочаровывай начальника окончательно. Скажи на милость, что за отравление килькой? А что за женщина, которая не носила трусов? Как я теперь эту статью жене покажу? Как этим материалом на работе похвастаюсь?

Я сворачиваю синюю салфетку пополам, потом еще раз пополам, покачиваюсь в такт музыке. Честно говоря, так и подмывает сказать целителю московских птиц, что не надо было и ему лезть не в свои дела. Никто его не просил названивать Алене. Тем более никто не заставлял передавать ей от меня привет в прямом эфире радиопередачи. Но я сдерживаюсь, молчу и терпеливо сношу упреки.

Тем временем бармен и официантки, облокотившись на стойку, недоверчиво поглядывают на нас. Мы являемся объектами изучения еще некоторых людей, которые пьют горячий шоколад за соседними столиками. Немного отдышавшись, обиженно отстранив журнал, главный волшебник Москвы, облаченный по случаю нашей второй публикации в синий атласный кафтан, выбирает пирожное к чаю, по-гамлетовски вопрошает, где же уха. Потом решительно щелкает пальцами, подзывает официантку и требует срочно включить здоровую, вселяющую оптимизм музыку.

– Это в твоих интересах, – буянит он. – Сегодня ваше заведение посетил важный клиент. Присмотрись! Я – Дыдылдин, широко известный чародей. Мои прогнозы погоды еженедельно читают на радио «Звезда». В этот вторник меня покажут в телепрограмме «Утро настало».

Видите, рубрику в журнале делаю, информирую жителей столицы, какую погоду подарю им в предстоящем месяце. Меня уважают, боятся, и многие знаменитости со мной знакомы.

– Да-да. И у него есть свой сайт, – с восторгом вставляю я.

– Познакомьтесь, мой пресс-секретарь. А ты не перебивай, сейчас я говорю, – напоминает начальник и, обращаясь к остолбеневшей официантке, устало констатирует: – Где меня обижают, те радиопрограммы, журналы, телешоу и заведения я закрываю. Я-сирота, делаю это силой мысли, от обиды и жгучего ощущения несправедливости, которой слишком много вокруг. Вы же не хотите, чтобы ваше кафе закрылось? Не хотите потерять работу? – Официантка молчит. Дыдылдин эффектно смахивает длиннющую седую прядь за спину и продолжает – Ваша музыка меня обижает. Смотрите, – он тыкает в окно книжечкой меню, – я расстроился, и вон уже потемнело, наливается приличная туча. Еще немного – налетит ветрюган по фамилии Хлыст, с Камчатки, а потом посыплется град. Могут пострадать стекла машин. Пока не поздно, дайте жизнерадостную песню. И все обойдется, град пролетит стороной.

– Что-нибудь из Rolling Stones – встреваю я.

– А лучше раннюю Пугачеву, – поправляет Дыдылдин.

Официантка шепчется с невысоким администратором в белой рубашке. Через пару минут «Шоколадница» наполняется звуками Streets of love.

– Проснись, пропащий. И пой, – бормочет начальник одно из своих любимых волшебных выраженьиц. От волны его голоса кусок чизкейка падает с вилки обратно в тарелку, а мой вопрос сам собой возникает и повисает в воздухе:

– Что особенного должно быть в женщине, чтобы вы умерли от любви к ней?

– Так, – невозмутимо бормочет Дыдылдин, – эту ахинею пропустим, она к делу не относится. Давай дальше, – властно командует он. – Ты вытащил меня сюда под предлогом, что главный редактор задумал следующий номер посвятить Белоруссии. Ты хотел узнать насчет погоды в Минске. Вот и спрашивай. Делай дело.

– Василь Василич, – я упираю кулак в щеку и готовлюсь слушать красивую историю, – ну их, эти статьи. Расскажите про женщину.

– Про женщину, – эхом бормочет Дыдылдин, его взгляд рассеивается и улетает в окно. В низкой серой туче, нависающей над Малой Дмитровкой, намечается просвет и оттуда, спасаясь бегством, вырывается тоненький лучик солнца. Лужи, ликуя, перемигиваются со стеклами машин и особняков. Сверкает камешек у старушки в перстне, сияют стеклянные шарики в витрине аптеки.

– Первым делом, – ворчит колдун, вернувшись из воспоминаний, – женщине, которая хочет, чтобы кто-нибудь умер от любви к ней, не надо носить страшные лапти с шинами грузовика, всякие безвкусные кеды, хламье, похожее на комнатные тапки, и бесформенные замшевые валенки.

– Эх, Василь Василич, это ж угги! А моя нынешняя соседка, хозяйка карликового шпица, говорит, что в них тепло и удобно. Ладно, пропускаем обувь. Давайте по существу.

Маг и чародей прищуривается, становится похож на лису. Его рассеянный взгляд неожиданно концентрируется. В глазах сверкает серебристая ниточка мысли. А мысль Дыдылдина материальна и способна управлять атмосферой.

– Женщина должна всегда быть окружена туманом, – таинственно изрекает он, – густым и прохладным. Чтобы не было понятно, что в тумане скрывается. Ты представь: едет мужик в машине, один, не один или с семьей. А по обеим сторонам дороги стелется пушной и богатый молочный туман. И не поймешь, что в нем: поле, луг, болото или целый город. Свежий сырой ветер, пахнущий рекой, оттуда вырывается. Начинает мужик волноваться, вглядывается в туман. Сначала вскользь. Потом внимательнее. А потом оторваться не может. Придумывает всякое. Начинает казаться, что его оттуда зовут. Мерещится в тумане дачка. А в окне – свет. Чудится, что там его кто-то ждет. Вздрагивает мужик. Останавливает машину, сходит с дороги, ныряет в туман. И блуждает в нем всю ночь. А если туман не рассеется, может затеряться на неделю, на месяц и на всю оставшуюся жизнь. Поэтому женщина должна уметь наводить туманы и удерживать их вокруг себя как можно дольше. Чтобы ничего о ней не было понятно, а только угадывалось. Чтобы все в ней завораживало и сбивало с пути. Но запомни, главное – не спутать туман с паром. Пар – это баня, дело будничное, на один вечер. Пар пробирает насквозь, вышибает мозги, путает мысли, но потом быстро надоедает и забывается, а вот туман… – прошептал Дыдылдин. И через некоторое время все же решил съесть чизкейк с ягодкой физалиса.