Текст книги "Как делать погоду"

Автор книги: Улья Нова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Подъем, пресса! На проводе главная метеорологическая служба страны. Отчитываюсь: по просьбе сменщиц устроил игривый волшебный снежок. Полюбуйся, как он вьется над городом. Смотри: белые мушки мелькают повсюду! В полночь подарю любимой столице поземку, вышедшее из моды погодное явление моей молодости. Небо заблаговременно расчистил, к вечеру оно будет звездное, полная луна украсит новогоднюю ночь. Благодаря такой энергичной подсветке сугробы засверкают множеством драгоценных камней, все станет сказочным и нарядным. Сегодня моя смена, праздную на посту, зато в душевной компании. Сменщицы, Катерина Тимофеевна и Антонина Юрьевна, заглянули поздравить. Потом еще новый уборщик платформы обещался прийти. Контролер один будет и Сергеич, этот хмырь толкает в электричках старческий журнал «Индюк», который удается выпросить у дорогой редакции. Уже стол накрываем. В этот раз отметим на моей второй платформе. Здесь пустует одно помещение – бывший зал ожиданий. Последние три года там метлы хранились. И конечно же мусорницу устроили всякие бестолковые люди. Но мы эту чехарду прибрали, подмели. Елку уже нарядили. Так что вот тебе последнее в этом году журналистское задание. Надевай, сказочник, толстый свитер. И обязательно две пары носков. Куртку непродуваемую накинь. Шарф, в котором ты был на Красной площади, подвяжи. Захвати на всякий случай блокнот, карандашик и пару старческих журнальчиков за декабрь, если у тебя есть. Большой термос с чаем сооруди. Купи сушек. И приезжай к нам сюда. Если ты мне друг, если уважаешь начальника, значит, приедешь. А я в награду со столькими удивительными людьми тебя познакомлю. В общем, жду тебя ровно через пятьдесят минут. Не опаздывай, а то провороним Новый год.

Я терпеливо выслушал задание, промолчав, что по-прежнему простужен, что меня бьет озноб. Я не счел нужным признаться, что за год упорной работы пресс-секретарем очень вымотался и устал. Ни намеком не дал понять, что перспектива провести новогоднюю ночь в полумраке обдуваемой всеми ветрами платформы, в компании уборщиц перронов, контролеров загородных электричек и проводниц меня слегка озадачивает. Вместо этого я жизнерадостно промычал «угу», бодро добавил, что пойду собираться и даже на всякий случай улыбнулся. Теперь вот звоню маме и сбивчиво объясняю, что, кажется, на этот раз не смогу прийти, потому что, ну, в общем, буду справлять Новый год в каком-то другом месте. Втайне я очень надеюсь, что мама затянет обычную свою песню, мол, «ты, Митя – сын своего отца, бессмысленный и бездушный человек, которому на всех наплевать». Я впервые в жизни с нетерпением жду любого сдавленного всхлипа, каких-нибудь признаков уныния и грусти в ее голосе. Или хотя бы отдаленный намек на обиду, ведь тогда у меня появится повод срочно перезвонить волшебнику и вежливо отказаться от его приглашения. «Тебя позвали куда-то?» – радостно восклицает мама. При всем желании ни сожаления, ни обиды в ее голосе не чувствуется. Я, кажется, даже улавливаю легкий вздох облегчения. «„Конечно, иди. Повеселись! Только много не пей. С наступающим, дорогой. Будь умницей, тьфу, точнее, будь счастлив!“ – смеется она, впервые в жизни не думая причитать. Совершенно не собираясь всхлипывать. И именно тогда, когда я этого с таким нетерпением жду. Она рада, оживлена и с легкостью отпускает единственного сына на произвол судьбы, выставляет на мороз второй платформы окраинной станции железной дороги встречать Новый год неизвестно с кем, на ветру, под перестук колес, под лязг цистерн с нефтью и грохот груженных углем вагонеток. Полдня я жду, что мама одумается и перезвонит. Полдня я попутно надеюсь получить приглашение от кого-нибудь из многочисленных друзей и приятелей, вновь готовых терпеть мое присутствие. От Фекла, устроителя свадеб, фотографа и тамады. От соседки снизу, диковатой брюнетки, хозяйки шпица, которая то оттаивает, то снова отталкивает меня. Или хотя бы от Лени, бывшего курьера, ныне заведующего лор-отделением поликлиники. Но мне в ответ в глубине квартиры дребезжит просторный хромированный холодильник и повсюду растекается ленивая безнадежная тишина. Я сижу на низком диване, обхватив голову руками, упрямо пытаюсь уловить хоть какой-нибудь спасительный сигнал. Флегматично постукивая по паркету, Фрося цокает мимо, спокойно взбирается по лесенке на подоконник и, навострив уши, наблюдает происходящее во дворе. Ближе к вечеру на мобильный приходит поздравление от дилера чудо-пылесосов Игорька, щедро желающего своим знакомым, клиентам, коллегам и мне финансового благополучия, продвижения по службе и расширения жилплощади в наступающем году синей игуаны. Я воспринимаю это как сигнал. Точнее, как вызов. Выдыхаю весь воздух из легких, теряю последнюю надежду, зачесываю волосы назад и начинаю укладывать в рюкзак:

а) блокнот и карандашик;

б) две пачки сухарей с изюмом;

в) китайский термос с фиолетовыми бабочками, наполненный горячим чаем;

г) стеклянную ворону, купленную три дня назад в подарок волшебнику.

Пятнадцать минут спустя, укутанный в полосатый шарф, я уже лечу на мопеде по гололедице предновогодних улиц. Отзываясь на многочисленные кочки и колдобины, за спиной в рюкзаке булькает чай. Каждый раз, когда я подскакиваю на очередном незамеченном дорожном полицейском, меня бросает в жар, окатывает ледяной водой, но потом я вспоминаю, что стеклянная ворона предусмотрительно завернута в три носовых платка. Льдистый бесфамильный ветер центра столицы оглушительно ревет, прорывается сквозь шлем, превращая уши в готовые раскрошиться фарфоровые блюдца. В густеющей сини переулков таинственно перемигиваются фонари, на деревьях сквера дрожат гирлянды лампочек, неоном перешептываются вывески ресторанчиков и кафе. Шумная компания с воздушными шарами в форме сердец и зайцев машет мне руками и улюлюкает, когда я рывком возобновляю путь от светофора. Лишний раз подтверждая, что теперь я действительно освобожден от бобины невидимых ниток, различим и заметен даже в синих, сведенных морозцем предновогодних сумерках. Однако это не мешает мне самому замечать опутанных заразительной тоской, оплетенных медлительной печалью, одиноких и понурых московских невидимок. Старушенция в старой плюшевой шубе неторопливо тянет по тротуару туго набитую сумку-тележку. В переулок сворачивает прокуренный парень в джинсовой кепке, подтаскивая за собой на веревке собачку-лису. Посреди дороги, прямо на зебре пешеходного перехода скандалят три мужика в заношенных дубленках. На Пятницкой кудрявая девочка тихонько выглядывает в окно третьего этажа особнячка посольства, бросает мне вдогонку серебряный локон серпантина, машет ладошкой и, застеснявшись, убегает.

Низенькие особняки учреждений и контор дремлют под оглушительный грохот динамиков ночного клуба.

Сугробы кое-где сиреневые, а кое-где отсвечивают изумрудным и золотым. Три огромных бронированных внедорожника стоят в ожидании зеленого света на перекрестке. На мостах дрожат огоньки, в их тусклом свете вьются розовые пугливые стайки снежинок. По набережной парочками и поодиночке бегут съеженные торопливые фигуры. Растрепанный Дед Мороз с синим целлофановым пакетом, пошатываясь и прихрамывая, ковыляет в проулок. Тут и там загораются окна, рассыпая разноцветные монетки по снегу. Сквозняк гонит по улочке клубок серебряного дождя и мишуры. Замерзающая река отражает гирлянду флажков корабля-ресторана, где шумят, бьют бокалы и хрипло зовут: «Славик-Славик-Славик!» Телефон зловеще вибрирует в кармане пуховика, заставляя срочно притормозить, поставив ногу на бордюр тротуара. Насупленный голос волшебника, осыпая осколками арктического льда, с досадой кукарекает: «Где ты, пропащий? Мы с коллегами, уважаемыми людьми, час сидим на холоде вокруг праздничного стола, пялимся на салаты, на сервелат всякий, ни к чему не притронулись, слюнки глотаем. Ждем-ждем, а тебя все нет. Позоришь меня, пресса! Видишь, начинаю сердиться. Чувствуешь, воздух остужается. Давай быстрее, а то заморожу столицу, людей продует, будет по твоей вине повсеместное ОРЗ и радикулит».

Телефон отправляется в карман, я мчу во весь опор дальше. Особнячки пятятся, уступая невзрачным пятиэтажкам бывших общежитий. И вот по обе стороны проспекта уже громоздятся лабиринты задымленных девятиэтажек. Мерцают окна башен-новостроек. Подмигивают золотистые и голубые огоньки гирлянд. Шестнадцатиэтажные дома заслоняют скованное морозом, зашторенное наледью облачков небо с крохотными точечками звезд. Недалеко от остановки, к которой пыхтит последний в этом году автобус с пятью полусонными пассажирами, все же приходится притормозить. Я прикусываю пальцы перчаток, стягиваю одну, потом другую, вытаскиваю из-за пазухи карту, окликаю нахохленного парня в косухе, узнаю, что проехал поворот. Кое-как сворачиваю карту задубевшими по локоть руками. Мороз ввинчивается в обветренные щеки десятками тоненьких сверл. И я несусь по Волгоградскому проспекту отмечать Новый год на сквозняке второй платформы, под частушки уборщиц, байки лоточников из электричек, песни проводниц и шуточки водителей электровозов. Продолжая свой неподражаемый дауншифтинг по жизни, тихонько напеваю Driving so fast, слушаю свист ветра, далекие и близкие взрывы петард, канонаду фейерверков, крики и смех, доносящиеся из окон уютных квартир, где люди провожают в прошлое очередной год, пьют за него шампанское, подводят итоги, поминают ушедших друзей, качают новорожденных, выкрикивают женам: «Семга на второй полке. И лимончика не забудь!»

Выхлопная труба старенького мопеда кашляет и хрипит, пререкаясь с петардами. Приходится до бесконечности петлять по безлюдным переулкам промзоны, мимо бетонных заборов и чернеющих в сумраке труб. Даже сюда врывается далекий хохот, долетают зеленые звездочки фейерверков. Отчаявшись куда-нибудь приехать, я просто несусь куда глаза глядят, выискивая невидимый стык, склеивающий скотч между двумя годами, мечтая хоть раз почувствовать и засечь медленное и окончательное отступление нынешнего и незаметное наступление следующего года. Все вокруг таинственное и обычное одновременно. Вдоль шоссе дрожат на ветру редкие крючковатые деревца. Скупые покосившиеся фонари высвечивают надписи углем на бетонных громадах заводских зданий, серебрят горбатые корки льда, выхватывают пунктиры разделительной полосы. Легкая сиреневая вьюжка как хвост невидимого зверя игриво увивается тут и там, намекая, что новый год совсем близко. Морозное задумчивое небо колышется и мерцает, хрусткие сугробы ежатся на ветру. Вдыхая запахи горелой резины, ржавчины и солярки, совершенно неожиданно я вырываюсь из лабиринта узеньких улочек и оказываюсь на площади рядом с автобусным парком, где нахожу все необходимые ориентиры: грозно чернеющий за сквериком железнодорожный мост, сигаретный киоск и рядом – заколоченный кубик-киоск «Союзпечать». Вижу покосившуюся остановку с надписью «ЦСКА», огромный пень некогда тенистого дерева и ведущий к платформам подземный переход. Оцарапав ногу, перепачкав джинсы, кое-как стаскиваю мопед по ступенькам. Сумрак подземного перехода пропитан сыростью, сталью и смутной тревогой отъезжающих электричек, а еще взмахами ладошек, всхлипами и выкриками «перезвони». Я бросаю монетку в кроличью шапку старухи-бомжа, которая храпит, привалившись к кафелю стены. Выдох вырывается в сизый сумрак клубящимся паром. В поисках лестницы на вторую платформу я брожу, перекатывая мопед мимо запертых на праздники киосков с батарейками, иконками, слойками, сумками, бусами, темными очками, отвертками и зонтами.

Вторая платформа с ее заснеженными лавочками и покосившимися урнами-пингвинами то пропадает в темноте, то возникает снова, нехотя освещаемая моргающим глазом единственного на всю округу фонаря. Повсюду мелькают снежинки, напоминая расшитые блестками крылья предновогодних стрекоз. Зубастый, безжалостный сквозняк, пропитанный рельсами, гравием и хрусталем сугробов, треплет бахрому шарфа, пронизывает насквозь, гоняет по хребтам льда окурки и фантики, смахивает с железнодорожного моста рекламные листки и вихрем кружит под проводами. На открытом всем ветрам перроне заметно холоднее или за полтора часа моего пути сюда у целителя московских птиц крепко испортилось настроение. Но я не могу отказать себе в особом удовольствии: подхожу к самому краю платформы, как взрослый, отвечающий за себя человек, оказываюсь на одной ноге, выглядываю вдаль, один на один с мерцающими перекрестьями рельсов, убегающими и манящими в ночь, в неизвестность завтрашнего дня, в другие города и страны. В бархатной темноте семафор хитровато подмигивает желтым огоньком. Больше всего на свете мне сейчас хотелось бы знать: что я делаю в новогоднюю ночь возле понурого фонаря и плаката «Осторожно, электричка!». Зачем я здесь? И как вообще докатился до жизни такой? Откуда-то издалека, будто ночная птица, хрипло и ободряюще курлыкает поезд. Воровато пригнувшись, сгорбленная тень перебегает железнодорожное полотно в неположенном месте. Из всевозможных вариантов, кто бы это мог быть, хочется выбрать и думать, что это нерадивый и вечно всюду опаздывающий Дед Мороз спешит доставить подарок по самому последнему в этом году адресу. Сразу становится теплее и появляется новогоднее воодушевление, один из множества видов кратковременных воодушевлений, помогающих с легкостью и азартом продвигаться по жизни, находя удовольствие в ее дурацких шутках и бессмысленных виражах. Достав из рюкзака обернутую в три носовых платка стеклянную ворону, подготовив поздравительные слова, припомнив несколько подходящих по случаю улыбок, позволив этой мишуре заполнить мою голову до отказа, я устремляюсь к строению, скрытому в густом омуте темноты, посреди платформы. Из выбитых боковых окон на пути разливается пляшущий свет и раскатывается хохот. Стараясь не шуметь, на цыпочках подкрадываюсь к перекошенной железной двери, приставляю мопед к стене, на которой висит ржавое расписание движения пригородных поездов. Вековка. Шиферная. 57-й километр. Ничего не могу толком распутать из клубка голосов и смешков. Потом изо всех сил толкаю скрипучую дверь, попутно любуясь, как сквозняк заносит из темноты внутрь перламутровый вихрь снежинок. От смешков, шепотков, баса и визгливого голоска с готовностью отделяется ворчливое восклицание:

– Ну вот, не прошло и года! Где тебя носило? Праздник через минуту, а он все копается. Голодные сидим. Закоченели из-за тебя. Позвольте представить, уважаемые коллеги: мой личный сказочник, пресс-секретарь и друг Митя. Все время куда-нибудь пропадает в самый неподходящий момент. Поэтому я его «пропащим» дразню. Сюда, скороход, я тебе почетное место занял, по правую руку от меня.

Посреди выстуженного помещения, больше всего напоминающего заброшенный ржавый гараж, царит накрытый клетчатой клееночкой и богато заставленный всякими перчеными закусками стол. Внимательно разглядывая меня, кто исподлобья, а кто и с улыбкой, за ним восседают нахохленные люди в тулупах, стареньких шубах и пуховиках. Выдохи вырываются в серо-сизый дребезжащий воздух кружевным паром. Не успев толком рассмотреть пеструю компанию гостей волшебника, первым делом примечаю две пузатые трехлитровые банки с ленивыми чайными медузами, что плавают в мутном и безалкогольном эликсире долголетия. Три керосинки щедро чадят в разукрашенный потоками ржавчины потолок. В углу на синем деревянном табурете притаилась пушистая елка, наряженная гирляндами пакетиков чая, одноразовыми упаковками соли, сахара и перца из поездов дальнего следования, а еще пластмассовыми расческами, салфеточками для рук и обувными ложками из фирменных купейных вагонов.

Стеклянная ворона мгновенно снимает раздражение и обиду Василь Василича. Пока я выкладываю на стол термос, блокнотик и сухари, растроганный маг хвастается сухонькому старичку в замотанных лейкопластырем очках:

– Ты гляди, Сергеич, какой подарок! Это мне, целителю птиц, к Новому году! Не простой, а со смыслом… По этому поводу, – в полный голос заявляет Дыдылдин, настойчиво стуча ложкой по краю пластиковой тарелки, – считаю своим долгом объявить наш новогодний огонек открытым. Угощайтесь, гости дорогие! Кушайте, не стесняйтесь, уважаемые коллеги! Праздник начался. Мне бы хотелось посвятить наступающий год борьбе за здоровье и долголетие городских голубей, ласточек, синиц, трясогузок и других разнообразных пернатых. Чтобы они пели под окнами весной и круглосуточно разнообразили небо над нами своим полетом…

В тост с ревом и грохотом вторгается скорый поезд. За пустыми оконными проемами мелькают светящиеся купе. Глаз выхватывает в одном вагоне занавеску, в купе соседнего – бутылку шампанского, дальше – стакан в подстаканнике, склоненного над столом мужика, цветастый платок, тельняшку. И вот уже вместо мультфильма светящихся окон настает темнота и удаляется виляющий гул, заглушаемый канонадой петард.

– Слыхали, – бормочет Василь Василич, – через пару минут Новый год прибудет ко второй платформе.

Гости, оживившись, накладывают друг другу салаты. Белые пластиковые вилки наперегонки подхватывают листики бекона, кусочки семги, накалывают кружки копченой колбасы. На дальнем конце стола раскосая брюнетка в коротенькой кроличьей шубке жадно впивается в куриную ножку. Из рук в руки чинно плывет банка с чайной медузой. Кисловатый эликсир долголетия булькает в пластиковые стаканчики, в мутные граненые стаканы из поездов, в раскладной походный стаканчик волшебника, в детскую кружку с васильком, которую с готовностью извлекает из-за пазухи Сергеич в заклеенных очках. А потом уж и в жестяную крышку от термоса, доставшуюся мне. Зал ожиданий наполняется запашками сервелата, соленых огурцов, черемши и чеснока. Хрустит квашеная капуста. Поблескивают золотые зубы улыбок. Из густой синей ночи в оконные проемы влетают непоседливые хороводы снежинок.

– А ты, раз опоздал, хоть сейчас не зевай, – бормочет волшебник, кутаясь в пуховик. – Бери блокнот, стенографируй новогодний огонек. Но сначала как следует подкрепись с дороги… А я по ходу действия представлю тебе гостей… Давай-ка селедочки под шубой положу, жена приготовила. И холодца обязательно попробуй… Ветер сейчас убавлю, а то очень ты меня порадовал этой своей вороной… Кушай, сынок. Ты такого угощения ни разу в жизни не пробовал, – приговаривает маг и чародей, щедро накладывая мне в пластиковую тарелку разнообразных салатов. – Здесь, на морозце моей второй платформы, в синюю новогоднюю ночь все сказочно вкусное. С холодком рельс, с ледком шпал, с железнодорожным сквозняком, со снежинкой дальнего следования, с грохотом и шумом поездов. Как в вагоне-ресторане. И твои ожидания обязательно сбудутся: мы же в зале ожиданий находимся. К тому же присмотрись, кто сегодня празднует вместе с нами.

В этот момент гости Василь Василича будто по команде вскакивают с табуреток, лавок и стульев, чокаются, обнимаются, выкрикивают поздравления. За спиной грохочет бесконечный товарняк. Кто-то стреляет в потолок хлопушкой. Повсюду разлетаются разноцветные конфетти. Три розовых кружочка падают и в мою тарелку, украсив салат оливье. Дыдылдин торопливо роется в карманах, извлекает из правого клочок газеты, подбрасывает его над столом и, тыча пальцем, кричит: «Глядите-глядите, мой новогодний снегирь!» Испуганная птица с красной грудкой делает панический круг над шумной компанией и легко выскальзывает в оконный проем, в ночь. Мне в самое ухо кричат: «С Новым!» Мужик в синем тулупе чмокает меня в щеку, щедро окатив запахом бензина, исколов бородой. У раскосой брюнетки вместо куриной кости в руках возникает необъятный букет ландышей, будто парик для карнавала, прядки которого она раздаривает всем подряд. Не обращая внимания на шум и крики, прямо напротив меня эликсир, изготовленный чайной медузой, на брудершафт пьют два старикана. Один из них с заплетенной в две косицы бородой, с толстым серебряным кольцом на мизинце, кажется, не раз встречался мне в городе. Совсем недавно, внимательно наблюдая окружающих, он сидел в метро, закинув ногу на ногу, листая потрепанную методичку. Рядом с его собеседником на столе лежит увесистый том в коричневом суконном переплете. Проглотив ледяной кисловатый напиток, я гадаю, кто они такие и кем могут работать здесь, на путях. Может, торгуют мочалками и липкими лентами для мух в пригородных электричках. Или подрабатывают к пенсиям, подметая платформы, скалывая лед и сметая с лавочек снег. Прервав раздумья, волшебник бормочет мне на ухо:

– Слухай внимательно и фиксируй в блокноте. Напротив нас с двумя косичками в бороде – мой наставник, Володя Северный, председатель областного общества магов, специалист по исцелению деревьев, колдун подмосковных автомобильных пробок. Рядом с ним – скользкий хрыч в берете, которого я недолюбливаю. Потому что задается и много курит. Филолог он по образованию, знает пять живых и два мертвых языка, преподает творчество Солженицына в каком-то институте. Некоторое время был камнем, но потом заскучал и вернулся к людям. В солнечную погоду он отбрасывает на асфальт две тени и мог бы стать выдающимся магом современности, если бы хотел. Но нет, в свободное время, ты не поверишь, перехватывает в полете смс-ки, сбивает электронные письма с пути. Ради баловства, в память об одной несчастной любви, иногда устраивает нехорошие чудеса с документами. Это по его вине в учреждениях справки все время теряются. А потом их снова приходится по полгода собирать. Или, глядь – важной подписи на заявлении нету. Хотя двадцать минут назад точно была. Когда твое электронное письмо не доходит до дорогой редакции или когда смс-ки для любимой девушки возвращаются обратно – знай, хрыч-профессор вмешался. Значит, сидит он на кухне, курит, вспоминает бубновую даму из прошлого и по-нехорошему, бесполезно чудит. У него, видишь, и книги. Все по-ученому, с подковыркой и вывертом. Да и пусть… Тут, на моей второй платформе, по секрету сказать, вся волшебная Москва сегодня собралась. И не какие-нибудь шарлатаны из передачи «Магия с нами», а отборные колдуны, отъявленные профессионалы своего дела, отдающие немало сил защите окружающей среды от разрушающих мыслей, грубых слов, агрессии и шума. Вон, в старой дубленке пляшет старик Кулебякин – предсказатель выигрышных лотерейных билетов, который их же и продает то у одного метро, то у другого. По молодости лет он мог, перекувырнувшись через табуретку, обернуться галкой или дятлом. Но после женитьбы остепенился и завязал с этим делом. Поговаривают, будто бы он – вестник: бродит по городу и на каждом шагу сообщает прохожим всякие важные новости, выкрикивает полезные советы. А иного и предупредить может. К такому всегда надо прислушиваться. Вообще, кто свою весть умеет услышать, сможет впоследствии избежать зла, неприятности или удара судьбы. Так что не будь глухим, сказочник, всегда вникай в то, что тебе говорят, и примечай все, что происходит вокруг… Так-с, поехали дальше. Раскосая бабенка с ландышами, которая по мобильному чирикает, – наша звездочка, популярная кудесница Марина Огуреева, умеющая влиять на всякие штучки вроде стойкости макияжа и долговечности колгот. Прическу приличной даме в неподходящий момент может растрепать. Или сделает так, что неприметная москвичка с дешевенькой сумочкой вдруг обретет тайную силу и шокирует всех подряд своей красотой… А вон та скромная загорелая девушка – заклинательница встреч, иностранка Азалия, не помню, откуда она приехала, недавно мы с ней познакомились. Ее усатый кавалер в шарфе – мой ученик, знаменитый птицегадатель, полиглот в области немых и безмолвных языков, Леня. Не так давно был он картежником и заядлым мотогонщиком, а теперь очень удачно торгует подержанными автомобилями и еще снегоходами. Тот мужик растрепанный, который вокруг кудесницы Огуреевой увивается, в прошлом известный чаровник и обаяльщик, но в итоге растратил магические таланты на пустяковину и баб. Незаметно нагрянула старость, сморщился чаровник, посерел обаяльщик, пятая жена его бросила. Из-за неудач обозлился он окончательно, стал мелким фокусником: не выходя из дома, отрывает у всех без разбора пуговицы, ломает каблуки, калечит зонты ни в чем не повинным людям всякими бестолковыми шептаньями. Я его Шептуном за это дразню. Иногда очень хочется, как в старину делали, выбить из него всю эту дурь кочергой. Ею в древности исцеляли людей от многих заблуждений, да-да… Напротив Шептуна уплетает холодец, некультурно помогая себе руками, еще один безобразник, маг-самоучка Конопатый, грозный устроитель засоров в водопроводах столицы. Когда твоя ванная в неподходящий момент засорилась – значит, Конопатого жена отругала за пьянство, вот он зло и срывает… Обрати внимание: мало кто из нас, настоящих московских чародеев, чудесами зарабатывает на жизнь. В основном занимаемся этим делом безвозмездно. Деньги ведь зло, хоть без них и не проживешь. Поэтому все работаем, живем обычной жизнью, в семье и в коллективе. А ближе к двери, видишь-видишь, две румяные хохотушки, мои сменщицы с контрольно-пропускного пункта. Они тоже немного волшебницы – одна чудесные безрукавки вяжет, другая – послушаешь еще, как поет. В каждом же человеке, если присмотреться, можно найти крошечное волшебство. А уж невероятных, сверхъестественных качеств немало в любом неприметном уборщике платформы. Другое дело, решишься ли ты разуть глаза и посмотреть дальше своего носа. Захочешь ли все эти чудеса разглядеть. Здесь, между прочим, среди нас присутствуют и настоящие невидимки – муж и жена, они снами москвичей занимаются, но я в подробности не вдавался. Побаиваюсь я снов и избегаю в них ковыряться… А в шапке меховой и в очках заклеенных – это Сергеич, он по электричкам толкает старческие журнальчики, которыми мне дорогая редакция платит зарплату за исцеление «Индюка». Ишь, с ним кокетничает курчавая дамочка в коралловых серьгах – это наша первая величина, крупная фея-разоблачительница по имени Фаина. Приглядись: у нее все время левый глаз недоверчиво прищурен. Въедливая. И умная. Даже я ее побаиваюсь, если честно. Когда надо отличить превращенный в золото хлам от настоящего золота – зови ее. Она все превращенное за версту чует и распознает, что чем было до того, как обрело нынешний облик, кажущийся наивным людям изначальным и единственным… А душечка наша Вероника так и не приехала. Приглашал-приглашал. Обещалась, обманщица. Потом прислала путаное смс: дела, дочка, мама, пятое, десятое, не могу. Даже позвонить-поздравить не удосужилась. Расстроила меня жутко, из-за этого мороз ударил. Завтра повсюду будет гололедица, пессимизм температуры, в столице наступит повсеместное царство льда. И еще снежный буран по области устрою – правда, пока не решил, где и когда… Ты кушай, пропащий. А сам уши распусти и все, что слышишь примечательного, бери на карандашик. Ты же сказочник, ты при исполнении, вот и работай. За это я тебя собственноручно повезу домой на твоем мопеде по особым местам красавицы-Москвы. Откуда знаю, что ты на нем прикатил? А я все знаю, пора бы уже привыкнуть.

Заглушая тосты, бешено громыхая фирменными и плацкартными вагонами, мимо зала ожиданий проносились скорые поезда. Поплясав под шипящий радиоприемник, именитые волшебники Москвы и работники железнодорожных путей согревали ладони стаканами с чаем и угощались конфетами, пять коробок которых, как оказалось, преподнес Дыдылдину к Новому году легендарный журналист Алексей Груздев. Потом, по утверждению Василь Василича, муж и жена, невидимки, задремали, укутавшись в шарфы и пуховики. Но не от усталости, а потому, что их работа – выслеживать и изымать из оборота некачественные и фальшивые сны. Подперев кулачками щеки, станционные смотрительницы тихонько запели. А знаменитая кудесница Марина Огуреева, птицегадатель Леня, лоточник Сергеич и черноглазая красотка Фаина подпевали, задумчиво покачиваясь в такт. И из выбитых окон бывшего зала ожиданий над ночной платформой неслись тихие куплеты. О паровозах, пароходах, самолетах, тачанках и поездах. О встречах, разлуках, дождях, снегопадах и айсбергах. О пыли дорог, молчании, объятиях и обманах. О черных, серых, грустных и смешливых глазах.

Непоседливый Дыдылдин перебегал от одной группки гостей к другой. Неожиданно на его освободившейся табуретке оказался престарелый обаяльщик Шептун. Подцепив вилкой кусок семги, он задумчиво изрек в оконный проем редким снежинкам, что осыпались на придорожные сарайчики и пустынную привокзальную площадь:

– А ожидать все-таки надо. Пусть даже и вопреки здравому смыслу. Хоть одно крошечное ожиданьице обязательно пусть теплится внутри, как огонек спички, когда электричество отключили во всем городе. Мало от него толку, но не спеши его задувать. Пускай себе горит. Если не суждено и ему сбыться, так хоть светлее будет. Все лучше, чем в потемках сидеть.

Некоторое время табуретка пустовала, потом на нее, пыхтя, опустился маг-самоучка Конопатый. Покосившись на хохочущих гостей, он украдкой закурил папиросу. Спрятавшись за меня, воровато выудил из рукава бутылочку коньяка, глотнул, утер губы рукавом, закусил маринованным помидором. И, водя зубочисткой по дну пустой тарелки, уголком рта сообщил:

– У нас вся страна, если вдуматься, застряла в ожидании не поймешь чего… А наш дорогой друг Дыдылдин любит балаболить, что ожидания всегда сбываются. Часами рассуждает, как надо всем сердцем ждать хорошего и верить в себя. А ты у него спроси при случае, как быть, если в разных концах города два упрямых человека ожидают. И оно у них – одно на двоих. Живут, перетягивая канат, кто кого. Всю жизнь друг друга перебарывают, многие годы на это проматывают. А счастья не было и нет. – Выдувая горький дым, грозный устроитель засоров начал потихоньку заводиться. – Ты как-нибудь узнай у нашего дипломированного бакалавра, что делать человеку, который с детства вынужден оправдывать ожидания других. Упрямой матери, тещи-курицы, начальника-недоумка. А когда свою-то жизнь воплощать? Как из зала чужих ожиданий заскочить в свою электричку? Выясни между делом, как привыкнуть к тому, что на каждом шагу все вокруг только и обещают, водят за нос и бессовестно обманывает. Только и ловят нас, как карасей, на ожидания лучшей жизни, уюта и любви. А в итоге подсовывают завернутую в фантик дулю. – Дрожащая дуля Конопатого на некоторое время уперлась мне в нос. Она пахла водопроводными трубами, ржавыми раковинами, тиной и машинным маслом. Я предположил, что это и есть удручающий запах обманутых ожиданий, несбывшихся надежд, несостоявшихся сказок. И некоторое время пытался сообразить, чем бы ему возразить, как бы его ободрить, но, повернув голову, обнаружил рядом с собой фею-разоблачительницу, красавицу Фаину. Она кротко помешивала пластиковой ложечкой чай, завороженно вглядываясь в глубину стаканчика, осторожно, по-кошачьи отхлебывала. При этом серьги-клыки из кораллов покачивались и поблескивали у нее в ушах. Уколов меня одним из них в плечо, красавица Фаина заправила кудрявую черную прядь за ушко и прошептала: