Текст книги "Как делать погоду"

Автор книги: Улья Нова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Расправившись с чизкейком, волшебник грозно потребовал у официантки свежий апельсин, «целебный фрукт, помогающий концентрироваться, потому что сознание надо не расширять, не распылять по городам и селам, а, наоборот, сужать, загонять в печную трубу, чтобы мечта становилась острой, чтобы она затачивалась, как острие булавки». Сморщившись от кислятины целебного фрукта, бакалавр международного общества магов тыкнул воздух перед собой десертной вилкой и вдохновенно сообщил, что намерен нынешней весной настелить повсюду туман – красивейшее из атмосферных явлений, тайная цель которого – завораживать людей и облагораживать действительность.

– Чего усмехаешься, сказочник. Не зевай, ты на работе. Чтобы пресечь отсебятину, бери карандаш и записывай слово в слово под мою диктовку: «Люди дорогие! Не думайте, что так легко – наводить туманы. Для этого надо иметь в голове абсолютную ясность и трезвое понимание того, что происходит вокруг. Чтобы создать туман, надо хорошо ориентироваться везде и всюду. А если будешь сомневаться в своих силах – тумана не получится, сырость одна будет, унылый безрадостный день образуется, тайны не выйдет и все старания – коту под хвост». Вот и пиши: «В следующем месяце добрый волшебник намерен подарить людям густой, непроглядный туман. Не дым, не пар, не выхлопы и не прочее недоразумение, а первосортный и сиреневый, как в песне». Дальше надо красиво, празднично завернуть. Ты это сумеешь. Что-нибудь, мол, пусть женщины учатся отуманивать. А мужчины обретают туманоустойчивость, чтобы не заблудиться и не пропасть в холодноватой дымке без следа. К тому же, записывай, не ленись, по глубокому убеждению Дыдылдина, туман – атмосферное явление, очень созвучное нашему времени, разнообразных проявлений его много повсюду: в газетах, в радио, в телевизоре, в разговорах. Именно поэтому всем без исключения надо учиться ориентироваться в тумане, тренировать глаз, чтобы распознать сквозь сизую завесу контуры деревьев, очертания домов, фигуры людей, а также самосвалы, танки и «Жигули». А еще уметь угадывать в тумане, кто друг, кто враг, отличать в нем красноармейца от белогвардейца, нашего от вашего, старого от нового. И разглядеть, кто первый начал. И угадать, чей это крик.

– Минск не будет исключением, – добавил колдун, нацепив очки, изучая счет. Тут, слегка поутихнув, он рассеянно пробормотал, что весной застелет улицы, скверы и площади белорусской столицы легкой дымкой цвета фиалок, чтобы ее проспекты, здания и лица утратили привычные очертания, предстали в новом свете. И тогда у жителей этого города появится ощущение новизны и тайны. А вслед за ощущением, как это часто бывает, тайна и новизна вдруг возникнут.

– Когда расправишься с погодой в Минске, напоминаю журналистское задание: возьмись за обещанную сказку обо мне в глянцевый журнал «МелсХелс». Крепкую, страниц на пять, с моими фотокарточками.

В галстуке. С полосатым котом Пушкиным или Карлушенькой Двадцать Девятой на плече, – заговорщически шептал Василь Василич в дверях кафе. – У меня ведь много двойников и самозванцев повсюду. Постоянно кто-нибудь представляется Дыдылдиным. В прошлом месяце в Интернете отловил и разоблачил двоих. Предсказывали от моего имени повсеместное тепло и начало цветения яблонь. Поэтому надо, чтобы люди узнали, как выгляжу я настоящий. Напиши празднично обо всем, чему ты был свидетелем: как бетонное небо надо мной делалось голубым, как прекращался дождь над дорогой, которую я перехожу всегда в положенном месте, по пешеходному переходу, согласно правилам уличного движения. О том, как прошлой зимой пришлось учредить среди холодрыги оттепель из-за того, что жена уехала к теще и забыла заклеить окна. Как я видел снег во сне, но неделю не пускал тучу в город, чтобы автолюбители успели поменять резину. Помни: ты не газетчик, не захудалый репортер программы «Время», не мальчик на побегушках из радио «ЭхЭм». Ты – сказочник и пресс-секретарь Дыдылдина. Я верю в тебя, а это значит, что у тебя все получится! – последнее волшебник выкрикивает, размахивая на прощание свернутым в трубочку журналом «Индюк», бодро спускаясь в подземный переход и теряясь среди спешащих, смеющихся, суровых и задумчивых прохожих.

Глава 11

Воздух прогреется до…

Сегодня с самого утра, выполняя давнее задание, я брожу по улицам, пытаясь выяснить: кто здесь живой, что здесь мертвое, жив ли я сам. На днях бакалавр международного общества магов все же дал небольшую подсказку, пробормотав, что каждый жив, пока чувствует ветер щекой, пока замечает, как насмешливый дворовый сквозняк ерошит волосы, а неожиданно налетевший вихрь кружит фантики и березовые листочки, треплет подолы юбок и гонит облака над крышами новостроек. Значит, успокаиваю я себя, живым вполне может считаться и тот, кто ночью во время дождя прислушивался к настойчивому и тревожному стуку веток в стекло. Или ближе к обеду спешит по Пятницкой с развевающимся шарфом, мечтая о домашнем борще, подставив лицо сырым сквознякам столицы, напоенным синтетическими и натуральными ароматами. И готов однажды позволить урагану подхватить себя и легко унести наудачу, куда повезет.

Сегодня я целый день скитаюсь по городу, прилежно разыскивая, где притаился ветер, в каких переулках и подвалах он отлеживается, набирая силы, во что превращается, просвистев свои песни на перекрестках. Всматриваясь в лица прохожих, стараюсь угадать, кто из них помнит о ветре, кто ведет свою тайную игру с ним. Но большинство встречаемых на моем пути лиц источают непоколебимое спокойствие, безветрие и самодовольство сытых, холеных животных. Ничего не замечая вокруг, думая о своем, люди пробегают, изредка задевая друг друга. Трудно сказать, кто из них на самом деле жив, а кто – давным-давно заблаговременно мертв. Очевидно одно: в большинстве лиц, как в тусклых зеркалах, отражается усталость бетона, безразличие асфальта, сто двадцать дней в году проведенных под пасмурным небом. А у тех, кто пытается как-нибудь это перебороть или скрыть, все поддельно и одноразово, – от кейсов и саквояжей из кожзаменителя, купленных в пустынных торговых центрах, до макияжа и причесок, подсмотренных в телепрограммах у певичек, парней из рекламы и дешевых актрис. Это какие-то несовершенные копии, нацеленные на позитив, отдых «все включено» в комфортабельных турецких отелях и приобретение бытовых электроприборов, облегчающих домашний труд. Почему-то хочется, чтобы на спокойные и невозмутимые головы, на аккуратно уложенные прически налетел ураган. Чтобы напускное, кажущееся спокойствие нарушилось и толпа бросилась врассыпную, прикрываясь руками, хныча и визжа. Тогда, забыв о задании волшебника, я с прискорбием признаю: ничто вокруг и внутри меня близко не похоже на сказку, а больше напоминает повседневную быль, в которой я однажды проснулся и к которой совершенно не готов. Я снова начинаю подозревать, что вряд ли когда-нибудь выкарабкаюсь из своей неуправляемой вселенной. Что с годами буду лишь сильнее теряться среди московских невидимок, торговцев термометрами и старушек в тусклых заношенных плащах, все глубже утопать в рутинной и бессмысленной жизни. Из-за этого вид холеных особнячков центра столицы, запах пластиковой еды, которую разогревают где-то на офисный обед, собственное отражение в витрине приводят меня в уныние. Я забываю о ветре, не чувствую его щекой, не замечаю, куда движутся облака, и очень сожалею, что появился на свет. В этот самый момент мобильный громко и хрипло кричит «вуду пипал!», заставляя вздрогнуть торопливых очкариков, пугая дворняжек, приводя в восторг пестрых подростков в капюшонах. «Вуду пипал!» – кричит телефон повторно. Это означает, что лесной колдун намерен сообщить мне нечто важное. И он заговорщически бурчит из трубки краткую сводку последних новостей: «Стену в кабинете бухгалтера нашей дорогой редакции пока простучать не удалось. Заперто там. Сейчас я на Волгоградском. Иду по делу. Небо крепко обложено тучами. Но надо мной как всегда светит солнце. Вон девушка навстречу идет, она может подтвердить. Девушка, будьте свидетелем, подтвердите!» Но девушка, видимо, убегает. И это приводит Дыдылдина в восторг – «Испугалась, – радостно комментирует он. – Меня многие очень боятся и уважают! И вбей на всю жизнь в свою бестолковую голову, сказочник: солнце и попутный ветер создаем для себя мы сами».

Попутный ветер я создавать так и не научился. Зато теперь, гуляя по вечерам со свиньей, я прикладываюсь к фляжке с коньяком и сочиняю пособие для молодых специалистов, намеренных связать профессиональную деятельность с представителями магического мира: «Если вы журналист и собираетесь в скором будущем стать пресс-секретарем какого-нибудь знаменитого на всю Москву волшебника, знайте: потребуются терпение, выдержка и умение много и искренне слушать. Колдуны – люди чрезвычайно увлеченные своей профессией. Они любят прихвастнуть, всячески приукрашивают свои ежедневные подвиги и многочисленные достижения. Подчас матерятся, угрожают, бывают зловещи и грубы. Все это надо терпеливо сносить. Ни в коем случае не рекомендуется торопить и понукать волшебника. Ни при каких обстоятельствах нельзя подсмеиваться над ним. Имейте в виду: колдуны без труда отличают настоящее от подделки, мусор от стоящей вещи, фантик от денежной купюры. Им ведомы потайные кладовки, заброшенные балконы, опечатанные лестничные клетки-курилки человеческой души. Их взгляд не замутнен условностями и туманом, сбивающим с пути неодаренных магическими навыками людей. Это наше зрение ограничено однопиксельным полем, потому что мы на каждом шагу сомневаемся и слишком многого хотим. А независимое, незамутненное зрение колдуна проникает сквозь оболочку вещей, различает лица ясным взором птицы, чует звериным нюхом в вихре событий суть и пустоту. То же касается обоняния, осязания, слуха, которые без труда улавливают в повадках и голосе собеседника звуковые волны лжи…» Именно поэтому Дыдылдин и угадал, что в ответ на предложение написать развернутую статью-сказку журнал «МелсХелс» послал меня куда подальше. А еще чародей заподозрил, что последнюю неделю я не только предаюсь обычной своей тоске от несовершенства вселенной, но и ношу в кармане обтянутую черной кожей фляжку с коньяком. А потребление алкоголя лесной колдун очень осуждает. Он непримиримый борец со многими вредными привычками вроде куренья, замусоривания лесов, жжения костров на природе, жестокого обращения с животными, а еще вранья, уныния и безделья. Поэтому, понизив голос, Василь Василич сообщает:

– Так, для справочки: думаешь, твой начальник всегда добрый? Имей в виду: когда родные и близкие меня разочаровывают, я долго прощаю, но в один прекрасный момент терпение улетучивается. А как иначе: веришь в человека, посылаешь ему в затылок спасительную нежность и заботу, а он на твои старания плюет и собственноручно превращается в пень. Что далеко ходить, возьмем для примера тебя, сказочник. Скучный ты. Еле ползаешь. Ни во что не вникаешь. По-прежнему нет в тебе ни крупинки веры в себя. И почему-то, сам не знаю, обуревает желание как следует тебя проучить… Вообще, ты даже не представляешь, – примирительно бормочет он, – как трудно оставаться добрым волшебником в большом, шумном городе. Стараюсь держаться, но обязательно доведут до ручки. Последнее время на каждом шагу сердят некрасивые вывески. Какие-то новые здания возникают как поганки за одну ночь на месте прежних: идешь в ремонт обуви – попадаешь в пивную. Еще вот на днях на подъезд приклеили объявление. Грозят поставить счетчики горячей воды. Каждую каплю будут пересчитывать. А я, между прочим, только что вылез из ванны, гляжу – небо прояснилось, луна, довольная и щекастая, висит над крышами, звезды во всю мощь мерцают над городом. А все потому, что колдун погоды остеохондроз столетний прогрел, пришел в душевное равновесие. Из-за этого климат столицы на глазах улучшается. Как же можно у меня горячую воду считать? В другой раз раздражают люди на улицах. Ближе к вечеру многие пешеходы теряют лица и на каждом шагу роняют себя в лужи. Даже на широком проспекте, где есть куда развернуться, умудряются пихнуть или столкнуться плечом. Такое поведение сограждан меня обижает. Я могу ненароком спровоцировать грозу, несущую опустошительные разрушения. Или, обозлившись, нечаянно устрою повсеместное падение сосулек с крыш. Но, к счастью, чаще я сдерживаюсь, не загрязняю атмосферу своим разочарованием, а шепчу в спину обидчику: «Чтоб у тебя стопы чесались». И мои пожелания, будь уверен, всегда сбываются.

– Очень понимаю, Василь Василич. Сам не цветочек, – признаюсь я. – Слишком много огорчений накопилось во мне и проросло. В последнее время, когда меня расстраивают, я не грущу, не падаю духом и не злюсь. А зверею. На днях, прослушав передачу, которую Алена теперь ведет в паре с программным директором радиостанции, я со всей силы ударил ногой тумбочку. Расколол пополам дверцу. И вот, хромаю.

– А это вот совершенно ни к чему. Надо заниматься саморегуляцией, сынок. Не перенимать плохие привычки из кино, – позевывая, рассуждал Дыдылдин. – Эх, не раз и не два зарекался я не трогать магической силой человечество. Но, видно, придется за тебя взяться, маленько перевоспитать.

– Многие стремились меня перевоспитать, – тихонько хамлю я. – Но ничего у них не вышло. Тут и колдовство бессильно: я неисправим, безвозвратно упущен и лучше принимайте меня таким, какой есть.

– Не спеши. Кто кого будет принимать, это мы еще посмотрим, – отозвался маг и чародей. В его голосе угадывались тучи и назревающий дождь. Потом он насупленно буркнул «пока» и повесил трубку.

На следующий день старенький радиотелефон, видимо, обрел тайную любовь, а все остальное стало ему совершенно безразлично. Он отключался во время разговора, забывал звонить и жалобно мигал. Не срабатывал также автоответчик, будто впал в задумчивость, заслушавшись гудками остановившейся под окнами машины. Вечером телефон окончательно замечтался и затих. Тогда, махнув рукой, я отключил заодно и мобильный. А то раньше же люди жили без моментальной связи. Было им хорошо. И никто их не отвлекал. Они могли в тишине почитать, послушать шум дождя, попить чай, подумать о будущем… Но только я порадовался тишине и спокойствию, только слегка освоился с новыми условиями существования, по экрану телевизора забегали косые помехи, а диктор новостей дергался в немыслимых судорогах. У него кривилось лицо. Но я подумал, что это ему даже идет: он стал моложе, как-то слегка ожил. И тут разладилась микроволновая печь. Но я решил: и это к лучшему, потому что на самом деле микроволновка – вредный прибор, в радиусе двух метров вокруг которого комнатные растения усыхают, а мошки, паучки и мотыльки падают замертво. И все снова было хорошо. Но ближе к вечеру в процессе отправки письма Интернет отключился. Служба техподдержки заверила, что неисправностей нет. Я сто раз пытался восстановить соединение, но в центре экрана возникала унылая надпись «соединение установить невозможно». Между тем подходил срок отправки прогноза главному редактору. Полдня я держался, потом позвонил Дыдылдину и сказал, что больше не буду звереть. Я пообещал держать себя в руках и сохранять человеческое лицо. На всякий случай поклялся не испытывать вспышек агрессии даже в ответ на грубость продавщиц, вахтерш, буфетчиц, охранников и случайных прохожих. Зарекся не носить перстень с крылатой смертью, подаренный мне когда-то влюбленной сокурсницей. Обещал, что ни под каким предлогом не буду:

а) созерцать насилие на экране;

б) собственноручно превращаться в пень;

в) ронять себя в лужу;

г) болтаться без дела по улицам;

д) употреблять алкоголь.

Все это уходит в прошлое. С сегодняшнего дня я начинаю саморегулироваться, созидать, изменять вселенную к лучшему и разводить на подоконниках целебное растение одуванчик.

– Ладно, поверим тебе на слово. Сейчас все заработает, – снисходительно буркнул Дыдылдин, – а на весну, между прочим, я уже переключил. Пенсионерка одна из соседнего дома жалуется на головные боли. Очень просила, чтобы начало пригревать. Она одна живет. Дочь, пьяница бесполезная, к ней раз в год приезжает, денег одолжить. Ну, я и пошел бабушке навстречу. Выгляни в окно и вдохни: воздух трепещет, небо колышется как вода, солнце спелое. Весна набирает силу, а ты и не заметил.

Последующие несколько дней по поручению бакалавра международного общества магов я пытался припомнить, по каким признакам можно рассекретить приближение весны, какими тайными приметами, опознавательными знаками подбадривает она своих приверженцев и обожателей. Год за годом около тридцати весен сквозили за окном, подчас совершенно меня не касаясь. Замечаемые мной приметы весны были осязаемыми, вполне бытовыми. Мама готовилась мыть окна, искала большую отвертку или стамеску, топая пятками по блеклому паркету. Бабушка суетливо укладывала в дерматиновую сумку пустые банки для вывоза на дачу. Тут и там возникали пакетики с семенами петрушки и бархатцев, пестрые буклеты для садоводов-любителей с рекламой граблей. Пса по кличке Боб везли к ветеринару на прививку, а до этого полдня разыскивали по всей квартире собачий паспорт. По утрам дворник все реже скреб заледенелый тротуар огромной алюминиевой лопатой. В какой-то момент снег сдавался, переставал сиять, утрачивал белизну, превращался в корку. И присутствовал за окном как бы полуживым, обморочным, переставшим дышать, слабея и истончаясь день ото дня. Под окном в парке худел покосившийся снеговик. В воздухе расправлялись невидимые крылья. В центре груди возникал дрожащий одуванчик. И, чтобы никто не сдул, не спугнул его, хотелось прислушиваться, ждать и молчать. Вдруг, несмотря на низкое свинцовое небо, так и подмывало надеть кожаную куртку, достать с антресолей замшевые ботинки. Сказочные фанфары звучали все громче. Будущее сочинялось с утроенной силой. Тишина дворов наполнялась цоканьем каблуков, бликами лаковых сумочек, вспышками розовых капюшонов. Сокурсницы ни с того ни с сего настойчиво хихикали за спиной. А меняющий направление ветер пульсировал серебром, тиной и гнилью, приносил запахи проснувшейся реки, глинистого месива клумб, подснежников, хнычущей сосульки и облака.

Последующие несколько дней я, Митя Ниточкин, разыскивая поводок свиньи, мог по рассеянности заглянуть в холодильник. А в метро, роясь в сумке на предмет проездного, зачем-то извлекал оттуда телефон. Это тоже означало, что весна со дня на день наметила окончательное прибытие в столицу. И все бы хорошо, но как-то вечером Дыдылдину позвонил главный редактор Груздев и сурово потребовал, чтобы Василь Василич давал правильные прогнозы:

– Не халтурь, ты же колдун, а не наперсточник, – прошепелявил легендарный журналист, сжимая сигарету в зубах, грозно сверкая серьгой. По всей видимости, главный редактор еще долго рассуждал и рычал в трубку, не подозревая, что его слова пролетели мимо ушей. «Наперсточник» болезненно отозвался в душе Дыдылдина. Уронив трубку, маг и чародей опустился на облезлый диванчик и два часа бубнил на все лады: «Наперсточник, ты подумай. Вот награда за многолетнее служение природе! Тоже мне, наперсточника нашли! Да вы наперсточников не видали… Я вам покажу наперсточника. Я вам дам нюхнуть повсеместную гололедицу и непрекращающийся снежный буран…» На втором часу сетований волшебник схватился за щеку и предался тоске. С наступлением вечера его обида и растерянность лишь усилились, нагнетая тяжелые снеговые тучи в небе окраины, раздувая в центре столицы порывистый северозападный ветер, который гонял по переулкам обертки от сигарет, фантики, отработавшие короткий век лепестки роз и мятые рекламки. Потом стекла московских новостроек, хрущовок, панельных девятиэтажек, торговых центров и офисных особняков осыпал нескончаемой азбукой Морзе косой мелкий дождь. Волшебник прогулял две ночные смены. Задел и рассыпал на кухне пакет муки, спровоцировав неожиданный апрельский снегопад. Он оставил без внимания предупреждения начальника станции, отмахнулся от попреков жены, отказался от блинов, заперся в комнате и не подходил к телефону. Начались заморозки. Город выстуживала свора порывистых Собачьих ветров. Кое-как оправдавшись перед Карлушенькой Тридцать Третьей, Василь Василич позвонил и бесцветно изрек из трубки:

– Давай разбираться, сказочник. Мы с тобой предсказали дожди. Но пара дождей все же произошла. Солнечные дни мы предсказали. Но и солнце было! Или ты опять приписал отсебятину? Уясни: твое дело излагать, а погодой занимаюсь я. Кстати, скажи на милость, кто тебя просил рассуждать об имидже современного колдуна на страницах старческого журнала «Индюк»? Кто заставлял нести околесицу, будто Дыдылдин – образцовый семьянин, хороший отец, верный и преданный супруг. Яичницу жене по субботам готовит! Ходит сам в магазин за батонами! Не надо выставлять меня на осмеяние, сынок. Заруби на носу: маг Дыдылдин никогда не будет подкаблучником, живет своей жизнью и свободен как ветер. Но при этом, подчеркиваю, остается порядочным человеком. И не устает повторять: каждый сам за себя в этом мире, но надо верить друг в друга и уважать окружающую среду… Последний раз предупреждаю: не порть мне репутацию. А то ураган нагоню. Налажу вокруг тебя проливные дожди. И превращу твою карликовую свинью в здоровенного кабана… Ну, объясни, почему Груздев недоволен? Злосчастный Зубняк я из редакции выгнал, грозовую тучу из его кабинета устранил, двойную радугу поставил над столом. Чего еще журналюге надо? В любом случае мы не должны терять рубрику. Мы обязаны удержаться, мне еще надо простучать подсобку бухгалтерскую и два кабинета. А там в каждом – по четыре стены. Помни: на карту поставлена репутация твоего начальника и сокровища легендарного журнала. Старайся, сказочник. А то накажу.

В тот вечер я присмотрелся к свинье и заподозрил, что Фрося сильно подросла за последнее время. Перерыв тумбочки, перевернув аккуратные стопки полотенец, скатертей и наволочек в стенном шкафу, я отыскал в коробке рукоделия сантиметровую ленту, принадлежавшую кому-то из предков Костяна по женской линии. Полчаса я бегал за свиньей, пытаясь измерить ее от пятачка до хвоста. Потом она, как всегда, скрылась под диваном и сидела, ворчливо похрюкивая, вздыхая и тяжело дыша. На всякий случай для нормализации ее давления пришлось поставить классическую музыку. И тут, будто почуяв, что о нем сегодня думали и говорили, главный редактор, гранитная глыба и упырь, позвонил, зловеще прошепелявил: «здравствуй-здравствуй» – и неожиданно заревел мне в самый мозг:

– Где твое мастерство, Ниточкин? Ты должен вкладывать его в рубрику. Ты обязан рассказывать о животрепещущем, о наболевшем! Ты журналист, черт побери. Сотрудничаешь с легендарным изданием страны… И потом, твой колдун через день объявляется к нам в редакцию, усыпляет вахтерш, запускает в здание снегирей и дятлов, стучит кулаками по стенам, требует заварить липовый цвет, клянчит журналы и всячески отвлекает художников от работы. Из-за этого продажи «Индюка» снова упали. Спонсоры волнуются. Два лучших карикатуриста ушли от нас расписывать туалеты ночного клуба. Вчера твой колдун час махал у меня перед носом ракеткой, рассказывал про целебные свойства одуванчиков и грозился наслать на новую секретаршу порчу. Он меня систематически утомляет радугами, дождями, воронами и календарями. Поэтому я вашу мишуру буду безжалостно сокращать. Тебе не раз повторяли: рассказывай о погоде в доме, о погоде в городе и в стране. Об атмосфере в широком смысле слова. А не о похождениях сумасбродного старикашки! Я требую: ум вкладывай в прогнозы, а то уволю к чертовой бабушке… – так пригрозил главный редактор, был он агрессивен, пасмурен, зол на весь мир и ни капельки не хотел саморегулироваться. Это чувствовалось в его голосе и передавалось окружающей среде. После того как главный редактор бросил трубку, телефон некоторое время мигал, потом окончательно отключился и испустил дух. Тогда в голове моей задребезжали тревоги, а за окном ветки деревьев изо всех сил трепал безымянный ураган-нелегал, ворвавшийся в московский вечер с пасмурных берегов Белого моря.

«Московское время 14 часов 30 минут. В эфире передача “Легкая жизнь”. Позвольте представить наших сегодняшних экспертов и гостей», – застигая врасплох, утверждает насмешливый голосок Алены из приоткрытого окна кафе. Я, Митя Ниточкин, неторопливый прохожий с приподнятым воротником, направляюсь в банк получать от Костяна долгожданный перевод на мелкие расходы свинье. Иду по Большому Козицкому, развлекаясь обнаружением в толпе «жертв термометров». Их следует отличать от:

а) рассеянных личностей, напяливших сегодня то же, что и вчера;

б) фриков-фетишистов, не мыслящих себя без любимой куртки или плаща;

в) увлеченных трудоголиков;

г) безнадежно влюбленных и недавно разведенных жителей города;

д) подростков, старичков и иностранцев.

Вообще, жертвы термометров – личности, скептически настроенные к чему бы то ни было. И все же однажды, в итоге долгих проб и ошибок, они находят источник абсолютной истины, несомненную точку опоры в непримечательном термометре, скромно маячащем с наружной стороны окна. С тех пор ежедневно, перед выходом на работу, каждый из них выясняет, напротив какой отметки застыл заветный бордовый столбик. Безоговорочно уважая мнение измерительного прибора, обретая благодаря его показаниям определенность в жизни, каждый из таких людей послушно натягивает толстенный свитер или накидывает легкомысленный продуваемый плащ. Уже в полдень они понуро бредут по переулкам, оттягивая шерстяное горло свитера, обдувая перегретое тело, беспомощно обмахиваясь газеткой. Пристыженно озираются по сторонам, выясняя, кто заметил позорный просчет. Или бегут, дрожа в тонкой ветровке, беспокойно поглядывая на небо, поднимая воротник, покачивая головой и бормоча что-то про стеганую безрукавку.

В самом начале переулка удается опознать троих. Дрожащая тетушка в вязаной кофте всем своим видом признает непростительную оплошность, шепотом ругая незадавшийся по вине похолодания день. Следом за ней плетется блондинка в дубленке. Пыхтя, среди машин лавирует очкарик за сорок, изнывающий в расстегнутом шерстяном пальто. Все они представляются мне героями басни о точном термометре, переменчивом мире и мнимой определенности в атмосфере над нами. В очередной раз подтверждая, что все может поменяться в любую минуту. В другой день это развлекло и развеселило бы меня. Но не сегодня. Дело в том, что история с «наперсточником» не прошла бесследно. Уже который день в мобильном начальника независимого метеобюро имени самого себя скучный женский голос монотонно докладывает, что абонент недоступен. А к домашнему телефону никто не подходит. Поначалу я недоверчиво тряс мобильный и каждый час менял рингтоны. Потом с удивлением признал, что звонки волшебника, его бесконечное ворчание, журналистские задания, отчеты о простукивании стен редакции, доклады о недавних радиовыступлениях и дождях составляли саундтрек моей жизни, вносили постоянство и определенность в нестройную модель вселенной, центром которой я являюсь. И вот теперь телефон мой умолк.

Узнав о неожиданном исчезновении колдуна, в сатирическом журнале воспряли духом. Секретарша, заместитель-поэт и вахтерши вздохнули с облегчением. Легендарный журналист Алексей Груздев откинулся в необъятном кожаном кресле, сверкнул серьгой и на радостях выкурил три сигареты подряд. Первую неделю неожиданной пропажи начальника, заподозрив какое-нибудь мелкое чудачество или обычное упрямство, я решил делать все, что рассердило бы его еще сильнее. Зачем-то выбрил виски, купил перчатки с обрезанными пальцами, растрепал джинсы на левом колене. Перестав саморегулироваться, при каждой очередной передаче Алены я со всей силы бил кулаком облезлые обои коридора. На ужин грыз чипсы, запивал пивом, а пустые жестянки и бутылки ставил строем вдоль батареи. Я снова начал носить перстень с крылатой смертью. И бродил без дела в сумерках, защищенный бобиной невидимых ниток от любопытных взглядов прохожих. Все эти акции протеста ни к чему не привели. Близится срок сдачи майского материала рубрики. У меня в голове нет ни единой мысли, о чем рассказывать, что освещать. Пустой, потерянный и бесполезный, я слоняюсь по квартире, прислушиваюсь к тишине, нависшей над телефонами, а по вечерам докладываю Костяну сводку новостей из жизни свиньи. Будто почуяв мою уязвимость, отчаяние и грусть, мироздание решило подшутить. В четверг вечером мобильный издал радостный писк, и старый знакомый, дилер чудо-пылесосов Dirby бодро поинтересовался, как у меня дела. Включив у себя на груди зеленую кнопку, воспроизводящую программу презентации, он деловито спросил, не хочу ли я ознакомиться с их продукцией, а заодно получить бесплатно чистку ковра или дивана. Я горячо поблагодарил Игорька за заботу, пообещал, что обязательно перезвоню на выходных. Телефонный разговор с ним лишил меня остатка сил. К выходным я почувствовал себя побежденным, признал, что вселенная опустела. Застыв у окна бок о бок со свиньей, вглядываясь в пронизанную ветрами синь московского неба, наблюдая мерцающие точечки звезд, дрожащие огоньки фонарей и фар, я гадал, куда на этот раз занесло целителя птиц. Не продуло ли его на сквозняке во время уборки контрольно-пропускного пункта. Не попал ли он в неприятную историю с безбилетным грубияном. Не угодил ли в больницу с запущенным остеохондрозом. И, окончательно теряя почву под ногами, я до бесконечности прокручивал в уме полные опасностей, хитросплетений и интриг похождения Дыдылдина на суше, на небе, в воде и радиоэфире.

Незаметно пролетела неделя. Директив и журналистских заданий не поступало. Небо прояснилось. Чтобы окончательно расстроить и доконать меня, в столице установилась самая подходящая пора для бесцельных прогулок по пыльным, обдуваемым душистыми ветрами улицам. Золотые деньки, слоняться, обнявшись, по берегу Чистых прудов. Или сидеть на скамеечке на Воробьевых горах, наблюдая за рекой, накручивая на палец вьющуюся прядь ее золотисто-медных волос. Одним словом, даже погода лишний раз напоминала, что я по-прежнему невидимый и безвестный радиослушатель, имеющий крайне мало шансов пересечься с Аленой где бы то ни было. Упав духом, я посылал Дыдылдину по пять сообщений в день, призывая объявиться, помочь ценным советом или направить мне в затылок вселяющую веру в себя и оптимизм мысль. Звонка не было, вера в себя не возникала, оптимизм не усиливался. Тогда, отчаявшись, я незамысловатого набора уволенного. Я был настроен решительно и намеревался в ближайшие же выходные уехать по любому широкому полупустому шоссе на запад, юг, восток или север. Вон из столицы. Подальше от молчащего телефона. Прочь от форточек и окон машин, из которых последние новости к этому часу сообщает знакомый, но теперь такой далекий и чужой голос.