Текст книги "Как делать погоду"

Автор книги: Улья Нова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Начальник возглавляет крупнейшее в мире независимое метеобюро. Он изучает климат Москвы, Московской области и отдаленных регионов страны. Он предсказывает погоду и избирательно управляет ею. Иногда по собственной инициативе озадачивается атмосферными явлениями в Англии, на Аляске и в Чили.

– И у него есть метеостанции и компьютер погоды? – с надеждой посадить меня в лужу спрашивает бойкий человек с язвительным умом, прищурившись за толстыми стеклами очков.

– Конечно. Его метеостанция и компьютер с погрешностью, приближенной к нулю, предсказывают погоду и дают возможность влиять на большинство атмосферных явлений, – заверяю я, будто читая строки из недавнего пресс-релиза. Точно так же, как это делают все пресс-секретари, новоиспеченные бренд-менеджеры, пиар-агенты, навсегда утратившие имена и лица взамен места под солнцем. С той незначительной разницей, что лицо осталось при мне и излучает, судя по отражению в луже, ликование и восторг.

Немного очнувшись и сообразив, что к чему, отдалившийся знакомый, позабывший друг засыпает меня вопросами: «А когда в этом году начнется зима?», «Будут ли морозы и снег на Рождество?»-, «Есть ли надежда покататься на коньках, пробежаться на лыжах в Подмосковье?». Погода всех интересует, объединяет, примиряет, и нет людей, к ней равнодушных. Некоторых заботит, какой будет зима в Таиланде, Лондоне, Камбодже и Тель-Авиве. Другие спрашивают про весну в Италии, Лаосе и Сочи, уже не глядя по сторонам, а доброжелательно осматривая меня. Это и не удивительно. Ведь погода преподносит сюрпризы, не укладывается в рамки, срывает планы, и ее обязательно следует обсудить. Это дань не хорошему тону или английской традиции, а неизбежный отпечаток, наложенный на поведение людей глобальным потеплением. Некоторые полагают, что его выдумали от скуки. Другие верят, что оно медленно растекается по планете, проявляясь убийственной жарой, засухами, заморозками и наводнениями в Европе, Америке и Австралии. Другим кажется, что потепление – очередная уловка журналистов, ищущих тему, чтобы отвлечь внимание от более животрепещущих и наболевших вопросов. А потом жара сотнями скашивает пенсионеров на улицах европейских столиц, губит птиц и диких животных в пересушенном, тяжелом воздухе, лишенном влаги. Десятилетиями упорядоченный погодный цикл нарушается. Мы теряем последнюю точку опоры, последнюю крупинку уверенности в том, что завтра, проснувшись, обнаружим в окне все тот же сентябрь. Поэтому я вежливо отвечаю бывшему другу, что на данный момент информацией относительно зимы не располагаю. Но если он не торопится, можно звякнуть начальнику и обо всем его расспросить. Не дожидаясь ответа, выхватываю из сумки старенький Nokia, который в другой раз рассказал бы многое о своем владельце. Такие древние телефоны можно демонстрировать при приеме на работу, предлагая выбрать правильный ответ из вариантов, предложенных ниже, ведь они:

а) свидетельствуют о полнейшей апатии владельца;

б) подчеркивают отсутствие интереса к моде, а следовательно, к жизни;

в) выдают отсутствие средств к существованию;

г) выявляют подозрительное безразличие к мнению окружающих.

Но в сложившейся ситуации битый после падения с трех лестничных пролетов Nokia лишь подчеркивает мою заразительную небрежность и глубокую занятость. Под большим пальцем уже пищат потертые пластиковые кнопки. Глухой стариковский голос кукарекает из трубки: «А-а-а-лло?!», дальнейшие слова заглушает гудок электровоза. В другой день в трубке раздается приветствие, с заразительным оптимизмом изрекаемое сильным фальцетом: «Привет, пресс-секретарь. Что скажешь?» А бывает третий, совершенно незнакомый, отстраненный человек зловеще и недовольно тараторит, будто его разбудили среди ночи в разгар отпуска: «Кто это? Чего тебе надо?»

«Тут такое дело, начальник. Общественность интересуется погодой. Люди задаются вопросами: когда выпадет снег и какой будет зима?»

«А, тогда ладно. – Голос теплеет и расцветает самодовольной улыбкой. – Сообщи общественности, что я постараюсь сделать зиму теплой… Скажи, снег будет… Я два раза видел его во сне и уже по нему скучаю. Снега обязательно подкину, прикрою и обогрею землю, чтобы урожай не пропал. А то повысят цены на нарезные батоны и снова во всем обвинят погоду… Кое-где покрошу снега сильнее, кое-где подброшу меньше, подробности сообщу позже, перезвони на выходных… Но скажи им: большая часть московских сугробов будет переправлена в те районы, где зимы никогда не было. Пусть привыкают к нашему климату в Грузии. И в Польше. В феврале повсюду рачительно подморожу… Температуру по возможности выставлю среднюю.

Напомни, что холода и заморозки по-прежнему находятся под моим неусыпным контролем. А всякая эта пурга, метель – устаревшие явления, уйдут в прошлое или переправятся в другие регионы, – об этом я уже отрапортовал по радио»

Ошарашенные знакомые наблюдают, как я роняю в сумку старенький телефон, отныне символизирующий невнимание к мелким деталям вследствие занятости атмосферными явлениями и глобальным потеплением климата планеты. Расспросы относительно карьеры прекращаются. Бывшего друга не узнать – из чужого, повзрослевшего человека он снова превращается в того, кого я знал лет пять назад. Будто потепление докатилось до него прямо сейчас. Оказывается, бывший друг по-прежнему умеет улыбаться, слушать, болтать, а его лицо светится, несмотря на усталость, низкое осеннее небо и накрапывающий дождь.

Меня хватают под руку, увлекают вверх по Тверскому бульвару. Мы почти летим, хрустя по гравию. «Ну, рассказывай», – шепчут мне с улыбкой. Это не означает, что я должен чем-либо делиться. Я и так многое поведал о себе и доказал на деле, кто такой. «Ну, рассказывай» – означает, что мне возвращен маленький синий пропуск в круг избранных, что меня снова рады видеть и слышать. Произойди подобное раньше, растрогавшись, я бы уронил в лужу чехол от диктофона, задел рукавом ветки кустов, выронил из сумки на гравий дорожки блокнот. Все то же самое происходит со мной и сейчас. Но жизненный опыт и упорный труд закалили, обтесали и профессионально деформировали меня. Я спокойно вылавливаю чехол из лужи, отряхиваю от песка и кидаю обратно в сумку блокнот. Чуть наклоняюсь, чтобы в ухо было удобнее шептать секреты. Мои кожаные казаки оставляют на розовато-коричневом песке бульвара четкие и уверенные отпечатки подошв. Тем самым подтверждая, что у меня есть место под солнцем, что я пресс-секретарь начальника независимого метеобюро, значительная персона, приобщенная к тайнам верхних и нижних слоев атмосферы. За это прямо на ходу мой реабилитированный телефон заносят в карманный компьютер, в черный адресный молескин. На ухо продолжают нашептывать истории из жизни, посвящают в подробности, делятся наболевшим. Через пятнадцать минут я уже в курсе всего, что происходило за эти три года и чего не расскажешь близким друзьям. Я молчу. Слушаю. Киваю. Так и должен поступать образцовый пресс-секретарь. Впервые в жизни дальновидные и преуспевшие люди советуются, как им быть. А прощаясь, заботливо стряхивают перышко с моей кофты и зазывают в гости.

Я правильно ответил на главный вопрос этой осени, и чудеса продолжаются. Молчаливый и напыщенный телефон необъятной квартиры Костяна теперь названивает значительно чаще. Давно испарившиеся сокурсники, оживленно треща, зовут на пикник, на дачу, на новоселье. В заключение беседы они произносят священное: «В общем, у тебя все хорошо». Это особая печать, и все бы хотели ее заслужить. Теперь, рассказывая обо мне общим знакомым, они с придыханием воскликнут: «У него все хорошо». Таким образом создастся мнение, что я – счастливчик и герой истории успеха.

В четверг, ближе к вечеру, из трубки прохрипел «здорово, как жизнь» Леня, бывший курьер, ныне заведующий лор-отделением поликлиники. Раньше он объявлялся, попав в дорожно-транспортные происшествия и всякие темные приключения, звонил из других городов и просил подкинуть «пару денег» на мобильный. На этот раз Леня тоже звонил не просто так: он в курсе моей головокружительной карьеры, заинтригован и зовет в клуб на концерт группы, название которой я не расслышал.

И вот в машине с мятым бампером шушукаются, смеются и курят шесть человек. Я прижат виском к стеклу, плечом упираюсь в боковую дверь. Небрежно придерживая руль двумя пальцами, Леня препирается по мобильному с бывшей. По салону кружит тихая музыка. Еле слышный голосок Алены зачитывает новости к этому часу. Мятый в семи местах «Ауди» продвигается по полметра каждые пять минут в толчее черных, синих и серебристых машин. Сквозь их тонированные стекла различимы люди, с готовностью переносящие испытание пробкой. Одни терпеливо курят, другие болтают по мобильным, третьи смотрят вдаль и грызут орешки под тихие звуки радио.

Небо сине-сизое, без просветов, нависает над крышами. Если верить гнущемуся во все стороны деревцу – на улице хозяйничает нелюдимый Ворчун с Кольского полуострова. Он несет по переулку пакет, отрывает от тротуара пожилую женщину в плаще, отнимает у нее серебристо-синий шейный платок, заставляет бежать вдогонку. На середину лобового стекла плюхается капля. Рядом разбивается на сотни невидимых брызг вторая. Шепотки и смешки стихают, в салоне нависает кратковременное молчание. Все разом, позабыв, что хотели сказать, завороженно наблюдают, как на тротуаре возникают точки, а на боковых стеклах – дефисы и запятые. Ветер с утроенной силой треплет навес фруктовой палатки. Тротуар на глазах окрашивается в черный цвет. На выходе из магазина вспыхивает ярко-зеленый зонт. Мои попутчики смотрят в разные стороны. Каждый видит в одном и том же нынешнем осеннем дожде свой особенный дождь. В салоне ширится завороженная тишина. Я украдкой наблюдаю отключенные лица и улетевшие вдаль взгляды, пытаясь угадать, о чем думает каждый. Лёнин профиль выдыхает струйку дыма в приспущенное стекло. Вполне возможно, он переносится в тот день, когда небо куксилось и рычало с самого утра, но все были уверены, что гроза пройдет стороной. Сизый целлофан тучи растянулся над садом. Предупредительные капли тихонько щелкали по листве яблонь. Становилось душно, назойливо гудели мухи и пчелы, а цветы и земля источали горячие, густые запахи гнили и нектара. Поспорили с соседом, на канистру кваса. Сосед утверждал, что гроза разразится после обеда. А родители были уверены, что все обойдется. Быстро собрались и пошли за грибами. Было душно, и в поле пиликали кузнечики, гудели шмели, густел зной. Потом день надломился, отступил, съехал, и мгновенно настали преждевременные сумерки. Из оврага вырвался дремавший под корнями выкорчеванных сосен сизый ураган. Все в лесу насупилось и потемнело. Синие елки нахохлились, дубы и березы зашумели, а осины задребезжали серебряными монетками листьев. Но в грозу поверилось, только когда над полем вспыхнула яркая фиолетовая молния. А потом распухшая и угрюмая туча треснула, прорвалась, ливень жадно заколошматил по траве и листьям, заставив грибников бежать назад, к дому, хлюпая по раскисшей тропинке. Теперь, будто очнувшись в том дне снова, сквозь плотную ледяную завесу изливающихся с неба ручьев Леня подмечает, что отец с огромной пластмассовой корзиной сыроежек, еще совсем молодой, худой и стройный, с усами и бакенбардами, как у битлов на пластинке Yellow submarine. Из-под его выгоревшей брезентовой кепки торчат непослушные черные вихры без единой ниточки седины. У мамы, оказывается, была отличная фигура. В те времена она донашивала студенческие клёши и застиранную синюю рубашку в мелкий цветочек. А на ногах у них были стоптанные синие кеды с красной подошвой, хлюпающие по раскисающей тропинке и пучкам травы. Но все застилает стена свежей влаги, новорожденный ледяной водопад, хлещущий на землю из дырявой заношенной тучи. Над полем рассыпаются молнии. И возмущенный стереорык грома заглушает вопли и визг смеющихся грибников…

Сжавшийся рядом со мной парень в очках, возможно, видит сквозь зареванное лобовое стекло недавний июльский дождь. Редкие, но крупные капли без предупреждения упали на землю, насытив воздух озоном, мокрым песком и пыльцой жасмина. Несколько студентов, бредущих к метро после выпускного экзамена, побежали, прикрывшись пакетами. Раскололись на парочки. Кто-то соврал, что зонтика нет, чтобы впервые коснуться ее запястья, отдать ей пиджак, поцеловать в шею, пережидая под навесом ателье. Или, не обращая внимания на стекающие по листве ручьи, обниматься, перетекая друг в друга под старой развесистой липой, в двух шагах от остановки, где прячутся люди среднего возраста, окончательно и навсегда оформленные, давным-давно разбитые по парам, живущие тихой и основательной жизнью, в костюмчиках и плащах приглушенных расцветок.

Девушка-гот с пирсингом нижней губы, голова которой лежит у моего соседа на плече, наверняка считает, что все дожди, как в чемодан, уложены в какой-нибудь один незабываемый дождь. И в низком оконце с прогнившей рамой, со столетними высушенными трупиками мух между стеклами, снова отражается пламя. В комнате – сумрак, в печи – огонь, в углу – иконы. За окном – дождь. В форточку врывается обжигающая прохлада и сырость. Потоки воды, текущие с кривого карниза, заплетаются косами. Все мрачноватое и таинственно-сизое. Будущего еще очень много, оно таится повсюду, поддразнивая избытком дней, способных принять любую форму и обернуться кем угодно. В комнатке – темень. За окном – черная листва яблонь. В небе – гром и молния. По крыше щелкает, барабанит и тарахтит. А прабабушка панически боится молний. За свою долгую жизнь она не раз видела, как кого-то «зашибло» насмерть прямо из неба. Ее страх всегда передается правнучке, маленькой егозе. Затаивший дребезжащие раскаты и безжалостные вспышки дождь лупит по листве, по кольям забора, по нанизанным на них банкам крупными, сочными каплями. Прабабушка ворчит, чтобы девочка сейчас же отключила антенну: ей кажется, так можно защитить дом от молний. У старухи крючковатые после артрита пальцы. Очень сухие руки с тонкой бурой кожей и отчетливо проступающими синими проводами вен. Она скрипит, что по деревне ходят цыгане с босыми голодными детьми. И если егоза не будет слушаться, ее поймают и уведут под дождем далеко-далеко. Тогда правнучка начинает вслушиваться в стук капель по водосточной трубе, по забору и крыше. Втайне ей тревожно, страшно и почему-то хочется, чтобы цыгане забрали ее, но она никогда не признается в этом и по сей день.

Насмешливый голосок Алены сообщает, что московское время 18 часов 30 минут. Коснувшись виском затуманенного стекла противоположной двери, подперев кулаком щеку, рыжий парень наблюдает из-под бровей за каплей, текущей зигзагом с наружной стороны окна. Точно так же в день похорон его отца на кладбище накрапывало на покосившиеся памятники и утопающие в зелени лавки. Пахло ржавчиной и глиной. Потом прибило к земле пыль, смыло кляксы помета с цветников и оградок, омыло выгоревшие на солнце восковые цветы, забарабанило и полило. Он снова увидел распускание черных лилий зонтов. Тетю, сестру отца, не замечавшую ливень.

И трех суетливых могильщиков, которые вжались в воротники выгоревших спецовок, спеша поскорей опустить гроб в яму и закидать отца раскисающей на глазах землей.

Белогривая девица, замерев рядом с водителем, наблюдает в боковое стекло, как две собаки, поджав хвосты, суетливо трусят в укрытие. И снова видит проливной дождь, который однажды обрушился с неба, перебив щебетание птиц, разбудив сигнализации припаркованных под окнами машин. Ледяные ручьи стекали с почерневшей, хмурой листвы. Она стояла у окна, вслушивалась в музыку капель, но слышала лишь наливающуюся отеком тишину за спиной. Ожидала звонка, который никак не раздавался. Уже полчаса, потом еще час и еще, до вечера…

Возможно, моим попутчикам тоже казалось, что в этом дожде упрятано несколько дождей из прошлого и еще пара-тройка неразгаданных, летних и осенних ливней из будущего. Что все дожди чем-то похожи. И что в каждый дождь заключены все остальные. Я прижал нос к стеклу. Сырость и ветер врывались сквозь узенькую щелочку, намекая на то, что одновременно каждый новый дождь отличается от всех остальных. Даже один и тот же ливень отличается от себя самого местом, из которого за ним наблюдают два человека, проживающие в разных концах города. Свиданием, которое он прервал. И встречей, которую он ускорил. Парочкой, которую загнал в квартиру со скамейки возле подъезда. Парой, которой помог распрощаться на ступеньках, ведущих в подземный переход. Озадаченными людьми, которые курят на балконе, не зная, стоит ли быть вместе или все же лучше расстаться. Вот и выходит, что один и тот же ливень на каждом шагу не похож на себя самого. И одновременно любой дождь не похож на все остальные. Как отпечатки пальцев и надписи, оставленные на затуманенном стекле. Как штрихи капель, которые осыпают это стекло снаружи. Как рисунок радужной оболочки глаза, завороженно вглядывающегося внутрь потоков. Бывает, дождь начинается стремительно. Прохудившись, облако роняет сотню мелких теплых капелек на асфальт, траву и куртки. Некоторые дожди раскачиваются нехотя, словно кто-то долго целился, выбирая места, куда бы торжественно разбросать крупные кляксы. Первая плюхается возле крыльца музыкального магазина, вторая опускается в двух сантиметрах от мыса чьей-то туфли. Серебряные капельки-подковки скачут сбивчивой рысцой по зонтам и навесам. Новенькие капельки-каблучки бегут по карнизам и окнам. А потом на город осыпается цистерна теплых капель, смывающих пыль со стекол трамвая, разгоняющих кошек с клумб и старушек с лавок. Один дождь обрушивается на землю тяжело и отвесно, другой сыплется уныло и косо, третий накрапывает как попало, четвертый оставляет на стеклах длинные восклицательные знаки, а пятый слезится в форточку или весело строчит по карнизу азбуку Морзе нерасшифрованной сводки новостей.

И тут водитель, бывший курьер, ныне заведующий отделением поликлиники Леня, со всей силы бьет кулаком по щитку, сообщая, что мы приехали, точнее, приплыли. Потому что у него сломались дворники. Лобовое стекло усыпано спелыми каплями. Некоторые, сбившись по три, ручейками стекают вниз. Сквозь разводы угадывается свинцовое небо и желтковые отблески фар. Сзади гудят, давая понять, что пора трогаться. Леня опускает боковое стекло, высовывает голову и медленно перекатывается на несколько метров вперед. Люди в салоне, оживившись, верещат. Леня снова бьет кулаком по щитку. Тогда как-то сам собой из сумки выплывает старенький Nokia.

– Начальник! – кричу я, замечая, как все присутствующие поворачиваются в мою сторону. – Тут экстремальная ситуация, требуется неотложная помощь.

– Видал, какой ливень? У тебя тоже льет? – с восторгом перебивает маг и чародей. – Сейчас хлынет сильнее, горные ручьи потекут по улицам, глубоководные озера затопят переулки. Засверкает молния. Гром будет грохотать всю ночь. Меня позавчера не пустили в поликлинику. Сказали: санитарный день. Обругали, вытолкнули из вестибюля и захлопнули перед носом дверь. Боль в спине усиливалась, я скрючился в три погибели. Даже не помню, как дополз домой. Но решил: ничего, всем грубиянам назло буду саморегулироваться, переборю болезнь. Летом же справлялся с зубной болью, перебарывал. Осенью же выжил после отравления с помощью солнца и добрых пожеланий самому себе. И на этот раз, думал, справлюсь. Весь день ел чеснок, лечился мечтами, надеялся, что отпустит. Но под вечер без моего разрешения жена вызвала «скорую». Упрямая она и вечно всего боится. Увезли на Кудыкину гору, в ветхую больницу. Бросили возле приемной, на сквозняке. Ближе к полуночи два санитара таблетку в зубы сунули, сделали укол в задницу. И выгнали на все четыре стороны, в ночь. Видишь, что происходит! Я возмущен, разочарован здравоохранением и вечером нагоню ураган!

– Начальник! А мы с друзьями застряли в пробке на Садовом. Действительно, с неба выпадает рекордное количество осадков в виде проливного, холодного, нескончаемого на вид дождя, – репортажем с места событий докладываю я. – Капли увесистые, на пути от облака до места падения разбиваются на две, три и четыре более мелкие, которые осыпают все вокруг, сильно повышая относительную и абсолютную влажность. Вы справедливо рассердились на поликлинику. А на больницу – тем более. Я тоже считаю, что непозволительно выталкивать человека из вестибюля да еще захлопывать перед его носом дверь. Но у нас на машине сломались дворники. И если дождь не прекратится, мы врежемся в дерево, в столб или в одну из ближайших маршруток. Лобовое стекло усыпано каплями, видимость отвратительная, и нам с друзьями грозит опасность. Помочь можете только вы, волшебник! Если бы удалось ненадолго разогнать тучи, все бы закончилось хорошо.

– Не трещи… ладно… так и быть, что-нибудь придумаю. Вы по какому адресу застряли-то? Ясненько. Но знай, с тебя – обзорная сказка обо мне в популярный глянцевый журнал. Или рубрика «Сделай сам» в журнале «Наука и жизнь», посвященная тому, как я делаю погоду своими руками. Я дам читателям выкройку штормовки, научу самобытному методу определения скорости ветра на глаз и проведу мастер-класс, как останавливать град. Ты собираешься-собираешься, а воз и ныне там.

– Но вы же знаете журналы, начальник. Я прилагаю усилия. И, возможно, что-нибудь получится.

– Все кормишь меня обещаниями, сказочник… – снисходительно вздыхает трубка. – Выгляни в окно, пресса. Сейчас в небе перед тобой наметится просвет. Это потому, что у меня отлегло от сердца. Во-первых, я рад тебя слышать. Рад, что ты веришь в меня. Во-вторых, Вероника прислала смс-ку из Италии. Не хмыкай, она любит меня как брата родного. Поэтому тучи я больше нагонять не буду. И они сами собой разбегутся. Но о сказке про меня с фотокарточкой на всю страницу – не забывай.

Телефон отправляется в сумку. От дыхания шестерых притихших в салоне людей стекла заволокло паром. Постукивая по баранке руля, бывший курьер Леня, усмехаясь, интересуется, как же меня занесло в пресс-секретари к знаменитому на всю Москву колдуну.

– Виноват начальник, – спокойно объясняю я. – Он разглядел и понял, что я справлюсь. Главное ведь, чтобы в тебя верил хотя бы один человек. Тогда ты уже есть, ты существуешь. И у тебя все получится… Теперь работаем вместе. Он научил меня безошибочно распознавать ветер: где родился, какая у него фамилия по паспорту, семейное положение, откуда прилетел, что принес, куда двинется дальше и что заберет с собой. Начальник и сам немного похож на принявший человеческий облик ураган. Невозможно предположить, что он выкинет в следующую минуту. На днях он шепнул в конце разговора волшебные слова: «У тебя все впереди. Меть в центр, сынок!» Я вбил эту фразу в ноутбук и теперь в режиме отдыха и ожидания она движется по экрану бегущей строкой, подбадривая меня. Как-то от нечего делать я набросал в блокноте факты, которые знаю о начальнике и которые важны для нашего успешного сотрудничества.

– Давай, читай, – требуют попутчики, прыская от смеха и многозначительно переглядываясь.

За окном вечереет. Небо свежего фиалкового цвета. Кто-то бежит по лужам, ссутулившись, заслоняясь от капель рукой. Кто-то вышагивает под зонтом плавно и медленно, будто модель на показе новой коллекции. Рекламную растяжку треплет пропитанный ожиданиями ветер, рожденный на Сахалине от непродолжительной связи Лугового и Белого ветров. Мимо ларька трусит стая дворовых псов. Раскоряченная старуха в целлофановом дождевике исчезает за углом особняка. Сзади гудят. Город ревет, напоминая, что в Москве слишком много людей и каждый должен слегка ужаться, занимать строго отведенное ему место под солнцем. Согласно купленным билетам и правилам поведения пассажиров в тесной, до отказа набитой электричке. Прижатый к двери, я вдыхаю ледяной, напоенный серебром и мазутом воздух, вылавливаю блокнот из сумки и зачитываю. Пятеро попутчиков, втиснутые в пропахший табаком салон, узнают, что в зависимости от настроения глаза главного волшебника Москвы бывают синими, серыми, а иногда – карими, и никакие линзы тут ни при чем. Что он умеет разговаривать разными голосами. Что у него четверо детей от двух жен, а в двухкомнатной квартирке, как в стационаре, постоянно живут прихворнувшие городские вороны, выздоравливающие голуби, снегири, синицы и хромые дворовые коты. Что начальник независимого метеобюро имени самого себя хладнокровен к деньгам, небрежен в одежде. И ни при каких обстоятельствах не унывает.

Приспустив стекло, я выглядываю наружу. Дождь осыпает лицо, лижет шею, пробирается под воротник. И тут неожиданно над крышей чумазой башни с балконами, застекленными кто во что горазд, в низком небе намечается слабый просвет, словно локоть рубашки протерся, туча расползлась, нечаянно выдав бледно-голубой прямоугольник неба. Барабанная дробь капель, колошматящая по крыше машины, медленно стихает. Ливень сдается, тускнеет и в одно мгновение, как по взмаху невидимой дирижерской палочки, обрывается. Некоторое время ничего не слышно, кроме гудков и сирен, доносящихся из боковой улочки. Кривые улыбки и ухмылки попутчиков рассеиваются. Каждый, будто слегка оступившись, засомневавшись, растерянно оглядывает меня. В глазах девушки-гота поблескивает то лиловый огонек усмешки, то сиреневый отблеск надежды. И я догадываюсь: несмотря ни на что, ей тоже хочется верить. Ей тоже хочется сказки. А потом салон оглашает удивленное и восторженное «Ура!» в нашу с волшебником честь.

Глава 14

Ветер северо-западный, 3–7 м/с

Над Киевским вокзалом пасмурно. Сизые облака нависают над поездами, увозящими людей в Киев и Анапу, привозящими людей из Кишинева и Львова. Я прогуливаюсь туда-сюда по оживленной и пыльной площади перед торговым комплексом «Европейский». Лет пятнадцать назад на этом месте были серые, сколоченные из досок торговые ряды, окутанные запахами маринованного чеснока и мокрой шерсти. Бойкие торговки в тулупах и цветастых платках продавали домашний сыр, носки, чебуреки и пушистые шали. Каждую среду, вынырнув из метро «Киевская», стараясь не озираться по сторонам, не сочинять будущее и ни с кем не заговаривать, я направлялся к репетитору по математике, чтобы поступить в институт и избежать армии. Однажды среди шума и болотистой толчеи торговых рядов три цыганки, заглядывая в мою ладонь, предсказывали наперебой: «Будет, касатик, в твоей жизни женщина. Статная, с русой косой», – болтала одна. «Ой, будет красавица! Но ей нужен сильный мужчина, который подкинет до небес», – перебивала другая. «Ей нужен незабываемый и необычный мужчина, на которого можно опереться. Становись скорее таким!» – советовала третья. Денег я им не дал. А потом обнаружил, что из потайного кармашка рюкзака пропали сто рублей, – как раз столько тогда стоили четыре занятия с репетитором.

Теперь тут площадь, по которой снуют деловитые и задумчивые прохожие. С утра накрапывает дождь. Я жду уже пятнадцать минут. Главный волшебник Москвы обещал сегодня рассказать о том, что меня давно интересует: где он берет энергию и силы, чтобы ежедневно разгонять облака, менять направление ветра и отсылать вон из столицы снежные бури. Раньше он бормотал общие слова: что получил таланты от природы после того, как в него ударила молния. Или цитировал небылицы из старых интервью, мол, пятилетним детдомовцем заблудился в лесу, встретил медведя, испугался, но взял себя в руки, угостил дикого зверя малиной и за бесстрашие был удостоен высокого звания колдуна, управляющего атмосферными явлениями на всей Земле. Что с тех пор многие годы корректирует погоду силой мысли. А откуда брать силу мысли, как ее укреплять, умалчивал или отшучивался. И вот сегодня Дыдылдин обещал раскрыть секреты при условии, что взамен я пройдусь с ним по магазинам. Гуляя мимо пыльных иномарок, я гадаю, что и кому намерен купить в торговом комплексе маг и чародей. И тут дождь резко обрывается. Главный волшебник Москвы бежит через площадь, производя дирижерские движения в направлении неба. На нем синий форменный костюм железнодорожника, к груди прижат ярко-желтый пакет, как всегда набитый столетними вырезками из газет и журналов с многочисленными статьями. Он утверждает, что в этих статьях вся его жизнь. И носит их всегда при себе, чтобы помнить, кто он такой. А то в большом городе, в толпе людей, среди гудящих в пробке машин легко забыть, кто ты, куда идешь, что хотел. Поэтому Дыдылдин советует мне и любому жителю мегаполиса всегда иметь при себе особую вещь, манок для памяти, который позволит независимо от гула, шума и гудков припомнить, кто ты на самом деле. И это поможет не сбиться с пути.

– Привет, пасмурный! – кричит волшебник, подбегая. – Смотри, что это? – он указывает пакетом в сторону стеклянных дверей.

– Это, Василь Василич, «Европейский», торгово-развлекательный комплекс. Любимое место отдыха москвичей и гостей столицы. Цель и средство, придающее нашему существованию смысл. Вы же хотели пройтись по магазинам. Вот магазин, – отвечаю я.

– Нет, ерунда, ты приглядись. Что это? Ты угадай… Не знаешь… Тогда я тебе объясню. Слухай внимательно, – говорит он. Мы медленно входим в сверкающие стеклянные двери. И я узнаю, что ветер должен продувать город насквозь. Вольный ветер независимо от места рождения, имени и семейного положения врывается в город с окрестных полей, приносит издалека запахи реки и хвои, ароматы грибов, орешника, глины и полыни. Он гонит по проспектам крики ночных птиц, стрекот кузнечиков, скрипы сосен, шум трав. Ветер странствует по улицам, раздает свои богатства, а взамен собирает, чтобы унести из города, дым, гарь, выхлопы. Отнимает горечь, злобу и обиду. Пропитывается всхлипами, сдавленным рыком, визгом сирен, угрозами и стонами. Ветер тащит свою ношу вон из города. Сваливает в глубокие лесные овраги, роняет в вязкие болота среди чащоб. Так было всегда. Но потом возникли ветроломы – торговые центры на всех площадях. Теперь ветер на пути встречает препятствия, натыкается на стены из алюминия, стекла и пластика. Обиженный и сломленный, он снует по переулкам, хлопает дверями и форточками, гудит в проводах, обрывает ветки, врывается в дома, лишает людей покоя. Из-за этого, по мнению Дыдылдина, в Москве стало жить труднее и тревожнее. Город не продувается. Все замкнуто. Нет свежего сквозняка, пахнущего полем. Некому унести боль, горечь и злобу прочь из столицы. Поэтому обиды не проходят, злоба накапливается, боль не утихает. И нет облегчения.

– А виноваты во всем ветроломы. Кстати, имей в виду, – сурово бормочет колдун, – ветром, который встретил на пути препятствие и сломался, трудно управлять. Нужно много сил, чтобы подчинить его и заставить хоть иногда продуть город насквозь. Не перебивай, я не забыл. Откуда брать силы – по ходу дела разъясню.