Текст книги "Экзорсист (Изгоняющий дьявола) (др.перевод)"

Автор книги: Уильям Питер Блэтти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава четвертая

Наступила пятница, 29 апреля. Крис стояла в холле и ждала, пока Кляйн и еще один доктор, очень известный специалист в области нейропсихиатрии, не закончат осмотр.

Врачи наблюдали Риган уже полчаса. Все это время она металась из стороны в сторону, вертелась волчком, корчила гримасы и рвала на себе волосы, затыкала вдруг уши, будто спасаясь от внезапного грохота, и страшно ругалась; иногда вдруг начинала визжать от боли. Наконец девочка упала лицом вниз на кровать, поджала к животу колени и застонала, то и дело издавая странные нечленораздельные звуки.

Психиатр жестом отозвал Кляйна в сторону.

– Введем ей транквилизатор, – прошептал он, – и я попробую с ней поговорить.

Терапевт кивнул и подготовил 50-миллиграммовый раствор торазина. Они осторожно приблизились к кровати, но Риган резко обернулась, словно почувствовав опасность, злобно взвизгнула и с яростными воплями стала отбиваться от психиатра, пытавшегося ее придержать. Лишь с помощью подоспевшего Карла извивающееся тело удалось прижать к кровати, и Кляйн, наконец, сделал укол.

Первой дозы оказалось недостаточно, и лишь через несколько минут после повторной инъекции девочка стала постепенно успокаиваться и расслабляться. Внезапно она подняла глаза и удивленно оглядела всех.

– Где моя мама? – спросила она и вдруг расплакалась. – Я хочу видеть маму!

Психиатр молча подал сигнал – Кляйн быстро вышел за Крис.

– Подожди секундочку, мама сейчас придет. – Доктор присел на край кровати, ласково поглаживая девочку по волосам. – Ну, ну, не плачь, моя милая, все хорошо; видишь – я врач…

–  Я хочу видеть маму! – не унималась Риган.

– Мама уже идет. Что-нибудь болит, детка?

Девочка кивнула. Слезы ручьями текли по щекам.

– А где у тебя болит?

– Везде! – зарыдала она. – Все тело болит!

– О моя доченька!

– Мама!

Крис бросилась к кровати; она обняла девочку и, осыпая ее поцелуями, стала успокаивать и ласкать. А потом сама разрыдалась.

– Рэгс, ты вернулась! Наконец-то – это снова ты!

– Мамочка, он мучает меня, – захлюпала носом Риган. – Защити меня от него, хоть как-нибудь! Ладно?

Крис смутилась на секунду, оглянулась растерянно на врачей.

– Только что она получила большую дозу успокоительного, – мягко объяснил психиатр.

– Вы хотите сказать, что…

– Не знаю… посмотрим. – Он не дал ей договорить и повернулся к Риган. – Что с тобой, деточка, скажи мне?

– Я не знаю! – воскликнула девочка. – Не знаю, зачем он меня так мучит. – Ручейки слез текли не переставая. – Мы всегда с ним так дружили!

– С кем?

– С капитаном Гауди! А теперь во мне – будто кто-то чужой. Он… заставляет делать всякие вещи.

– Это капитан Гауди?

– Не знаю.

– Но он – человек? – Девочка кивнула. – И кто же он?

– Я не знаю!

– Ну хорошо. Слушай, Риган, давай-ка сыграем с тобой в одну игру. – Доктор вынул из кармана блестящий шарик, закрепленный на серебряной цепочке. – Ты, может быть, видела в кино, как людей гипнотизируют? – Она кивнула. – Так вот я, представь себе, гипнотизер! Правда! Гипнотизирую всех подряд – ну, тех, во всяком случае, кто хорошо попросит. И вот, Риган, думается мне, что если я тебя сейчас загипнотизирую, тебе это очень поможет. Тот, кто сидит там и мучает тебя, он просто возьмет да и выйдет наружу. Ну что, хочешь побывать в гипнотическом трансе? Только не бойся: видишь, и мама тут с тобой рядом.

Риган вопросительно взглянула на Крис.

– Соглашайся, крошка, – кивнула та. – Кто знает, вдруг, правда, поможет.

Риган подвинулась к психиатру и чуть заметно кивнула.

– Ну ладно, – сказала она очень тихо. – Только чуть-чуть.

Доктор улыбнулся и в то же мгновение вздрогнул от грохота за спиной: это упала с письменного стола изящная вазочка, еще секунду назад стоявшая у самого локтя доктора Кляйна. Терапевт перевел несколько раз изумленный взгляд со своей руки на осколки, затем нагнулся и начал их подбирать.

– Не беспокойтесь вы ради Бога, – поспешила остановить его Крис. – Потом Уилли все сделает.

– Сэм, будьте добры, закройте ставни и задерните шторы, – попросил психиатр. Комната погрузилась в полумрак. Он взял двумя пальцами кончик цепочки и поймал шариком солнечный блик. Маятник начал медленно раскачиваться.

– А теперь, Риган, смотри на этот шарик внимательно, – загудел монотонный голос гипнотизера. – Не отрывай от него взгляда. Очень скоро ты почувствуешь, как веки твои тяжелеют…

Через несколько секунд девочка уже пребывала в трансе.

– Поразительно гипнабельна, – шепнул психиатр в сторону; затем спросил, обращаясь теперь к пациентке: – Тебе сейчас удобно, Риган?

– Да. – Голос ее тихим шелестом будто донесся откуда-то издалека.

– Сколько тебе лет, Риган?

– Двенадцать.

– Внутри тебя кто-то есть?

– Иногда.

– Когда?

– В разное время.

– Это человек?

– Да.

– Но кто это? – Я не знаю.

– Капитан Гауди? – Я не знаю.

– Это мужчина? – Я не знаю.

– Но он находится в тебе? – Да, иногда.

– И сейчас тоже? – Я не знаю.

– Если я захочу его самого спросить об этом, ты позволишь ему ответить? – Нет.

– Почему нет? – Я боюсь.

– Чего? – Я не знаю.

– Ты знаешь, Риган, мне кажется, если я поговорю с ним, он уйдет из тебя. Ты хочешь избавиться от него? – Да.

– Тогда пусть он поговорит со мной. Как, разрешаешь?

– Да, – ответила девочка после долгой паузы.

– Итак, сейчас я обращаюсь к тому, кто живет в Риган, – твердо отчеканил гипнотизер. – Если это действительно так, то ты тоже сейчас находишься под гипнозом и должен отвечать на все мои вопросы. – Он помолчал, давая внушению время проникнуть в подсознание, повторил его еще раз и добавил: – Итак, отвечай мне: ты – в ней?

Наступила тишина. Затем произошло нечто странное. Дыхание Риган резко изменилось; оно стало густым и смрадным, пошло по комнате волнами зловонного пара. Психиатр, сидевший в полуметре от девочки, невольно отпрянул, затем взял себя в руки и направил блик маятника ей в лицо.

Крис беззвучно вскрикнула. Лицо дочери медленно пришло в движение, черты его исказились, стали утолщаться и растягиваться, превращаясь в злобную маску, губы судорожно перекосились, распухший темный язык вывалился наружу.

– О Боже! – выдохнула Крис.

– Ты – тот, кто живет в Риган? – спросил доктор. Девочка кивнула.

– Кто ты?

– Откинъя, – с трудом выдавила она из себя.

– Это твое имя? – Риган кивнула.

– Ты человек?

– Ад.

– Если это утвердительный ответ, кивни головой. – Она кивнула.

– Ты говоришь на незнакомом мне языке?

– Ад.

– Откуда ты?

– Агоб’то.

– Ты… робот?

– Агоб’тоятен, – ответила Риган.

Над следующим своим ходом психиатр раздумывал несколько секунд.

– А теперь на все мои вопросы я попрошу тебя отвечать движениями головы: да – сверху вниз, нет – слева направо. Ты меня понял? – Риган кивнула.

– Твои предыдущие ответы имели какой-то смысл? – Да.

– Риган была с тобой знакома раньше? – Нет.

– Знает ли она о тебе сейчас? – Нет.

– Ты – ее выдумка? – Нет.

– Ты действительно существуешь? – Да.

– Как часть Риган? – Нет.

– Ты когда-нибудь был ее частью? – Нет.

– Ты ее любишь? – Нет.

– Ты ее ненавидишь? – Да.

– Ты ненавидишь ее за что-то конкретное? – Да.

– Ты обвиняешь ее в родительском разводе? – Нет.

– Имеет ли твое появление какое-то отношение к ее родителям? – Нет.

– К ее друзьям? – Нет.

– Но ты ненавидишь Риган? – Да.

– Ты за что-то наказываешь ее? – Да.

– Ты хочешь причинить ей зло? – Да.

– Убить ее? – Да.

– Если она умрет, ты умрешь вместе с ней? – Нет.

Последний ответ, похоже, обеспокоил психиатра: скрипнув пружинами, он уселся поудобнее, опустил глаза и задумался. В мертвой тишине притихшей комнаты слышно было лишь хриплое дыхание Риган; оно вырывалось наружу с шумом и скрипом, как из старых, насквозь прогнивших мехов, – отвратительно близкое, но вместе с тем бесконечно далекое дыхание странного, зловещего мира.

Психиатр заглянул в злобное, уродливо перекошенное лицо; новая мысль искоркой мелькнула в его глазах.

– Может ли она как-то заставить тебя уйти? – Да.

– Ты мне можешь сказать, что она должна сделать для этого? – Да.

– И скажешь? – Нет.

– Но…

Психиатр осекся, вскрикнув от резкой боли, дернулся всем телом, все еще отказываясь разумом поверить в происшедшее. Вытянутой рукой девочка влезла ему между ног; в то же мгновение на мошонке его защелкнулись железные когти. Несколько секунд он извивался, молча пытаясь освободиться от мертвой хватки.

– Сэм! – наконец прохрипел он, выпучив глаза. – Сэм, помоги мне!

Началось нечто невообразимое. Крис встрепенулась и бросилась к выключателю. Кляйн рванулся на помощь. Риган запрокинула голову, залилась дьявольским кудахтаньем, потом вдруг завыла по-волчьи.

Крис наугад шлепнула по стене ладонью. Будто замедленные кадры плохо отснятого кошмара поплыли у нее перед глазами. Риган с двумя мужчинами на кровати; руки, ноги и головы в одном извивающемся клубке; водоворот гримас, воплей и страшных проклятий. Риган ржала, хрюкала, хохотала, а кошмар раскручивался, убыстрялся, будто пытаясь угнаться за ритмом трясущейся, дергающейся из стороны в сторону кровати. Крис стояла у стены, не в силах пошевелиться. Наконец, дочь ее закатила глаза, разинула рот и – горячей волной боли и крови из самых недр истерзанного детского существа поднялся и вырвался наружу душераздирающий вопль ужаса.

Риган без чувств рухнула на кровать. Комната будто осела вдруг, освободившись на какое-то время от невидимого, невыразимого кошмара.

На несколько секунд все застыли, будто в оцепенении. Затем психиатр с Кляйном высвободились из взаимных объятий, медленно поднялись. Некоторое время они молча смотрели на девочку. Наконец терапевт проверил пульс, натянул на нее одеяло и кивнул остальным на дверь. Все вышли из спальни и направились в кабинет.

Крис села на диван, врачи расположились в креслах, лицом друг к другу. Минуту все трое сидели молча; психиатр покусывал губу, уставившись в одну точку на кофейном столике.

– Ну и что бы все это значило, черт побери? – прошептала Крис, поднимая на него измученный взгляд посветлевших, будто выжженных горем глаз.

– Вам не знаком язык, на котором она говорила?

Крис молча покачала головой.

– Вы исповедуете какую-либо религию?

– Нет.

– А ваша дочь?

– Нет.

Психиатр задал еще несколько вопросов, – все они касались так или иначе психического здоровья девочки в прошлом – но, похоже, ответы матери его нисколько не успокоили.

– Так что же с ней все-таки? – снова спросила Крис; ее побелевшие от напряжения пальцы беспрестанно мяли носовой платок. – Что происходит с моей дочерью, в конце-то концов?

– Этого мы пока не знаем, – ответил психиатр уклончиво. – Впрочем, в любом случае было бы крайне неразумно с моей стороны пытаться поставить диагноз после столь поверхностного знакомства с болезнью.

– Но, наверное, у вас есть какие-то соображения?

– Мне вполне понятно ваше нетерпение. – Он вздохнул и почесал лоб. – Поэтому поделюсь, так сказать, первыми впечатлениями.

Крис кивнула и подалась вперед; пальцы ее заскользили по вышитому краю платочка, перебирая стежки так, будто это были крошечные монашеские четки.

– Ну, во-первых, все это меньше всего похоже на симуляцию, – начал он. Кляйн согласно кивнул. – К такому выводу приводит нас целый ряд факторов: в частности, необычные, очень болезненные конвульсии, а главное, резкое изменение черт лица – помните, в тот момент, когда я вызвал того, кто якобы в ней “поселился”. Дело в том, что физический эффект такого рода возможен лишь в том случае, если человек в свою “вторую личность” искренне верит. Вы следите за ходом моих рассуждений?

– Вроде бы да, – покосилась на него Крис недоверчиво. – Неясно мне только, откуда вообще беретсяэта самая “вторая личность”. О раздвоении личности толкует каждый кому не лень. Но я ни разу не слышала человека, который попытался бы как-то это явление объяснить.

– И, боюсь, не услышите, миссис Мак-Нил. Заметьте: понятиями “сознание”, “разум”, “личность” мы тоже оперируем более чем свободно, а ведь очень смутно представляем себе, что за всем этим кроется. Так что “раздвоение личности” – не диагноз, скорее, лишь предположение, порождающее лишь новые вопросы. Фрейд считал так: болезненные идеи и переживания, подавленные сознанием, загоняются в глубь подсознания; тут они дозревают, начинают искать себе выход – и находят его в форме самых разнообразных психических заболеваний. Если такая вот подавленная или, говоря точнее, “диссоциированная” идея (диссоциация в данном случае – не более чем отделенность от основного потока сознания) обладает достаточно мощным потенциалом, а сам этот основной поток ослаблен или дезориентирован, возникает опасность шизофренического психоза. Шизофрения, кстати, – никакое не “раздвоение” личности: это, скорее, уже ее распад.Так вот, в тех лишь редчайших случаях, когда диссоциированный поток обладает не только достаточной силой, но и тенденцией к самоорганизации, когда он стремится выделиться в самостоятельную единицу разума, разговоры о “второй личности” имеют какой-то смысл: она действительно иногда принимает на себя отдельные, в частности, физиологические функции.

Все это Крис выслушала, не проронив ни слова. Переведя дух, психиатр продолжал:

– Впрочем, это всего лишь одна из теорий. Есть и другие: они касаются, в основном, понятия “бегства в бессознательное” – речь тут идет о “бегстве” от личностного конфликта или эмоционального стресса. Так или иначе, Риган, судя по всему, к шизофрении не предрасположена, да и ЭЭГ соответствующих отклонений не показала. Что же у нас остается? Обширнейшая территория психиатрического ландшафта, известная под общим названием “истерия”.

– В которой я пребываю с прошлой недели, – заметила Крис тусклым голосом.

Психиатр едва заметно улыбнулся.

– Истерия, – продолжал он, – есть форма невроза, при которой эмоциональные расстройства переходят в органические заболевания. Диссоциация, кстати, и здесь в отдельных случаях имеет место. Например, при психастении больной перестает осознавать сам себя: он видит себя будто со стороны и поступки свои приписывает кому-то другому. Собственное его представление, однако, об этой самой “второй личности” более чем неопределенно, чего о вашей дочери не скажешь. Тут-то мы и подошли с вами к форме “перемещенной” истерии, которую Фрейд назвал “трансфером”. Ее основные источники – чувство вины и жажда самонаказания. Присутствует и диссоциация; нередко она переходит во множественное раздвоение личности. При этом наблюдаются эпилептоидные конвульсии, галлюцинации, нездоровое мышечное возбуждение.

– Все почти как у Риган, – тоскливо протянула Крис, – кроме, конечно, чувства вины. В чем она может чувствовать себя виноватой?

– Во-первых, в том, что ее родители развелись: это очевидный и весьма банальный в психиатрии ответ. Ребенку в подобных случаях нередко кажется, будто онвсему причина; всю ответственность за разрыв при этом он берет на себя. Для данного случая объяснение это выглядит более чем правдоподобно. Сюда же часто вплетается и синдром танатофобии – он развивается на почве депрессии, связанной с мыслями о смерти. Соединяясь в детском подсознании с чувствами вины и страхом потерять любимого человека, они порождают озлобленность, вспыльчивость и фрустрации. Между тем, вина в таких случаях может и не осознаваться: часто мы имеем тут дело с так называемым “блуждающим чувством вины”, которое не имеет под собой никакой реальной почвы.

– Совсем, кажется, я запуталась, – тихо проговорила Крис, сокрушенно покачивая головой. – Где же она обитает, эта новая личность?

– Напомню, мы с вами все еще остаемся в области предположений, – ответил доктор. – Если мы действительно имеем в данном случае дело с “перемещенной” истерией на почве вины, то вторая личность здесь – не более чем посредник, осуществляющий наказание. Риган не может истязать себя сама: это означало бы осознаниевины, чего ребенок как раз и пытается избежать. Ради этого и призывает он “на помощь” вторую личность.

– Значит, вы считаете, это – тот самый случай?

– Говорю вам, ничего пока нельзя утверждать наверняка, – психиатр заговорил медленно, словно ощупывая каждое слово, как путник, по мшистым валунам перебирающийся через ручей. – Детям такого возраста совершенно не свойственна способность к организации диссоциированного потока сознания в отдельную личность. Удивительно и другое. Увлеченность девочки планшеткой указывает на завидную внушаемость. Но, судя по всему, мне так и не удалось ввести ее в полноценный гипнотический транс. – Он пожал плечами. – Что ж, допустим, это объясняется внутренним сопротивлением. Но чем объяснить тогда необычайный уровень развития этой новой личности? Это уже не двенадцатилетний подросток. И потом, этот странный язык… – Доктор уставился на коврик перед камином, прикусив губу. – Есть, правда, сходное сомнамбулическое состояние, о природе которого по-прежнему ничего не известно. При этом человек демонстрирует знания или навыки, которые он явно не мог получить в этой жизни. В таких случаях вторая личность, как правило, пытается разрушить первую. Однако… – Психиатр запнулся отчего-то и умолк; затем быстро взглянул на Крис. – Все это слишком сложно. А я и так очень уж все упростил.

– Ну и каков же ваш вывод?

– Давайте пока что вместо вывода оставим знак вопроса. Девочке необходимо пройти полное клиническое обследование под наблюдением группы специалистов. Например, в клинике Барринджера в Дейтоне.

Крис неловко отвела взгляд.

– У вас есть какие-то сомнения?

– Никаких сомнений… – Она вздохнула. – Просто я потеряла “Надежду”…

– Не понял.

– А, так… Трагедия местного масштаба.

Психиатр связался с клиникой Барринджера тут же, в кабинете. Девочку согласились принять на следующий день.

Врачи ушли, и вновь Крис вспомнила о Дэннингсе, проглотив жесткий комок боли. Она представила последний его приют: неподвижный подземный мрак – царство пустоты и одиночества, смерти и трупных червей. Поплакала немножко: “Как все, все сразувдруг навалилось…” – встряхнулась и занялась сборами.

Крис стояла у себя в спальне, раздумывая, какой из париков лучше всего подойдет для поездки в Дейтон, когда в дверях появился Карл и сообщил о прибытии гостя.

– Кто это?

– Инспектор полиции.

– И он пришел ко мне?

Карл кивнул и протянул ей визитную карточку. УИЛЬЯМ Ф. КИНДЕРМАН, прочла Крис, ЛЕЙТЕНАНТ. “Отдел по расследованию убийств”, – скромно значилось в уголке. Высокая готическая вязь, которой была выполнена надпись, выдавала в хозяине большого ценителя старины.

– А нет у него случайно под мышкой большого конверта, – подозрительно сощурилась Крис. – Или чего-нибудь такого, где мог бы поместиться… ну, скажем, сценарий?

Крис давно свыклась с мыслью о том, что нет в мире человека, который не прятал бы сценарий, роман, наброски какие-нибудь, на худой конец, в письменном столе, а то и в больничной тумбочке. Привыкла уже, что для графоманов она – что священник для алкоголиков.

Но Карл отрицательно качнул головой. “Бэрк? Что-нибудь, наверное, связанное с Бэрком…” Она встревоженно сбежала по лестнице вниз.

В прихожей, нервно сжимая пухлыми наманикюренными пальчиками изломанную шляпу, мешковато сутулился толстячок средних лет. Щеки его лоснились, явно от чрезмерного увлечения дорогим мылом. Мятые, полупротертые брюки разительно контрастировали с холеным лицом: представления лейтенанта Киндермана о чистоте и ухоженности явно не распространялись дальше собственной кожи. Серо и неопрятно болталось на нем и старомодное твидовое пальто. Подернутые влагой, чуть приспущенные в уголках карие глаза смотрели задумчиво и печально – будто куда-то назад, в глубь давно минувших дней. Он дышал шумно и сипло, как старый астматик.

Крис подошла, и детектив мягким отеческим жестом протянул руку.

– Ах, ваше лицо, миссис Мак-Нил – я узнал бы его в любой группе подозреваемых!

– Вот я у вас уже где, – очень серьезно отозвалась Крис, пожимая ладонь.

– Нет, что вы, что вы. – Детектив замахал рукой, будто отгоняя назойливую муху. Он стоял теперь с полузакрытыми глазами, чуть свесив голову набок, и вторая его рука очень удобно покоилась на вершине животика. Крис такой ответ не удовлетворил: как это он обошелся без “Боже упаси?”…

– Зашел к вам, можно сказать, просто так, с чисто рабочим визитом. Послушайте, вы, может быть, заняты? Тогда давайте-ка я зайду лучше завтра.

Он уже повернулся, чтобы уйти.

– И все-таки, в чем дело? – не вытерпела Крис. – Что-то насчет Бэрка? Бэрка Дэннингса? – Уж очень вся эта обвислая расслабленность странного полицейского подействовала ей на нервы.

– Ужасно. – Детектив опустил глаза и покачал головой. – Это просто ужасно.

– Его убили? – Крис вздрогнула от страшной догадки. – Вот, значит, почему вы пришли? Его убили? Да?

– Нет, нет. Давайте договоримся: мой к вам визит – чистая формальность. Понимаете, уж больно человек был известный: ну разве мы можем просто так пройти мимо? Как вы думаете? – Он взглянул на Крис очень жалобно. – Нас всего-то тут интересуют два вопроса. Он упал? Или его столкнули? – Детектив синхронно качнул головой и рукой. – Хотя кто это может знать, – тут же просипел он сам себе в ответ и пожал плечами.

– Его ограбили?

– Нет, нет, миссис Мак-Нил, ограблен он не был, но помилуйте, в наши-то дни – разве нужна причина, чтобы убить человека? Да для убийцы сегодня мотив – скорее, помеха: стоит ли ему этим голову забивать? – Руки Киндермана находились в непрерывном движении, будто откуда-то сверху ими лениво управлял какой-нибудь зевающий кукольник. – А все наркотики эти, ЛСД всякие, – простонал он. Затем поглядел задумчиво на Крис и побарабанил пальцами по груди. – Поверьте, миссис Мак-Нил, я, как отец, когда вижу, что у нас творится вокруг, просто впадаю в отчаяние. У вас есть дети?

– Есть, дочь.

– Ну, в таком случае…

– Послушайте, пройдемте в кабинет, – перебила его Крис, потеряв, наконец, терпение, и повернулась, чтобы указать путь.

– Миссис Мак-Нил, нельзя ли вас попросить об одном одолжении? – Она обернулась со смутным подозрением: кажется, все-таки, попросит автограф для детей. И удивительно – никогда для себя не попросят: заботятся всегда исключительно о грядущих поколениях…

– Да, конечно.

– Понимаете, желудок у меня… – Он помахал перед собой рукой с гримасой легкого отвращения. – Не найдется ли у вас в доме случайно минеральной воды – только кальциевой? Если не трудно. Так не хотелось бы вам надоедать.

– Ну что вы, – вздохнула она, – располагайтесь пока в кабинете. – Указала рукой на дверь и повернулась к кухне. – Кажется, была бутылочка в холодильнике.

– Нет, нет, я уж лучше с вами. – Киндерман поплелся следом. – Ужасно не хочется доставлять вам хлопоты.

– Ничего вы мне такого не доставляете.

– Нет, но я же знаю, вы заняты. У вас, наверное, и дети есть… Ах да, вы же мне говорили. Одна дочь у вас…

– Именно. Одна, и не более.

– И сколько ей?

– Недавно исполнилось двенадцать.

– Ну, вам тогда бояться нечего… Пока, – шумно выдохнул детектив. – А вот через несколько лет – глядите в оба. – Он шел вразвалочку, по-утиному, в такт покачивая головой. – Да-да, перед вами тот самый человек, перед глазами у которого день за днем разворачивается вся история болезни человечества. Это невероятно, непостижимо, безумно! Я жене своей так и говорю: “Знаешь, Мэри, а ведь у всего мира нашего, у всего мира – массовый нервный припадок!” – Он сделал широкий жест.

Они вошли в кухню. Карл, чистивший изнутри плиту, не обернулся: похоже, решил сделать вид, что никого не заметил. Крис открыла холодильник.

– Так, право, неудобно, – просипел детектив, не сводя глаз с Карла; несколько секунд взгляд его легко и резво скользил по спине, шее, локтям. – Кто бы мог подумать! Являюсь к кинозвезде, и что же прошу у нее? Минеральную воду! Бог ты мой!

Крис нашла бутылку и искала теперь, чем бы ее открыть.

– Вам со льдом?

– Что вы, без ничего – будет то, что надо. Помните, у вас фильм был такой, “Ангел”? – спросил он, когда Крис наконец разделалась с пробкой. – Так вот, я посмотрел его шесть раз.

– Если вы и тут ищете убийц, – Крис наполнила стакан шипящим напитком, – можете смело арестовывать продюсера и редактора.

– Да что вы, фильм потрясающий, я был от него без ума.

– Присаживайтесь. – Она кивнула на стул.

– О, благодарю вас. – Киндерман сел. – Фильм был чудесный. Трогательный такой. Вот только одно маленькое “но”… Ага, спасибо. – Крис поставила перед ним стакан и села напротив, сцепив перед собой пальцы. – Один крошечный нюансик, – продолжал детектив извиняющимся тоном. – Совершенно незначительный. Вы уж меня простите, я рассуждаю как дилетант. А действительно, кто я такой – маленький зритель, полный профан в таких вещах. И все-таки – как дилетанту, разумеется, музыкальное оформление в некоторых эпизодах показалось мне уж очень навязчивым. Мешающим восприятию. – Он заговорил вдруг очень вдумчиво и увлеченно. – Понимаете, такая музыка, она каждую минуту напоминает тебе о том, что ты сидишь в кинозале и смотришь фильм. И позже, когда оператор начинает вдруг увлекаться необычными ракурсами, – ведь та же история. Очень, очень отвлекает… Кстати, о музыке, миссис Мак-Нил; вам не показалось, что композитор не обошелся без помощи Мендельсона?

“Н-да, странный сыщик. – Крис задумчиво барабанила по столу кончиками пальцев. – И что это он с Карла не сводит глаз?”

– Понятия не имею, – ответила она. – Но рада, что фильм вам понравился. Пейте-ка лучше. – Она указала на стакан, шипящий прозрачным фейерверком искр. – Выдыхается же.

– Да-да, конечно. Совсем заболтался. А у вас свои дела. Простите вы меня ради Бога. – Киндерман торжественно поднял стакан, будто намереваясь произнести тост, а затем осушил его, игриво оттопырив мизинчик. – Ах, хорошо, как хорошо! – выдохнул он радостно; потом отставил стакан в сторону и тут же заинтересовался ригановской птичкой, которая украшала теперь центр стола, насмешливо свесив клюв над солонкой и перечницей. – Ой, как забавно. Прелестно просто! – заулыбался детектив. – Кто это у вас тут скульптор такой?

– Дочь.

– Ну до чего симпатичная…

– Послушайте. Мне страшно не хочется показаться…

– Все, все, понимаю – надоел. Пара вопросов – и на этом кончаем. Даже всего один вопрос, и я немедленно ухожу. – Он взглянул на часы с таким видом, будто только что вспомнил о каком-то важном деле. – Поскольку несчастный мистер Дэннингс проводил съемки именно в этом районе, у нас возник вот какой вопрос: не заходил ли он к кому-нибудь в тот вечер, когда с ним произошло несчастье? Дружил ли он с кем-нибудь в этих местах – кроме вас, разумеется?

– Ну так, в тот вечер он был здесь, – сказала Крис.

– Вот как? – Киндерман изумленно поднял брови. – Незадолго до своей кончины?

– А когда это случилось?

– В семь ноль пять.

– Да, незадолго до этого.

– Что ж, в таком случае все становится на свои места. – Киндерман кивнул и развернулся на стуле, будто собираясь подняться. – Был пьян, вышел из дома, упал с лестницы. Это проясняет дело. Только вот еще что – так, для протокола: не могли бы вы вспомнить точно, в какое время он от вас ушел?

“Тычется носом в такие очевидные вещи, – усмехнулась про себя Крис, – точно холостяк на рынке. И дослужился же до лейтенанта”.

– Не знаю, – ответила она, – я его не видела.

– Я вас не понял.

– Видите ли, он пришел, и не застав меня дома, тут же ушел. Я же в это время была у своего врача в Росслине.

– Ах, вот в чем дело. – Киндерман кивнул. – Тогда конечно. Но в таком случае, откуда вам известно, что он вообще был здесь?

– Мне Шэрон об этом сказала…

– Шэрон?

– Шэрон Спенсер, моя секретарша. Она одна была дома, когда зашел Бэрк. Она…

– Он приходил к ней?

– Нет, ко мне.

– Да-да, конечно. Простите, что перебил.

– Понимаете, у меня заболела дочь. Шэрон пошла в аптеку, его оставила здесь, а когда вернулась, Бэрк уже ушел.

– А когда примерно она вернулась?

– Где-то в семь пятнадцать, может быть, в половине восьмого.

– А в котором часу вышли из дома вы?

– В четверть седьмого, где-то так.

– Во сколько ушла мисс Спенсер?

– Не знаю.

– В промежутке между ее уходом и вашим возвращением, кто-нибудь, кроме вашей дочери, находился в доме с мистером Дэннингсом?

– Нет, никого не было.

– Никого? Он оставил девочку одну?

Она кивнула.

– Уилли с Карлом ушли…

– А это кто такие?

Крис почувствовала, как почва начинает уходить у нее из-под ног. Нудная беседа в какой-то момент превратилась вдруг в жесткий допрос.

– Карл – вот он. – Крис кивнула в сторону, затем выразительно уставилась в мощную спину. Швейцарец не повернулся. – Ну а Уилли – это его жена. Они ведут у меня все хозяйство в доме. В тот вечер они были свободны. Когда я пришла, их еще не было дома. Уилли… – Она вдруг умолкла.

– Что Уилли?

– Да… ничего, в общем.

Крис заставила себя оторвать взгляд от вызывающе неприступной спины. “Чем он там занимается? Даже отсюда видно, что в плите все блестит!..” Она потянулась за сигаретой. Киндерман чиркнул спичкой.

– Итак, единственный человек, который может совершенно точно сказать нам, когда ушел Дэннингс, это ваша дочь.

– И все-таки: это был несчастный случай?

– Ну конечно же, миссис Мак-Нил. Уверяю вас, у меня интерес к этому делу чисто формальный. Мистера Дэннингса не ограбили; насколько нам известно, врагов у него не было, и вряд ли в нашем районе имеется человек, который питал бы к нему личную неприязнь…

Крис невольно стрельнула глазами в Карла; спохватилась и перевела взгляд на Киндермана. “Заметил? Вряд ли…” Детектив рассеянно мусолил птичью фигурку пальцем.

– У такой птички непременно должно быть имя. Этакое… А какое – так сразу и не придумаешь. – Он смутился, поймав на себе ее пристальный взгляд. – Ах, простите, у вас дела, а я… Еще минута – и все, кончаем. Итак, может быть, ваша дочь знает, во сколько вышел из дома мистер Дэннингс?

– Нет, этого она знать не может. Моя дочь в тот момент крепко спала после сильной дозы успокоительного.

…Лет двести или триста назад таких больных считали одержимыми дьяволом.

– Что-что?

– Считали, что мозгом таких людей управляет бес.

– Ай-яй-яй. Очень, очень жаль. – В его печально скошенных, по бокам будто слегка оттянутых книзу глазах засветилось участие. – С ней что-нибудь серьезное?

– Мы сами пока ничего не знаем.

– Берегитесь сквозняков, – предупредил он многозначительно. Крис взглянула на него недоуменно. – Сквозняк зимой, в натопленном доме – что волшебный ковер для микробов. Моя мама любила так говорить. Может быть, все это и сказки, выдумки простых людей. – Он пожал плечами. – Да только сказка, мне кажется, это как меню во французском экзотическом ресторане: яркая, красивая словесная оболочка на банальнейшем, неприглядном факте, который в голом виде – просто так, без этикетки, – понимаете, не проглотишь.