Текст книги "Сцены провинциальной жизни"
Автор книги: Уильям Купер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глава 1
А ПОКА СУД ДА ДЕЛО…
Я сидел в открытых дверях своей дачки и слушал, как в листве шелестит дождик. Кусты и деревья стояли в полной летней красе. Боярышник отцвел до конца, и на нем уже завязались зеленые ягодки – кисти пока не поникли под их тяжестью, и они задорно торчали вверх; ясень выпустил хохолки семян, украшенных хорошенькими крылышками. Июнь подходил к концу. Первый срок, назначенный Томом для отъезда, давно миновал; близился день, когда минует и второй. Прямо напротив меня, не обращая внимания на дождь, с дерева, словно самолеты-истребители, пикировали овсянки; по полю с важным видом расхаживали сороки. Стояло субботнее утро, и я дожидался Миртл.
Да, как это ни дико вам покажется, но сегодня ко мне собиралась явиться Миртл – и явиться, сколько я мог судить, в лучезарном настроении. С того самого дня, как у Миртл завелась собака, все ее поведение говорило лишь об одном: что живется ей замечательно. Том, с высоты своего всеведения, напыщенно витийствовал о приливах и отливах; я сомневался, что дело в этом. Что-то шальное пробивалось сквозь эту веселость; она попахивала истерикой. Это радостное возбуждение представлялось мне непрочным: оборвется в одну секунду, так же внезапно, как наступило, и Миртл еще глубже погрязнет в отчаянии. Том считал, что я преувеличиваю.
– Ты слишком много берешь на свою ответственность, – говорил он. – Все-то тебя касается.
Поразмыслив, я пришел к заключению, что, пожалуй, он прав. Я понаблюдал за Миртл, и у меня немного отлегло от души. Встречи наши проходили легко, беззаботно и, по-видимому, ни к чему не обязывали. Конечно, я спрашивал себя, ведает ли Миртл, что творит. Никто не посмеет сказать, что я не задавался этим вопросом – равно как и другими – тысячу раз. Впрочем, вам, может быть, интересней узнать ответ? Должен признаться, что отвечал я себе на сухом, деловом языке, хоть и считаю его не самым привлекательным способом выражения мыслей. Миртл продолжала наши отношения, руководствуясь принципом; «День прошел – и ладно». Вероятно, накануне банкротства человек все равно продолжает ходить к себе в контору, звонить но телефону и вкушает радости творчества, составляя деловые письма. Так и Миртл, накануне банкротства любви.
При отношениях по принципу «день прошел – и ладно» общаться с Миртл было сплошное удовольствие.
Найдя способ примириться со своей совестью, мне было уже нетрудно примириться снова с собою в целом. В конце концов, Миртл сама так решила. «Помни! – твердил я себе. – Это она так решила!» Меня очень поддерживала эта мысль – что Миртл сама так решила.
Дождь перестал, и я вышел нарвать цветов. В живой изгороди цвел шиповник, белый и розовый; розовый был усыпан пунцовыми бутонами. Я сорвал один, хотя заранее знал, что это пустое дело, и он немедленно развернул лепестки, как будто я держал в руке живое существо. Я искал жимолость. Смолевки и баранчики больше не попадались по краям канавы. Наконец я напал на жимолость, готовую вот-вот распуститься, она вымахала, что твое дерево, ствол был старый и перекрученный, точно лыко. В теплой спальне цветочки распустятся… Ах, Миртл!
Я медленно побрел домой, подкидывая ногою камушек.
Я шел и думал про Тома. На этой неделе в их отношениях со Стивом наметился резкий перелом. Пока что я успел выслушать одну сторону, но и это достаточно меня угнетало.
Встретились мы с Томом в центральной библиотеке, по чистой случайности. В просторном зале, с галереей поверху, пол был натерт до зеркального блеска и всегда пахло воском и скипидаром. Книжные полки стояли торцом к стене на равном расстоянии друг от друга, образуя ряд альковов. Люди серьезные уединялись в эти альковы молча посидеть над книжкой, молодежь – поамурничать шепотом. Я находил, что такой амурно-литературный уклон заслуживает всяческого уважения, ибо располагает людей серьезных к амурам, а легкомысленных – к серьезному чтению.
Подозреваю, что Том не хотел попадаться мне на глаза. Однако, совершая обход книжных полок с противоположных сторон, мы в конце концов столкнулись нос к носу. Застигнув Тома врасплох, я еле его узнал. Лицо у него было серое, его черты словно окаменели.
– Что с тобой? – спросил я.
– Немного расстроен. Больше ничего.
– По какому поводу?
Том не отвечал. Он направился к библиотекарю поставить штамп, я – за ним, и мы вышли вместе. На улице он помедлил в нерешительности.
– Я пройдусь с тобой, – сказал я. Было примерно полседьмого, время ужина, и улицы опустели. Стоял прохладный ясный вечер, и наши отражения сопровождали нас от витрины к витрине.
– Что еще выкинул Стив?
– Как ты узнал, что это Стив? Я точно знал, что это не Миртл, так как не сомневался, что все его охи и вздохи по ее адресу – чистая липа.
– Догадался.
– Он объявил мне вчера вечером, что уезжает в отпуск с родителями.
Я не уловил, в чем трагедия.
– А тебе что?
– Мне то, что я сам собирался с ним в отпуск.
– Ты в Америку собирался, Том.
– До того, как уеду в Америку.
Я на минуту замолк. Вот и подтвердились наши подозрения – никуда-то он не уедет. Я вспомнил, о чем мне рассказывал Стив в вокзальном буфете.
– Когда же ты все-таки уедешь?
– Потом. – Он нетерпеливо отмахнулся. – После… Милый Джо, не поддавайся ты так своим страхам.
Я сказал:
– Понятно. И куда ты хотел с ним поехать?
– Во Францию. Он хочет исправить себе произношение. Сколько раз я видел смешные стороны отношений, построенных по схеме «патрон и протеже»! Теперь они повернулись ко мне совсем иной стороной. Когда Том говорил, что Стив хочет поправить свое французское произношение, в словах его слышалась искренняя забота. Мне живо представилась картина: Стив прохлаждается в парижском бистро, возможно, попивая перно, и добивается, чтобы его совратила дамочка за кассой – это так он себе исправляет произношение.
– Я обещал, что повезу его во Францию, – сказал Том. И прибавил, сразу выдав себя с головой: – Он обещал, что поедет…
– Эх ты, бедняга!
Том взглянул мне в лицо и не понял, отчего я улыбаюсь. А я улыбался, вспоминая, как этот же Том, в неизреченной своей житейской мудрости, наставлял меня не придавать особого значения тому, что кто обещает.
– Можно бы, конечно, настоять, – сказал он. – Его родители поддержали бы меня.
– Это черт знает что!
– Они заботятся о его будущем, – с упреком пояснил Том. Можно подумать, Стив первый не блюдет свою выгоду денно и нощно!
– А куда они едут?
– В Гримсби, – брезгливо сказал Том.
– Уж тут, видимо, пусть он решает сам.
– Совершенно верно. Меньше всего я хочу его связывать. Эту фразу я слышал от них обоих, верно, раз десять. Интересно, почему никто не заикнется о том, что Стива никогда никто не связывал и едва ли свяжет, потому что он считается только с самим собой? Я ограничился тем что спросил:
– А разве его не будут связывать родители?
– Конечно, будут! Он делает большую глупость. Так-то так, но улизнуть от отца с матерью в Гримсби – это детские игрушки по сравнению с тем, что значит улизнуть от такого патрона в Париже. Я смекнул это сразу, а Сив, разумеется, и подавно.
– Похоже, парень сбился с панталыку, – сказал Том.
– Что делать? Не он один.
Мы дошли до перекрестка двух главных улиц и стали. Днем это было самое оживленное место в городе; сейчас оно точно вымерло. Посреди мостовой, где обычно стоял регулировщик, одиноко возвышалась пустая тумба. Мы молчали. Том вдруг опустил голову, и я увидел, что лицо у него совсем несчастное.
– Я очень тебе сочувствую, Том.
– Это последняя моя надежда. Для меня нет и не было ничего важнее в жизни. – Он поднял на меня измученные глаза. – Может, мне купить новый автомобиль, как ты думаешь?
Поистине неожиданный вопрос. Впрочем, я без труда угадал, чем он продиктован. Мне хотелось крикнуть ему: «Опомнись!» Я сказал:
– Сомневаюсь, чтобы подобным образом можно было поправить дело.
– Я и сам знаю, что нельзя, – сказал Том неживым голосом. – Я не дурак.
Мы оба понимали, что разговор окончен, и тотчас разошлись в разные стороны. Неясное чувство заставило меня оглянуться: мой друг удалялся какой-то чужой походкой. Обычно он выступал гоголем: грудь колесом, плечи ходят туда-сюда; сейчас он шел, точно заводная кукла, размеренным деревянным шагом. Я никогда не поверил бы, что он способен так измениться. Я был поражен этим и растроган.
Это зрелище запало мне в память и преследовало неотвязно. Оно стояло у меня перед глазами и сейчас, когда я брел к даче, подкидывая ногой камушек. Я размышлял о незавидной доле Тома, о других, кто тоже побывал в его шкуре. «Может, купить новый автомобиль?» Одним – одно, другим – другое; кому – автомобиль, а кому – и яхту. «Может, мне ему яхту купить?»
Может, и купить, если речь идет о таком, как Стив! Я с усмешкой подумал, не слишком ли много я беру на свою ответственность, когда дело касается Тома. Войдя в дом, я положил жимолость на стол.
Меня вывело из задумчивости треньканье велосипедного звонка.
– Зайчик! – донесся с дороги голос Миртл. – Иди посмотри, кого я привезла!
– Кого? – В моем возгласе смешались растерянность и досада. Я вышел посмотреть.
– Ну, скажи, разве не красавец? – В корзинке, укрепленной впереди, сидел песик.
– Ах, вот кого! – На этот раз в моем возгласе не слышалось ничего, кроме облегчения.
Миртл сияла от удовольствия. Я поцеловал ее. От нее пахло новыми духами. Я снова поцеловал ее, и моя ладонь нежно поползла вниз с ее талии.
Она дала мне подержать велосипед и спустила собаку на землю.
– Брайен! Брайен, ко мне! – позвала она, словно вовсе не замечая, до чего это неподходящее имечко для собаки. Пес поскакал к ней, хлопая ушами, то и дело останавливаясь, принюхиваясь. Он был и правда симпатичный: весь рыжий, с прелестной дурашливой ласковой мордой. Он поминутно оставлял за собой лужицы.
Я повел Миртл в дом.
Миртл зашевелилась.
– Я думал, ты спишь.
– А я думала, ты спишь!
Мы снова затихли. По комнате разливался аромат жимолости.
– Ты ничего не слышишь?
Я слышал. Это пес скулил внизу.
– Брайен просится к нам.
– Мало ли что. Нельзя.
– Ну почему, зайчик?
Мне неохота было вылезать из постели и открывать дверь.
– Собакам в спальне не место.
– Но он плачет. Он еще маленький.
– Тем более. Ему такое видеть рано.
Миртл нежно погладила меня.
– Сходи за ним, зайчик, будь добр.
Я послушался.
Суматошно шлепая лапами, рыжий дуралей кинулся вверх по лестнице. Миртл встретила его появление восторженно. Не без усилий его удалось уложить на половик, а я юркнул обратно в постель.
Миртл принялась щебетать. Она рассказала мне о последних событиях у нее на службе. Миртл отличилась. Благодаря одному ее удачному замыслу рекламное агентство получило выгодный заказ от новых клиентов из Лондона. Хозяин обещал ей прибавку к жалованью плюс премию.
Я слушал, радуясь от чистого сердца, что слышу голос здравого и деятельного рассудка, а не истерическую бессмыслицу.
Толково и со знанием предмета изложив, в чем состоял ее замысел, Миртл внезапно решила отступить в тень своей природной девической скромности.
– Все это – чистое везенье, и больше ничего, – сказала она. – По-моему, этим лондонцам просто захотелось сделать мне приятное.
Теперь я нежно погладил ее.
Веки у Миртл затрепетали.
– Не выдумывай, зайчик.
Я удвоил знаки своего внимания.
– Как у твоего хозяина подвигаются дела с любовницей? – спросил я, склоняясь над нею.
Миртл нахмурилась.
– Да все так же.
– А у тебя с ней?
Хмурое выражение сменилось опечаленным.
– Не очень. Кажется, ей не по душе, что у меня так успешно подвигаются дела на работе.
– Вот незадача!
– Неужели ей жалко, если я буду получать на пять фунтов больше в неделю? – продолжала Миртл с детским простодушием. – Ей ничего не стоит, палец о палец не ударив, получить пять фунтов в любое время…
– Как ты не понимаешь, – сказал я. – Она ведь знает, какое о ней сложилось мнение: мол, посадили хозяйскую кралю на теплое местечко! А она, чего доброго, относится к своему положению в агентстве очень серьезно.
– Ты это так объясняешь, дорогой? – Миртл подумала, примеряясь к новой точке зрения. – Во всяком случае, она добивалась, чтобы хозяин не брал этот заказ – дескать, для нее это повлечет слишком большую перестройку!.. Хозяин не уступил, но второй раз не пустил меня в Лондон, а поехал сам.
Я тихо посмеивался.
Миртл примостилась ко мне поудобней.
– Ну ничего, – сказала она с плутоватой и смиренной усмешкой. – Бог даст, придумаю способ его обойти.
Еще немного, и мы стали бы придумывать вдвоем, но что-то остановило нас.
Как оказалось, этот разговор был разумней всего, что мне предстояло сегодня выслушать. Впечатление, что ее веселость утратила шальную подоплеку, очень быстро рассеялось. Скоро она уже щебетала об автомобилях.
– …такой, как будет у меня через год.
– Миртл! Ты собралась завести автомобиль?
– В будущем году. Иметь деньги и не купить автомобиль – ну уж нет!
– Зачем он тебе?
– Ездить.
Я не стал мешать ей болтать. Через некоторое время я снова прислушался.
– Ружье у меня уже дома.
– Кто дома? – Что-то я стал все чаще не доверять своим ушам.
– Ружье. Я тебе разве не говорила, что хочу приобрести ружье? Вчера мне его доставили домой.
У меня голова пошла кругом: собака, автомобиль, а теперь еще и ружье! Да что она, в уме? Ружье!! Смысл этого слова вдруг проник мне в сознание, и я похолодел. Вероятно, вы призадумаетесь, прежде чем назвать меня героем. Но я знаю одно: когда девушка заводит себе ружье, мне настало время откланяться.
– Для чего тебе понадобилось ружье, объясни ты мне?
Миртл задумчиво подняла глаза к потолку.
– Стрелять.
– Кого?
– Тех же кроликов хотя бы.
– А где ты их возьмешь?
– Ну, не знаю… В поле, в лесу.
Я фыркнул.
– Скажи пожалуйста! А я и не знал, что ты умеешь стрелять. Ты что, училась где-нибудь?
– Нет еще.
– Так как же тогда, черт возьми…
Укоризненный, полный достоинства голос не дал мне договорить:
– Меня научат. Муж одной девочки из типографии.
– И что тогда?
– И тогда, – сказала Миртл рассудительно, – если я где-нибудь увижу кролика, я подстрелю его на обед.
Старое подозрение, что у Миртл не прекращается истерика, крепло во мне с каждой минутой. А также, надо сознаться, и страх, как бы это ружье не попало в руки к Хаксби.
– Я, честно говоря, жду не дождусь, когда смогу бабахнуть в кролика.
Нет, решил я, уж если выбирать из двух зол, пусть лучше Хаксби бабахнет в меня, чем Миртл бабахнет в кролика – так, по крайней мере, есть шанс уцелеть.
– Кстати, и – как бишь его – охотничье угодье вод боком, как раз не доходя до «Пса и перепелки».
Я вдруг сообразил, что у нее на уме.
А Миртл, хихикнув, продолжала:
– Я уже твидовый костюм заказала на осень.
Я подумал: осенью ты сюда больше не приедешь. Вот так – совсем просто. И без тени сомнений.
Она еще лежала рядом со мной, а я уже знал без тени сомнения, что между нами все кончено. Сегодня, впервые за много месяцев, мы сошлись вместе легко и мирно. Я вел себя просто, доброжелательно, с желанием ей угодить, не ранил ни единым словом – потому что больше не колебался. Меня не подмывало соскочить с кровати из опасения, как бы меня ненароком не сделали ручным. Я не задавался вопросом, как прожить всю жизнь с человеком, который не верит в меня как в писателя, – потому что вопрос так больше не стоял. Никаких cris de coeur! Борьба с собой кончилась. Наступила полная ясность.
Миртл, кажется, ничего не замечала и безмятежно лепетала свое. Наконец она весело сказала:
– А теперь, зайчик, я тебя покидаю. Я сегодня иду в один дом.
Я рассмеялся, как будто услышал остроумную шутку.
– С Воронами?
– На этот раз – к ним! Том тоже придет.
– Ая-яй! – Я легонько шлепнул ее по мягкому месту.
– И Брайен получил приглашение. Представляешь себе? – Она принялась его тормошить. – Вставай, Брайен, поехали!..
В конце концов пса водрузили в корзинку, и Миртл уселась на велосипед. Я отметил, что в суматохе мы не условились, когда встретимся в следующий раз. Мы поцеловались на прощанье, и она покатила по проселку. Я слышал, как, скрываясь за поворотом, она оживленно щебечет:
– Смотри-ка, Брайен: что это там? Не кролик ли? А, Брайен?..
Я пошел в дом. Принялся было читать. Не получилось. Никак не мог сосредоточиться. Миртл не выходила у меня из головы. Так не годится, думал я.
От прежнего моего настроения не осталось и следа. Наступило время ложиться, но спокойствие все не возвращалось ко мне, и я не мог уснуть. В эти дни темнело очень поздно, и за окном горел редкостной красоты закат. Неподвижные, стояли деревья на фоне пламенеющего неба. Я то и дело вставал с постели и шел к окну полюбоваться. С каждым разом все ярче разгоралась, все выше поднималась луна. Заблагоухали цветущие кусты живой изгороди перед окном, умолкли птицы. В природе царило совершенство.
Вдруг сквозь открытую дверь я заметил на стене смутное пятно лунного света. Мне почудилось, что это стоит женщина, обнаженная, теплая. Я пригляделся: конечно, ничего подобного. Я посмеялся над собой. Ветерок впорхнул в окно, обдувая мне тело. Воображение разыгралось во мне с небывалой силой, в голове падучей звездой пронеслась ослепительная мысль: «Надо искать себе другую».
Глава 2
СПОРТИВНЫЙ ПРАЗДНИК
Из-за плохой погоды школьные спортивные игры пришлось отложить, и теперь это событие больше никого не волновало. Спортивный праздник – высшая точка напряжения, такое не повторяется дважды в год, тем более что день, на который его перенес директор, как назло оказался самым холодным за все лето. После утренней молитвы директор обратил внимание школьников на то, какая нынче погода – будто они уже и без того не лязгали зубами.
– И чтобы я сегодня не видел ни одного ученика без пальто!
Разбойники слушали смиренно, точно агнцы.
– И чтобы – ни в коем случае! – Излюбленная им формула назидания более смахивала на призыв ослушаться, чем на приказ подчиниться. Плотно запахнув на себе полы мантии, он спустился с кафедры. Изо дня в день его одолевала школьная мелюзга, норовя перехватить по дороге. Сегодня их выстроилась целая очередь, и ему пришлось остановиться.
– Ну, в чем дело?
Я как раз проходил мимо и вынес такое впечатление, что каждый шпингалет спрашивал одно и то же:
– Простите, сэр, а в плаще можно?
Я пошел дальше. Меня больше занимало, какая роль во время игр выпадет мне. Устройством праздников заведовал Болшоу, и в прошлом году я значился в его списке ответственным по фиксации счета. Это означало, что я до самого вечера обязан дежурить у доски, на которой фиксируют счет игры в крикет, ярдах в тридцати от мест для почетных гостей. Я считал эту роль нестерпимой для нормального человека, подходящей разве что для чудака, снедаемого противоестественным желанием торчать на виду у всего народа. Я зарился на роль ответственного за призы, поскольку она, судя по всему, не была сопряжена вообще ни с какими обязанностями. Я сказал Болшоу, что во мне пропадает гениальный ответственный за призы – пусть мне только дадут возможность показать себя на деле. Я старался внушить ему, что сумею оберегать призы, точно детей родных.
На спортплощадку я явился заблаговременно. Болшоу не удосужился обнародовать свой список с утра, и во мне теплилась надежда. Что, если, пока не пришел Болшоу, я самовольно произведу себя в ответственные за призы? Преподаватель физкультуры был уже на месте. Болшоу давал руководящие указания; преподаватель физкультуры делал дело. Погодка стояла самая гнусная, и я пришел в пальто. Дул ветер, хотя и летний, но ледяной и лютый, как зимой. Преподаватель физкультуры вышел из раздевалки в свитере с высоким воротом и спортивных кедах.
– Пошли, Джо! Подсобишь мне разобраться с призами, покамест господа не пожаловали.
Мы с физкультурником были приятели. Это был отставной старшина, человек не первой молодости, семейный, веселый – не мог похвастаться ученостью, зато любил своих учеников. Я помог ему распаковать призы. Ветер рвал у нас из рук куски оберточной бумаги.
– Бр-р! – физкультурник встряхнулся, упруго перескакивая с ноги на ногу. – Не ровен час, лорд-мэр нос себе отморозит. Хотя на то у него есть золотая цепь – подвяжет в крайнем случае.
Мы оглядели стол, заставленный вожделенными предметами, за которыми мне предстояло присматривать, как за родными детьми. Были здесь никелированные кубки разной величины, наборы чайных ложечек, судки для приправ, цветочные вазы с металлическим ободком, банки с никелированными крышками, в каких держат варенье.
– Нет, ты глянь! – сказал физкультурник. – Очень полезная в хозяйстве вещь.
Оказалось, что это безопасная бритва. Я взял карточку и прочел:
НАЧАЛЬНЫЕ КЛАССЫ БЕГ НА 100 ЯРДОВ
– Батюшки! – Я торопливо перебрал остальные. Какой-то шутник поменял все карточки местами. В итоге красивый футляр с набором серебряных ложечек доставался младшекласснику, который выиграет в шуточном соревновании на бег с яйцом в ложке, меж тем как victor ludorum [6]6
Победитель игр (лат.).
[Закрыть]за все свои старания получал пластмассового кольцо для салфетки.
Мы бросились раскладывать карточки по местам. Прибыл лорд-мэр; ему предстояло вручать награды. Это был бодрый низенький пузан, багроволицый и с грозным взором. Похоже, у него было повышенное кровяное давление. Похоже также, он решил, что мы с преподавателем физкультуры замышляем разворовать призы. Он расположился поближе к столу и вперил в нас грозные очи. Мы удалились в раздевалку, битком набитую школьниками, застигнутыми нашим приходом на различных стадиях переодевания.
Физкультурник протиснулся в самую их гущу.
– Внимание! Слушай меня! Всем вам известно, какая на дворе стужа. Стало быть, провернем игры ускоренным аллюром. Я никому не позволю стоять, считать ворон и зарабатывать себе воспаление легких. Понятно? Кто не готов к соревнованиям, тот с ходу выбывает! – В раздевалке сразу стало тихо. – Зато уж завтра я его всласть; погоняю по спортзалу, да еще и пинка дам в зад для резвости. – Тишина взорвалась хохотом. – Признавайтесь, кто пришел без пальто и без плаща? – Хохот снова сменился тишиной. – Ну, то-то!
Игры обещали вылиться в столь стремительное мероприятие, каких еще не знала история спорта.
Многие из учащихся были отличные спортсмены, хотя и без должной тренировки; перечню их достижений позавидовала бы любая школа. Напротив, в преподавателях боевой древнегреческий дух теплился еле-еле. Те, кого сегодня назначили дежурить, ходили, подняв воротники и храня на лицах выражение жестокой обиды на судьбу; я, как ответственный за призы, мог позволить себе пожалеть их.
Переходя поле, я столкнулся с Болшоу.
– Ланн, – позвал он. – Ланн!
– Что?
Ссутулив плечи под старомодным пальто, Болшоу воззрился на меня из-под шляпы, нахлобученной на самые очки.
– Ланн. Я заново распределил обязанности дежурных. Теперь вам поручено другое.
– Что именно?
– Вы будете отвечать за фиксацию счета.
Ничего себе «другое», подумал я.
– А как же награды, Болшоу? Кто будет присматривать за призами? – В эту минуту призы были мне дорога, как родные дети.
– Я учел это, – сказал Болшоу. – За призами пригляжу я сам.
Сам. Значит, моя карта бита. Я поднял воротник и направился к доске.
У доски меня ждала добровольные помощники – Тревор и Бенни. Я устремил взгляд на Бенни.
– Ты зачем тут? – спросил я громко.
На потерянной Бенниной морде изобразилась трагедия.
– Этот субъект – наказание, – сказал Тревор. Пусть убирается, скажите ему. – Он недолюбливал Бенни.
От этих слов мне немедленно захотелось, чтобы Бенни остался. И Бенни немедленно это учуял – нюхом, словно пес.
– Не слушайте его, сэр.
Я колебался. Беннина морда начала расплываться в потешной и благодарной улыбке. Выстрелил стартовый пистолет, возвещая о начале первого забега. Я сообразил, что, если отослать Бенни, значит, мне не миновать ковыряться с доской самому. Это решило дело.
Наблюдая за ходом соревнований, я очень быстро возрадовался душой. Обычно спортивные встречи тянулись для меня нескончаемо; сегодняшняя проходила в темпе лихого ревю – причем без сучка, без задоринки.
Увы, совершенство недолговечно – уж это как водится. Болшоу дал указание стартеру не дожидаться участников, опаздывающих к старту. Естественно, в самом скором времени какой-то злосчастный мальчонка подоспел на старт в ту секунду, когда раздался выстрел. Стартер гаркнул на него. Мальчонка подскочил, как испуганный заяц, и пошел чесать по беговой дорожке. Эффект получился грандиозный. Зрители мгновенно оживились.
– Жми, малыш! – орали с трибун. Он не догнал бегунов, но, когда сходил с дорожки, его провожали одобрительным ревом.
Один забег сменялся другим с быстротой, подобающей не столько древним грекам, сколько нынешним американцам. Но вот погода сказала свое слово. Тучи спустились ниже, улегся ветер, и хлынул ледяной ливень. Зрители тоже хлынули под прикрытие толстых, раскидистых деревьев, что выстроились по обе стороны поля. Школьники рванули с поля в раздевалку. Проносясь мимо почетных гостей, они увидели, что директор в страшной тревоге мечется возле призов, которые очутились под дождем.
– Спасайте призы! – выходил из себя директор. Он сорвал пальто и накрыл им стол с наградами. – Дайте мне кто-нибудь еще пальто! Вот ты – как тебя? Дай сюда пальто! Живей!
Лорд-мэр неловкими пальцами силился отстегнуть на себе цепь. Мальчишки сгрудились вокруг стола, и в одну минуту он оказался погребен под грудой пальто и плащей.
– Довольно! – кричал директор. – Хватит! Прекратите, это глупо! – Он украдкой дал подзатыльник одному из ослушников, а лорд-мэр притворился, что не заметил.
Дождь лил как из ведра.
Под деревьями было сухо. Кое-кто из преподавателей отсиживался в машинах, остальные вместе со школьниками и родителями прохаживались взад-вперед, чтоб согреться. Так немцы в театре прохаживаются во время антракта.
Я весело разгуливал туда-сюда с преподавателем физкультуры. Поворачивая очередной раз назад, я скользнул праздным взглядом по автомобилям. Из одного мне помахали. Переднее стекло запотело, и я подошел ближе. Каково же было мое изумление, когда я увидел, что это наш старший преподаватель Симс. Он поманил меня пальцем и открыл дверцу машины.
От разговоров с Болшоу у меня создалось впечатление, что Симс стоит на пороге смерти. Сухие, крепкие пальцы пожали мне руку; на меня глядели ясные, со здоровым блеском, голубые глаза.
– Не думайте, я не восстал из мертвых, – заметил он.
От смущения я не нашелся, что ответить.
– Нет, я, по-видимому, восстану со временем, – раздельно продолжал он. – Но я еще не прошел те мелкие предварительные формальности, которые доставляют всем столько хлопот.
– Это замечательно, – промямлил я.
Мне Симс всегда нравился. Нравилось его лицо. Его широкий лоб, лысое темя, окаймленное венчиком седых волос, изящный очерк узкого подбородка, его тонкая розовая кожа. На чертах его живо отображались все оттенки душевных движений. То было лицо человека, который всегда шел своим путем и остался в итоге совершенно собой доволен. Теперь-то годы иссушили его, а впрочем, допускаю, что он и в расцвете лет был такой же сухонький. Человек он был мягкий, безобидный и являл с бой в этом смысле полную противоположность Болшоу. А между тем, если бы вы спросили, кому из них двоих чаще удавалось не делать того, что он не хочет, я, скорее всего, ответил бы: Симсу. В нынешних обстоятельствах подобный вопрос прозвучал бы вдвойне уместно, поскольку с ним был связан другой: подаст Симс в отставку или нет.
– И как – вы совсем поправились?
– Астма частенько мучает до сих пор.
– Да, но вы уже в силах вернуться к занятиям а школе?
– А вам говорили, будто нет? – Он посмотрел мне в глаза. – Это весьма любопытно, мой друг. – Он положил ладонь мне на рукав. – Вообразите, приходит человек и дает мне советы из самых добрых и бескорыстных побуждений. А вскоре я с удивлением узнаю, будто, оказывается, уже последовал этим советам! Можете вы мне объяснить такое чудо?
Я покачал головой.
– Приятно, когда люди считают, что у тебя хватит ума внять доброму и бескорыстному совету. Это каждому было бы приятно. Вам, например, было бы – я уверен.
– И когда вы вернетесь на работу?
– Да знаете, вероятно, в самом скором времени. В этом триместре. Иначе есть опасность лишиться жалованья на время летних каникул. – Он лукаво усмехнулся чему-то своему.
Я отвернулся к окну, пряча свою усмешку.
Дождь перестал. Я сказал, что должен возвращаться к своим обязанностям.
– Как славно, что мы повидались с вами, – сказал он. – Теперь скоро опять увидимся. В понедельник.
Я прямо рот разинул. Ай да Симс! Никому он не собирается уступать свое место; он так и будет тянуть с уходом до последнего, а мы с Болшоу – исходить слюной.
На улице стало еще холодней. Директор с лорд-мэром вернулись к почетным местам, но кое-кто из других почетных гостей и часть родителей успели потихоньку сбежать. Перед тем как сесть на место, директор кликнул школьников и велел им взять со стола свою одежду. Мальчишки с азартом кинулись выполнять, устроив давку, и умчались назад, а под свинцовым небом вновь тускло заблестели ряды кубков и судков.
Во время одного из состязаний по легкой атлетике ко мне подошел Фред. Сегодня его голые руки и ноги особенно поражали землистым оттенком.
– А я видел вашу девушку, Джо.
Я поразился: Миртл в это время полагалось быть на работе.
– Это когда вы калякали с Симсом у него в машине. Она только на минуточку забежала в раздевалку, когда полил дождь, и сразу вышла.
– Ты не спутал?
– Нет, все верно, – поддержал его Тревор. Он презрительно рассмеялся и прибавил, в нос: – С ней был этот жуткий субъект, Хаксби.
Я ничего не сказал, и ребята, оробев, притихли. Фред огорчился:
– Вроде я сморозил чего не надо?
Я пожал плечами.
Миртл, конечно, действовала умышленно. Ее выходка могла означать лишь одно: что полосе затишья наступил конец. Ощущал я по этому поводу прежде всего раздражение. Если затишье кончилось, надо с нею рвать резко и бесповоротно.
Долго же я не мог набраться духу – слишком долго. И вот наконец решился. Удивительно, что решимость явилась ко мне в такую минуту и как бы между прочим, но так уж оно вышло.
Мое бдение у доски завершилось. Оставался только забег старшеклассников на одну милю, и я подошел поближе к финишному столбу, откуда лучше видно. В этом забеге мечтал отличиться Фрэнк, поскольку он имел все основания стать victor ludorum.
Когда я стоял в толпе школьников, до моего слуха долетел странный вопрос: «Где-то сейчас приз для победителя игр?» Я обернулся, но не успел заметить, кто из мальчиков задал его. Ответ я знал – не я ли сам прикреплял эту карточку? – футляр с дюжиной серебряных чайных ложечек лежал на переднем краю стола.
Забег выиграл Фрэнк. Его наградили рукоплесканиями, после чего все школьники собрались вокруг лорд-мэра послушать, как он будет выступать перед вручением наград.
