Текст книги "Дориан: имитация"

Автор книги: Уилл Селф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

– Простите, – Дориан запнулся, – я только что проснулся… Мм, да, я… Ваша матушка…

– В самых недвусмысленных выражениях предупредила вас на мой счет, рассказав о моем распутстве, пристрастии к наркотикам, содомии и пороках еще даже более экзотических? Я прав? Разумеется, прав.

Уоттон, не выпуская ладонь Дориана, провел его в середину комнаты и развернул так, что они оказались лицом друг к другу, словно замершие в менуэте танцоры. Бэз, наблюдая за их перемещениями, криво улыбался, Дориан же собирался с силами, необходимыми, чтобы сыграть отведенную ему роль: «Нет-нет, она сказала, что вы блестящий…»

– Промах? Полагаю, так оно и есть, однако мы говорим не обо мне, мы обсуждаем вас, ваши надежды, страхи и самые потаенные, самые трепетные желания. Расскажите мне о них. Сейчас. Обо всех. Но быстро!

– Уоттон… – с тончайшим оттенком предостережения начал Бэз.

– Уоооттон! – возопил тот, совершенно как дура-девица, обладательница девственности величиною со статую Девы Марии. – Я говорю серьезно! Я хочу узнать о ваших намерениях – теперь, когда вас вытурили из академических рощ. Ваша готовность вступить в союз с моей филантропической мамашей наводит на мысль, что вы, мистерГрей, далеко продвинулись по пути к тому, чтобы стать человеком из народа. – Он выпустил ладонь Дориана, как будто одна только мысль эта могла его замарать. – Или я ошибаюсь и вы намерены посвятить себя причудливому арт-фетшизму Бэза? Он показал мне «Катодного Нарцисса».

– Разве он не фантастичен…

– Фантастичен, безусловно. Фантастично и то, что любому материалу – не говоря уж о том пустом и прозрачном, какой использует Бэз, – дозволено надругаться над вашейкрасотой.

– Не знаю, – Дориан отошел, одарив двух мужчин возможностью полюбоваться его похоронной поступью. – Я стараюсь не задерживаться на внешней стороне вещей…

– «Задерживаться»? «На внешней стороне вещей»? Стоит мне встретиться с подобными ересями и у меня голова идет кругом. – И Уоттон, словно желая передать это головокружение балетными па, развернулся на месте, нагнулся, подхватил с пола свою бутылку виски, с хлопком выдернул пробку, поднес бутылку к губам, осушил, глотнул ртом воздуху, закурил сигарету и продолжил: – Вам следует помнить, мистерГрей, что голое тело не требует объяснений – в отличие от голого интеллекта.

Дориан, на которого сказанное не произвело впечатления, пожал плечами: «Меня то и дело просят сыграть в спектакле, попозировать, все что угодно. Но мне кажется, это было бы хронически скучным. Вы можете находить вашу матушку нелепой, однако в проекте „Бездомная молодость“, для которого она собирает средства, ничего смешного нет».

– В молодостисмешное отсутствует определенно, – губы Уоттона раздвинулись в улыбке гурмана – он любил лакомые фразы, – молодостьэто единственное, за что стоит цепляться.

– Это, конечно, не бог весть что, но я чувствую, что приношу хоть какую-то пользу. Хожу три раза в неделю в Сохо, разговариваю там кое с кем об искусстве. Не худшее применение для степени по истории искусств, к тому же я встречаюсь с удивительными людьми… Если мне просто удастся научить их по-другому смотреть на мир, разве не стоит попробовать?

Однако Уоттону было не до оценочных суждений – он все еще не налакомился. «Искусство для побитых собак, да? Швыряемое, точно лакомые кусочки с вашего высокого стола. Какая жалость, что они не способны запрыгнуть на него…»

– Послушай, Уоттон, – выпалил Бэз, коему не терпелось вмешаться в их разговор, – ты не хочешь посидеть на террасе, выпить с Дорианом кофе или еще что?

– На террасе? Кофе? Мы, знаешь ли, не в долбанном Неаполе…

– Знаю. Я вот что хочу сказать, мне нужно еще подредактировать то да се, поработать с раскадровкой, Дориан перебирается в новое логово, и инсталляция будет главным его стержнем, так? Ну вот, я не против того, чтобы вы потолковали, но было бы классно, если бы вы освободили мне немного места, – и словно в ответ на то, как Уоттон с Дорианом по-собачьи принюхивались друг к другу, Бэз Холлуорд принялся выпроваживать их из студии. – Давайте, отваливайте! Я принесу вам кофе. Попозже съезжу с тобой к Медку, Уоттон, а пока займись, развлеки клиента.

В саду Уоттон взял Дориана за руку. Он это умел – как бы мимоходом брать человека за руку. Странно, что существо, столь язвительное, с такой легкостью шло на телесную близость, однако сам сад был и того страннее, ибо в нем, как и на улице, плотная, чрезмерно разросшаяся листва была гнетуще, подозрительно разнообразной. Присутствие столь многих и различных цветов и растений из столь многих и различных уголков мира и само-то по себе сбивало с толку, то же, что все они одновременно цвели и плодоносили, могло и вовсе повредить рассудок.

Впрочем, Дориан Грей ничего этого не заметил. Он позволил Уоттону отвести себя за руку в гущу болезненных зарослей. Они остановились перед гвоздиками и Уоттон указал ему на цветы странного зеленоватого оттенка. «Моя матушка, прежде чем заняться людьми, разводила цветы, – с манерной медлительностью поведал он. – Я не вполне уверен в том, какая из этих двух форм жизни является высшей». И он, произведя несколько напыщенных жестов, закурил новую сигарету и пустил буроватые кольца дыма плыть меж зеленых листьев и блестящих цветов. Невдалеке погрохатывала проезжая улица, а у ног их вибрировали, скрипели и жужжали насекомые.

– Видите того человека? – спустя какое-то время резко осведомился Уоттон.

– Простите…

– Вон там… – Голая рука его – манжеты так и остались не застегнутыми – взмыла в небо и кончик сигареты указал на окно, расположенное пятью этажами выше, в стоявшем рядом с садом жилом доме. – Видите, человека-качалку?

– Он раскачивается туда-сюда, скорее как метроном, – поправил его Дориан. И это действительно было более верным описанием странного зрелища – заурядного мужчины в свитере с V-образным вырезом, в расстегнутой рубашке апаш, который, засунув руки в карманы брюк, раскачивался, переминаясь с ноги на ногу.

– Он предается этому занятию день напролет, – продолжал Уоттон, – и всю ночь… и ранним утром. Я как-то вышел сюда в пять утра, просто проверить, не сделал ли он перерыв. Не сомневаюсь – именно он отмеряет наши минуты. Вероятно, он остановится, когда начнется апокалипсис. Я называю его человеком-качалкой, и полагаю, что если вы хотите присвоить кому-то звание «человек-метроном», вам следует подыскать собственного долбанного психа!

– Вообще-то, – сказал Дориан, – это не то, чего я хочу…

– А, но чего же вы хотите, если быть точным? – Уоттон повернулся к нему. – Вам это известно? Известно это хоть кому-то из нас? У меня есть один шальной друг, который клянется и божится, что никакой он не педераст, просто он раз за разом видит очень живые сны о том, как ему вставляют в зад, – дело, как мы знаем, совершенно нормальное даже для самых полнокровных гетеросексуалов, – а пробудившись, находит весьма затруднительным отогнать их. Ну-с, что вы скажете на сей счет, мистерГрей?

Неясно, понял ли Дориан хоть одно из произнесенных Уоттоном слов или уразумел их слишком уж хорошо. «Я достаточно счастлив, – ответил он. – Я всего лишь…»

– Всего лишь что? – то был один из усвоенных Уоттоном бесчисленных приемов совращения – он постоянно перебивал человека, чтобы тот принял, наконец-то, решение. – Вы всего лишь провели ночь с бедным, никому не нужным Бэзом, который не столько клев, сколько косит, мать его, под клевого? Он соблазнял вас умащениями, втирал в вас мази?

– Мы покурили немного травки… Я не уверен насчет сильного…

– Сильного чего? Сильного напряжения? Сильных выражений? Сильных солопов? Сильных наркотиков? Или все это сильно сказано? Запомните, мой юный друг, если вы не знаете, чем заняться, следует заняться хоть чем-то. Другого способа исцеления от нерешительности не существует.

– Генри, – запротестовал Дориан, – послушайте, мы только что познакомились, я не понимаю, почему вы так на меня наседаете… На самом деле, именно это и говорила про вас ваша мать, – что вы блестящий собеседник. Но я не хочу ни от чего исцеляться и уж тем более не одержим внешней красотой, – и меньше всего моей собственной, – все это так несерьезно.

– Что бы вы ни говорили, Дориан, что бы ни говорили, но в наш век внешность значит все больше и больше. Только самые поверхностные люди не судят по ней.

Здесь и вправду присутствовала терраса – у двери студии, – если вы готовы, вслед за большинством лондонцев, именовать террасой двенадцать засранных птицами портлендских плит. К ней-то теперь и возвратились, по-прежнему рука в руке, Уоттон и Дориан, оба чувствовали, что интерлюдия в кукольных джунглях была исполнена значения, хотя в случае Уоттона чувство это отчасти объяснялось тем, что столь продолжительной прогулки он не совершал уже много недель.

Терраса могла быть и неаполитанской, поскольку на ней имелись круглый металлический столик и два складных, металлических же стула. Бэз уже успел составить на поднос кофейник, дополненный подобранными под стать ему белыми, китайского фарфора чашками и блюдцами, сахарницей и кувшинчиком со сливками. Весь ансамбль выглядел – в тусклом, гнетущем послеполуденном свете – нелепо элегантным. Они отряхнули, чтобы усесться, сидения стульев, и Уоттон обратился в мамашу, а Дориан – в его самовлюбленную дочку, покручивающую между пальцами чайную ложку, чтобы полюбоваться тем, как выгибается и изгибается, выгибается и изгибается его лицо. «Понятия не имею, чем мне заняться, – сказал он после нескольких хлюпающих глотков. – Я вышел из Оксфорда с посредственной степенью и слишком большими деньгами, а это вряд ли является готовым рецептом успеха».

–  Au contraire [6]6
  Напротив (франц.).


[Закрыть], – отозвался Уоттон, – если у вас имеется нечто, а у вас имеется все, вы обязаны использовать его – вам же надлежит все и использовать. Прежде чем этот заезженный век выдохнется окончательно, по крайней мере одному человеку дóлжно полностью им насладиться. Я готов стать вашим сводником, я возьму вас под мое широкое крыло, – по крайней мере, он обратил наконец внимание на заляпанные кровью манжеты и начал застегивать их, – сегодня!

– Сегодня? – Дориан увидел кровь и ему захотелось уклониться от прямого ответа, впрочем, те, кто предостерегал его от общества людей, подобных Уоттону, заслуживали не меньших предостережений на собственный их счет. – Послушайте, я… я не уверен, я обещал заглянуть на прием, который устраивает ваша матушка – в честь своих жертвователей.

– Прекрасно, – Уоттона было не сбить, – я составлю вам компанию.

– Если вы уверены… – эта мысль Дориана воодушевила; Уоттон способен был вывести из себя, но, по крайности, скучным он не был. Уоттон, может, и хотел трахнуть Дориана, но по крайности, не обращал его в объект преклонения – в отличие от Бэзила Холлуорда.

Бэз, как раз в этот миг вышедший из студии и услышавший несколько последних фраз, резким тоном спросил Уоттона: «По-моему, ты собирался к Медку, за зельем?»

– Верно, – Уоттон остался невозмутимым, – заверну к ней en route [7]7
  По пути (франц.).


[Закрыть]на прием и возьму с собой Дориана; сомневаюсь, что ему приходилось прежде видеть в одном месте пять брючных прессов…

– Но Дориан нужен мне для раскадровки…

– Да ну? – глумливо усмехнулся Уоттон, – По-моему, тысобирался со мной за зельем, и кстати, Бэз, я тебе уже говорил, хватит уже этих «но».

– Как скажешь, Уоттон – вообще-то, пожалуй, я обойдусь без тебя, Дориан; «Катодный Нарцисс» почти закончен…

– Я хочу увидеть его! – И то, как Дориан вскочил из-за стола и стремительно понесся к двери, напомнило Бэзу с Уоттоном о том, насколько он их моложе. Как будто они нуждались в подобном напоминании.

В темной студии различались резкие очертания девяти мониторов. По их потрескивающим от статики ликам плыли, создавая каскад движений, образы Дориана. Имелась и фонограмма – напряженный бубнящий ритм, в который вплеталось дыхание флейты. Несколько мгновений Дориан простоял, замерев, затем придвинулся поближе к экранам и начал раскачиваться в такт своим телевизионным подобиям. Девять нагих Дорианов, один одетый. Юность и образы юности синхронно вальсировали под райскую, вечную музыку самосознания.

– Ну, что скажешь? – грянул из теней Бэз, и Дориан повернулся, чтобы взглянуть на него и Уоттона – лица обоих пятнала похоть.

– Он абсолютно великолепен, – ответил Уоттон, – да и весь нынешний полдень стал удивительным, как только я повстречал твоего фавна.

– По-моему, я поймал его под самым верным углом…

– О да, Бэз, все так, он схож с созревшей, покрытой дрожжевой пыльцой виноградиной.

Уоттон показал, как он сорвал бы один из мониторов и съел его.

Дориан, слушая разговор этих пожилых людей, испытывал неловкость: они то ли не слышали друг друга, то ли относились к нему и к видео инсталляции как к вещам полностью взаимозаменяемым. «Сколько времени проживут эти ленты, Бэз?» – спросил он.

– Трудно сказать… Годы, если не десятилетия, наверняка, а там их можно будет перенести на другие ленты и так далее – вечность, я полагаю.

– То есть, вот это, – Дориан взмахнул рукой, – останется юным навеки, между тем как я состарюсь и умру?

– Ну да, – Бэз насмешливо фыркнул. – Тел никто копировать не умеет – пока.

– Лучше бы было наоборот, – сказал Дориан и, словно желая подкрепить проходной характер этого фразы, подхватил лежавшую поперек кресла черную ветровку и устремился к двери, позвав поверх плеча: – Вы идете, Генри?

– Э-э… да, – Уоттон встряхнулся; Бэз тоже.

– Как насчет работы, Дориан? – с оттенком мольбы спросил он. – Фонограмма требует еще двух записей. Я должених сделать.

– Ну, если должен, – весь тон Дориана, после того, как он увидел инсталляцию, ужесточился. – Лично мне эта штука ненавистна – она уже на несколько часов моложе меня.

Бэз отнесся к его словам, как к вполне допустимому капризу клиента, который одновременно является и моделью. Он разгладил волосы, заправил концы прядей за уши и пошел от монитора к монитору, выключая их. «Как только записи будут сделаны, – сказал он Дориану, – и я покончу с раскадровкой и редактированием, я привезу „Катодного Нарцисса“ к тебе на квартиру и установлю его. После этого можешь делать с девятью твоими „я“ все что хочешь. Можешь выцарапывать им глаза, можешь под них дрочить. Что хочешь.»

– Ладно.

Дориан помедлил в дверях, и Бэз, вспомнив, каким он был на рассвете, – как визжал от наслаждения под скрученной простыней, как изгибался, подобно луку, его напряженный член, как жемчужина его семени залетела Безу на язык, – больше не смог изображать равнодушие.

– Приходи завтра, Дориан, около полудня, прошу тебя.

– Хорошо, Бэз.

И Дориан, выдернув торчавший меж ребер Бэза невидимый нож, который он даже не потрудился повернуть, вышел из студии.

* * *

То был, по-видимому, тактический отход, Дориан словно хотел, чтобы соперники немедля вступили в сражение за него. Эту услугу они ему и оказали: «Да какого же хрена, Уоттон! – взревел Бэз. – Сколько ты еще будешь вот так меня унижать?»

– Всего лишь столько, сколько ты будешь пытаться возвыситься за мой счет, – Уоттон поправил галстук, охлопал свою одежду, – и отнимать эту студию у моей матери.

– Я люблю его, – Бэз почти визжал.

– Я его тоже люблю.

– Ты никогоне любишь, Уоттон, ты отрава, текущая по сточной канаве, – Бэз приблизился к Уоттону и, вытащив из кармана джинсов пачку денег, отсчитал десять купюр и втиснул их в нагрудный карман пальто своего друга. «Купи по штуке каждого, ладно?» – прорычал он.

– Ба, да мы, оказывается, при деньгах, Бэз?

– Дориан заплатил мне за это – за работу. Наличными.

– Вот как? – Уоттон неприятно оскалился. – Что-то заставляет меня думать, что ему предстоит расплачиваться бесконечно. – И, не дожидаясь ответа Бэза, мерзкий фат повернулся на каблуках и покинул студию.

2

Генри Уоттон катил на своем пятилитровом «Ягуаре» по центральному Лондону так, точно сидел за рулем мощной газонокосилки, а сам город был всего лишь продолговатой, кочковатой лужайкой на задах романтически разрушающегося сельского поместья. Лужайкой, утыканной лепными копиями столичных зданий, – этак, примерно, в одну десятую величины, – между которыми он с ленцой и безудержностью гнал свой экипаж. Ни «Дорожный кодекс», ни уязвимость прочих водителей, казалось, нисколько его не заботили. Если какая-то опасность и приходила ему в голову, так только риск перевернуться, налетев на ограду лужка.

Дориан Грей уяснил эту особенность своего нового поклонника, едва очутившись в кремовых недрах машины. Ему стало ясно – находиться в «Ягуаре» Генри Уоттона – то же, что пребывать в его своенравных и жестоких объятиях. Поначалу он время от времени бросал косвенные взгляды на своего шофера, ведшего машину тремя придерживающими руль снизу пальцами левой руки, между тем как рука сигаретная свисала из окна, а рыжеватые локоны Уоттона покоились на подголовнике. Однако вскоре Дориан смирился с кренами, рывками и сносами большого автомобиля. Он начал приглядываться к сору, покрывавшему пол, – истинной свалке бросового барахла, несомненно позволявшего многое узнать о культурных пристрастиях Уоттона. В приемнике журчала поп-музыка и казалось, будто между двумя пассажирами струится звуковой ручеек.

Когда автомобиль остановился на светофоре в начале Эксибишн-роуд, Дориан предъявил свою первую находку – пук оперных программок: «Вы любите оперу?»

– Жена любит, – протяжно ответил Уоттон. – Мое же главное удовольствие в Глайндборне состоит в том, чтобы пересчитывать гомосексуалистов в зале, прикидывая, не больше ли их там, чем на сцене.

– А это? – спросил Дориан, поднимая рекламный листок автомобильных гонок на стадионе «Уайт Сити». К листку прилипла старая облатка от какого-то наркотика.

– Обожаю представления с крушениями, они – последнее прибежище для творческих натур [8]8
  Здесь и далее скрытые и порой переиначенные цитаты из «Портрета Дориана Грея» даются по переводу В. Чухно.


[Закрыть]. – Светофор сменил цвет, и мокасин Уоттона пал на педаль акселератора; большая машина, накапливая под своим смахивающим на китовую спину капотом все большую инерцию, плавно миновала памятник Альберту. Ко времени, когда автомобиль достиг моста над Серпантином, он уже шел на шестидесяти милях в час. Рванувшись влево, потом вправо, машина протиснулась между двумя громыхающими грузовиками и ссыпалась по пандусу, ведущему к Ланкастер-гейт.

Дориан интуитивно понимал, что отпускать замечания по поводу уоттоновской манеры вождения означало бы проявить величайшую несдержанность, но сделать с собой ничего не смог. «Как вам такое сходит с рук? – спросил он. – Вы же не можете знать, нет ли на встречной полосе машины».

– Я обладаю верхним зрением, Дориан. И вижу всю дорогу словно бы с воздуха.

– Вы серьезно?

– Никогда более серьезным не был.

– Но как? Это же невозможно.

– Я и не жду, что выэто поймете, – Уоттон лукаво глянул на него сквозь четверку своих стекол, – видите ли, когда я был маленьким, отец безжалостно насиловал меня. И я обнаружил, что, пока он занимается этим, я странно развоплощаюсь и всплываю к потолку комнаты, в коей лежит мое детское «я», над которым пыхтит и отдувается он. Я на регулярной основе занимал мой наблюдательный пункт – вблизи карниза, хотя временами меня неприятнейшим образом сносило вдоль стенных панелей, – с пяти до восьми лет. В общем, достаточно долго, чтобы сохранить эту способность до зрелого возраста.

– Вы, дорогой мой юный друг, – продолжал он, – обречены на семидесятимиллиметровый вид города, открывающийся через ветровое стекло. Вы лишь корпускула, странствующая по этим артериям, а я вижу их так, как видит хирург. Я плыву надо всем и вижу Гайд-парк, лишь как зеленую гангренозную фистулу на сером трупе Лондона! – И, завершив эту напыщенную речь, он ударил по тормозам, ибо машина уже добралась до марилебонской Хай-стрит.

Генри Уоттон обожал наркотики и обожал покупать их. Он понимал, разумеется, что эстетическая сторона торговли наркотиками оставляет желать лучшего. Эта мучительно petit bourgeois [9]9
  Мещанская (франц.).


[Закрыть]квартирка, заброшенная на девятый этаж марилебонской Хай-стрит, – увитые в ситец окна ее смотрели на западную эстакаду, – не походила на глинобитную лавочку в стенах древней цитадели. Не было здесь ни караван-сарая, ни восточного базара, да и Медок, жилистая блондинка в свободном белом платье и тесных черных гетрах, ничем не напоминала благородного торговца пряностями с надушенной бородой и в индиговой мантии. Разговоры ее с покупателями не отличались изысканной вежливостью или великой тонкости отсылками к ценам, запрятанным в откровения Пророка. Напротив, она и клиент сидели, беседуя, за стеклянным кофейным столиком, на котором Медок без особой церемонности отвешивала с помощью ювелирных весов товар.

– Да, – говорил Уоттон, – я помню, о долге в пятьдесят фунтов, но мы же с вами все обговорили еще позавчера.

– Не-а, – фыркнула Медок, – вчера вечером зашел ваш дружок и схомячил г, причитавшийся вам в кредит.

– Господи – мне приходится принимать больше наркотиков, чем хочется, лишь для того, чтобы не отстать от этого сукина сына. Хорошо, вот вам сто семьдесят.

Дориан, старательно изучавший модульный стенной стеллаж с отделениями для художественных альбомов, комнатных растений и антологий, обернулся, чтобы взглянуть на Уоттона, выкладывавшего на столик банкноты, и на Медок, которая ссыпала порошок в пакетики и аккуратно складывала их.

– Эти два ни к чему, – Уоттон удержал ее руку, взял два пакетика, проворно смешал их содержимое, извлек из поместительного кармана маленькую капсулу, развинтил ее, влил в капсулу серовато-коричневую струйку порошка, завинтил и опустил в жилетный карман; облатки же засунул одну в другую. Движения его были точны, опрятны, сосредоточены. Они свидетельствовали о том, что в сознании Уоттона совершаются сопутствующие мыслительные процессы – сложить, завернуть, заткнуть, всхрапнуть, впрыснуть, прийти, заплатить, – а между тем на челе его мерцала пленка пота. «Хорошо, – резко вымолвил он, – с этим все. Но прежде, чем мы уйдем, chère Miêl [10]10
  Мой медок (франц.)


[Закрыть], мой друг был бы рад взглянуть на вашу прекрасную коллекцию.»

Медок встала и, почмокивая, почесываясь, повела их из комнаты по короткому коридору, в котором пахло освежителем воздуха, в спальню, расположенную в глубине квартиры. Вся эта комната была забита вещами. На трех стоящих на особицу стеллажах «Дексион» покоились утюги, телевизоры, стереосистемы, магнитофоны, чайники, чего тут только не было, и все – как и говорил Уоттон, – не распакованное. Здесь были также рейки, с которых свисала одежда в полиэтиленовых мешках, и множество, множество чучел животных. Медок, массируя плечи брючного пресса, в телеграфном стиле комментировала эти свои материалистические излишества. «Не то, чтоб все они мне нужны, но в „Корби“ было лишь три пресса, а в „Дейниш“ целых пять…». Пока она говорила, Уоттон нащупал ладонь Дориана и сжал ее – действие, которое молодой человек нашел и нежным, и опасным одновременно.

В машине, когда они уже неслись по Парк-лейн, Уоттон выхватил из кармана капсулу, повертел ее в пальцах, вставил в ноздрю, громко гакнул, опять повертел и протянул Дориану. «Просто поднесите ее к носу и нюхните – ну, давайте.»

– Я не уверен…

– Давайте-давайте, я настаиваю. Не попробовать, значит продемонстрировать дурные манеры.

– А, ну ладно. – И он сделал, что было велено – нюхнул. Дориан решил впитать в себя сколь можно больше Генри Уоттона, используя для этого любую, какая подвернется мембрану. Он сознавал свою ограниченность: наличие денег при отсутствии настоящего стиля. Он рос в местах самых разных – на обочинах съемочных площадок, в иностранных отелях, в разъездах, сидя за столами с наемными панъевропейскими служащими. Все это сообщило ему глянец, но не блеск. Ему недоставало лоска более полного, присущего людям наподобие Генри Уоттона, которые, оставаясь in situ [11]11
  На месте (лат.).


[Закрыть], покрылись патиной культуры.

«Ягуар», немного проехав накатом, остановился на светофоре. Стерео, собравшись с силами, изрыгнуло «Мертвых Кеннеди» – «Слишком пьян, чтобы сношаться». Удивительно, что нашу парочку до сих пор не повязали, слишком уж вопиющим было ее поведение, – впрочем, за тонированными окнами машины виднелись всего только окружающие ее водители, замершие во всех смыслах этого слова, бездумно сидящие, глядя перед собой, без всякого интереса к кому бы то ни было поедающие свои ленчи.

– Уумпф – ух! Продирает, – Дориан вернул капсулу.

– Но вы же не утратили назальную невинность?

– Что? – Дориан почти кричал, отчаянно растирая нос.

Уоттон прикончил «Мертвых Кеннеди».

– Вы когда-нибудь пробовали гарри?

– Гарри?

– Лошадь, мел, перец, Г, ге-ро-ин.

– О, я думал это чарли.

– Я всегда добавляю для мягкости чуточку мела. Самую чуточку.

Дориан сменил тему. Он опустил солнцезащитный козырек, за которым обнаружилось зеркальце, и, разговаривая, разглядывал свои зрачки. Дориан словно бы втягивал носом смесь своего изображения с кокаином и героином. «Я думал, Бэз вам нравится.»

– Я люблю его. Он гребанный гений.

– Да, но вы так с ним разговаривали…

– Я люблю его, однако он становится сентиментальным, а это плохо. Это означает, что он перестает быть simpatico [12]12
  Симпатичный, приятный (исп.).


[Закрыть], – что еще хуже. Подобного я снести не могу. И совсем уж худо то, что он повторяется – вся эта авангардная херотень, беличье колесо манхэттенского мира искусства, – как он разживался с Бэрроузом наркотой на авеню Б, как « Уильям» грозил черномазому тростью с потаенным клинком – вы ведь слышали все эти байки, верно?

– В общем, верно.

– И я тоже, – лицо Уоттона неожиданно озарилось улыбкой. – Долбанной тростью, дурень, – хотя это было не в Нью-Йорке, а в Марселе. Терпетьне могу Америку.

Уоттон остановил «Ягуар» на Савил-Роу и, покинув ее, они свернули за угол, на Пиккадилли. Стояла лютая послеполуденная жара, Дориан снял куртку, Уоттон же так и потопал в пальто. Дориан решил при первой же возможности посетить портного, чтобы тот снял с него мерку для костюма-тройки.

Благотворительный прием в честь проекта «Бездомная молодость» происходил в ресторане пещеристого отеля, ставшего в пору спада неприбыльным и убогим. Серые бока его пошли пятнами, в гостиных воняло, а персонал был теперь еще неприветливее, чем когда-либо. «Разумеется, мы запоздали до крайности, – витийствовал, сдавая пальто в гардероб, Уоттон, – но ведь пунктуальность, мать ее, – вор времени, крадущий бесценные секунды, которые мы могли бы потратить на то, чтобы всласть нанюхаться.»

Женщина за стойкой смерила его недоброжелательным взглядом, и Уоттон улыбнулся в ответ, протянув ей бумажку в один фунт.

Интерьер ресторана бы весенним до крайности: повсюду стояли огромные кадки с цветами, соединенные корытами, из которых торчали кусты. Ковер был покрыт цветочным узором, портьеры тоже, освещение этих жутких джунглей отзывалось экваториальным полуднем. Протиснувшись между двух пиарщиц в платьях с заостренными плечиками – пышные тела их не годились для нарядов столь элегантных, светлые букли и вздернутые носы сообщали обеим сходство со спаниелями, – объявилась Филис Хотри. Она отважно устремилась по непроторенному простору ковра к Дориану и своему сыну, однако расстояние между ними было столь велико, что у них оставалось более чем достаточно времени, чтобы вполне оценить все безумие и бесплотность ее облика – с прической настолько тугой, что та вздрагивала при каждом артритном шаге Филис, с рукой и коленом в хирургических скобах. Когда она приблизилась, оба увидели расщелины ее щек, запудренные до того густо, что неловкий воздушный поцелуй мог бы и задохнуться в одной из них.

– Моя матушка, – прошептал Уоттон, – это интеллигентная женщина, старающаяся подорвать общественные устои, утаивая от всех, кто ее окружает, подлинные свои чувства. Подобно Шопенгауэру, чем большей любовью она проникается к человечеству, тем меньше любит людей.

Дориан хотел сказать, что это несправедливо, но было поздно, он уже очутился в костистых когтях Филис.

– О, Дориан, – переливисто запела она, – я такрада, что вы пришли, здесь столько людей, которым хочется познакомиться с вами. – На сына она не обратила никакого внимания, он же принял это как семейственно должное, просто последовав за ней, поведшей Дориана в толчею престарелых дебютанток, профессиональных педерастов и готовых костюмов – в невыразительное сообщество, жизнь в коем теплилась лишь благодаря пригоршне необходимых на нынешней сходке молодцов в плотных куртках и с самокрутками в зубах (точно так же, как на собрании по сбору средств для страдающих от рассеянного склероза не обошлось бы без соответственных получателей этих средств, разъезжающих в инвалидных колясках; а для больных серповидноклеточной анемией – без соответственных чернокожих).

В конце концов, миновав котловину между двумя буфетами, на которых поблескивали плоды киви и миниатюрные булочки с сосисками были сложены штабелями, словно новейшей конструкции боеприпасы, они достигли цели. Таковой оказался помпезный политикан в костюме с широкими меловыми полосками и в желтом жилете. Над выпуклым лбом его покоились эффектно прилизанные шоколадные волосы, лицо украшалось неуправляемыми бровями, которые могут позволить себе лишь люди, основательно укоренившиеся в Британском Истеблишменте.

– Дориан, – проворковала Филис, – это Дэвид Холл, член Парламента от Бекслихиз, он состоит в Комитете по жилищному строительству. Дэвид, это Дориан Грей, тот самый молодой человек, о котором я вам рассказывала, он помогает мне заносить все, что касается приюта, в компьютер… А это мой сын, – прибавила она, словно осененная запоздалой догадкой. И улетучилась, оставив после себя лишь смрад духов.

– Вы работаете в приюте бесплатно, мистер Грей? – выговор Холла был сочен, как фрукты на буфете.

– Дориан, прошу вас, – да, денег, чтобы платить мне, все равно не нашлось бы, но я в них и не нуждаюсь.

– И чем же вы занимаетесь?

– О, то одним, то другим, веду в компьютере списки клиентов, жертвователей и так далее. Немного вожусь кое с кем из постояльцев… некоторые занимаются искусством и я доставляю им нужные материалы.

– Вы собираетесь сделать на этом карьеру? – в голосе Холла проступило неверие. – На работе в социальной сфере?

– Не знаю – да нет, не думаю.

– Разумеется, такие люди необходимы, но я никогда не счел бы вас одним из них…

– То есть, вы хотите сказать, – вклинился в разговор Уоттон, – что, если человек чрезмерно сочувствует горестям людским, то и сам обращается в одну из них.

– П-простите? – пролепетал Холл.

То, что член парламента был ошарашен, Дориана не удивило, куда сильнее поразило его не вмешательство, но самый облик Уоттона. Тот чувствовал себя совершенно как рыба в воде – теплый румянец на лице, волосы опрятно уложены, манжеты поддернуты. Он был словно хамелеоном, принимающим защитную окраску респектабельности, всего лишь столкнувшись с нею лицом к лицу. «Говоря напрямик, – продолжал Уоттон, – я пытаюсь удержать Дориана от этой игры в человека из народа. Лицемерие не идет его натуре.»