Текст книги "Дориан: имитация"

Автор книги: Уилл Селф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

11

Сумерки пали на летний город, словно охотничья сеть, утяжеленная угрозой ночи. Лондон пищал и сучил ногами, а после, запутавшись окончательно, стих и улегся, ожидая возможности снова взбрыкнуть. В асинхронном доме Уоттонов свет зажгли преждевременно, – чтобы отогнать столько же страх темноты, сколько и саму темноту. После способных свести с ума часов наблюдения за тем, как Уоттон летал по «американским горкам» наркотического опьянения, Бэзил Холлуорд снова стоял у эркерного окна.

У человека-качалки тоже горел свет и, хоть Бэз не следил за ним все это время, ему однако же трудно было поверить, что тот прерывал свои качания на время, достаточное, чтобы щелкнуть выключателем. Когда вообще он ест, спит, испражняется? Как сочетает любые нормальные жизненные функции с этим непрестанным движением? Или и у него имеется ангел-хранитель, собственная нянюшка Клэр, неизменно готовая ему услужить? Кто штопает его разлезающийся свитер или свивает воедино обмахрившиеся концы распадающейся души? Одно можно сказать наверное – гости съезжались в дом Уоттонов на обед, а человека-качалку на него не пригласили.

Бэз отвернулся от окна. Торшеры и настенные бра, свисающие с потолка светильники и дерзновенно голые электрические лампочки – все изливало чахлый свет. Вокруг в самых разнообразных позах геральдики беседы – от лежачих до вздыбленных – расположились гости. То было время коктейлей и Бэз ощущал себя до крайности беззащитным. Он так и не смог облачить свою душу в доспехи. Что он наделал? Ведь он собирался провести бóльшую часть дня с Генри Уоттоном, наставляя его на путь исправления и разговаривая об общем друге. Он сознавал, что это окружение для него сущий яд – одну дозу он еще, может быть, выдержит, но пойти дальше, значит подвергнуться риску опаснейшей эмоциональной анафилаксии. И он опять курил сигареты! Бэз гневно запыхтел. Какой абсурд! Он тяжело вздохнул. Самый бесполезный, вредный, порождающий пристрастие наркотик – какой в этом смысл? И Бэз запыхтел снова.

Под самым локтем его материализовалась девочка лет восьми-девяти в старомодном муслиновом платье и с завитыми в колечки карими локонами. Она, с ее пугающе выпяченной нижней челюстью и глупыми зубами, словно бы всплыла на поверхность омута совестливых укоризн, в котором тонул Бэз. Девочка с немалой сноровкой разносила выставленные на поднос высокие бокалы с шампанским. Не желаете бокал шампуня, мистер Холлуорд? – пропищала она.

– Нет, спасибо, Феба, я, видишь ли, не пью.

– Вы хотите сказать, что вы робот?

– Нет-нет, я хочу сказать, что не пью спиртного.

– Папа говорит, что шипучка бухлом не считается.

– Для него, возможно, но не для меня. Ты не могла бы принести мне апельсинового сока?

– О, ну хорошо, как хотите.

Она отошла легкой поступью, и ее немедля сменила другая фигура, почти такая же маленькая. Только эта принадлежала мужчине – старому, морщинистому и, в психологическом смысле, зловонному. То был Фертик. Да, Бэз, давненько не виделись. Я слышал от нашего хозяина, что вы стали поборником чистой печени.

– Я умираю, Фергюс, точно так же, как Генри, у меня не осталось времени на то, чтобы одурманивать себя.

– Ах да, Бэз, вы же всегданоровили назвать лопату лопатой, а потому и не удивительно, что ухитрились сами вырыть себе могилу.

– Вы хотите сказать, что меня убивает не столько СПИД, сколько буквализм? – Бэз уже сожалел о том, что ввязался в этот разговор.

– Не знаю, – прогундосил Фертик, – у меня нет степени ни по философии, нипо медицине. Вы знакомы с Гэвином?

То был санитар из больницы Миддлсекса, что и объяснило Бэзу его знакомство со всей кликой Уоттона. Гэвин, с его блондинистой миловидностью и учтивыми манерами, представлял собой смягченный вариант обычного Фертикова грубияна. Облаченный ныне в костюм и штиблеты, он с несколько большей, нежели двое его собеседников, легкостью плавал в доминирующем социальном потоке. Приятно снова встретиться с вами да еще и в обществе, – сказал он Бэзу. – Мне знакомы ваши работы.

– Правда? – Бэз поневоле почувствовал себя польщенным.

– Да – я был стипендиатом Сент-Мартина; мой тьютор очень увлекался вашими инсталляциями. Вы оказали на наших художников большое влияние, стали чем-то вроде британской Виолы – впрочем, уверен, вы знаете это и сами.

– Ну… да… – не без самодовольства признал Бэз. – И все же, прочитать это в каком-нибудь журнале и услышать своими ушами – вещи разные. А что случилось с вашимискусством?

– О, я недоучился, – ответил Гэвин с нарочитой вялостью, общей для всех недоучек – во все времена и в любых краях.

– Чтобы ухаживать за мной, любимым, – вставил Фертик.

– Нет, не совсем так, Фергюс, вы и сами это знаете. Я покинул колледж, чтобы стать санитаром, однако в ГСЗ [57]57
  Государственная служба здравоохранения Великобритании.


[Закрыть]платят меньше прожиточного минимума, вот мне и приходится брать добавочных, неординарных пациентов.

И каких еще неординарных, подумал Бэз, однако вслух заметил лишь: Вы выглядите более бодрым, чем я вас запомнил, Фергюс.

– Да, – чирикнул гомункулус, – я определенно взбодрился и ожил – помилуйте, я теперь и встаю-то при первом куковании кокаина.

– А с Дорианом часто видитесь?

– О, нет, нет… Дориан, мой милый юноша, стал слишком популярен, чтобы общаться со старыми задубелыми задницами вроде нас; честно говоря, я удивлюсь, если он появится здесь сегодня. Что с его стороны нехорошо, поскольку Генри, в сущности, его и создал. Что ж, бабочка всегда презирает куколку, мм?

В дверях гостиной возникла небольшая суматоха, и Уоттон с Нетопыркой выбрались из соответственных преисподних их разговоров, чтобы поприветствовать Дэвида Холла, тяжко хромавшего несмотря даже на то, что с одой стороны его подпирала трезубая алюминиевая палка, а с другой – стройная блондинка лет сорока.

– Ага, – сказал Фертик, – Министр жилищного строительства, вы с ним, конечно, знакомы, Бэз?

– В общем-то, нет. Что с ним такое?

– О, в прошлом году у него приключился удар. Счастливый, можно сказать, ударчик, поскольку он сотворил чудесас популярностью министра. То, как он нынче хромает в будущее, делает его совершенным олицетворением нашего строя.

– Это не Эстер Уортон с ним?

– Да, говорят, она вышла за Холла по причине его увечности, равно как и пухлости принадлежащего ему портфеля ценных бумаг. Жалость – такое свинское извращение, вы не находите?

Бэз поневоле ощутил, как его сбивает с ног и несет за собой этот поток яда, – да так оно и было всегда в ближнем кругу Уоттона, где остряки тягались один с другим за возможность торпедировать осмысленную беседу своими bon mots, а подающие им реплики партнеры, такие, как он, создавали мизансцены для дешевых колкостей. Когда я с ней знался, – сказал Бэз, – она спала с половиной мужчин Нью-Йорка…

– А теперь спит с половиной лондонского мужчины, – вторгся в разговор чей-то вкрадчивый голос и все трое, поворотившись, оказались лицом к лицу с…

– Дориан! – Бэз тут же устыдился своей восторженности.

– Мой милый, милый Бэз, – лишь при втором «милом» Бэз понял, что приветствие это вовсе не сочилось ядовитым сарказмом, но было, на самом-то деле, неподдельно нежным. Бэз, к тому же, забыл, какой чарующей может быть беспримесная красота; или, вернее, он старался, как только мог, привести свою чувствительность в исправное состояние, – чтобы красота эта более на него не подействовала. Впрочем, ничего он не добился – и снова увяз в обольстительной паутине Дориана… Enchanté [58]58
  Как я рад (франц.).


[Закрыть], – выдохнул красавец, целуя его в обе щеки; и подтвердил особый характер этой интимности, повернувшись к Фертику с Гэвином и сказав лишь: Фергюс, Гэвин.

Бэз вглядывался в Дориана, облаченного в элегантнейший, сшитый à la mode [59]59
  По моде (франц.).


[Закрыть]костюм с лацканами, подобными стилетам, готовым рассечь до кости ладони всякого, кто посмеет за них ухватиться. Волосы Дориана производили впечатление золотой шапки, надвинутой на безупречно бронзовый лоб. Рядом с Фертиком – до того морщинистым, что глаза его взирали на мир словно сквозь пошедшее трещинами ветровое стекло, – да даже и с Гэвином, чьи лоснистые, словно ошкуренная сосна, черты выставляли, все-таки, напоказ свою дендрохронологию, – гладкая кожа Дориана казалась лишенной пор. Прошло почти пять лет, Дориан, – воскликнул Бэз, – а ты ни чуточки не изменился.

– О, продукт изменился, Бэз, поверь мне; прежней осталась лишь упаковка. А вот ты – ты стал совершенно другим человеком. Мои информаторы доносят, что ты чист, как купающийся в моющем средстве горный хрусталь. Мои поздравления.

– В этом нет моей заслуги, Дориан.

– Глупости, Бэз, ты же истинный художник, а художники всегда первым делом создают себя самих; а после, чем более буйной изобретательностью они проникаются, тем сильнее становятся в них позывы переизобрести себя…

Он продолжал бы в подобном духе и дальше, но в этот миг на дальнем конце комнаты появился в двойных дверях взятый напрокат мажордом, провозгласивший: Леди и джентльмены, прошу к столу. Гости, выйдя из оцепенения геральдических поз, без особой суетливости потянулись в его сторону. Бэз, приотстав от всех, смотрел, как Дориан подходит сначала к Уоттону, а следом к Алану Кемпбеллу, не без труда поднимавшемуся с большой кожаной подушки. Гладкие черты Кемпбелла, по-прежнему франтоватого и бледного, несли, тем не менее, фатальный отпечаток болезни. Бэз, заметив, что его тощая ныне шея укутана в объемистый шейный платок, заподозрил, что под этим костюмным ляпсусом могут обнаружиться медальоны СК. Дориан выглядел рядом с Уоттоном и Кемпбеллом существом иного порядка. Бэз, хоть он и не смог бы удостовериться в этом на сколько-нибудь сознательном или рациональном уровне, чувствовал, что Дориан не только ускользнул от лап вируса, но и освободился от любых безотрадных притязаний телесности. Помедлив в дверях, Дориан предложил руку вечно нелепой, – но и вечно трогательной – Нетопырке. На краткий миг он обернулся к Бэзу и улыбнулся ослепительной, котовой улыбкой, оставшейся висеть в воздухе и после того, как Дориан скрылся за дверьми.

Час спустя одна перемена блюд была уже подана, сжевана и унесена, а сменившая ее вторая наполовину съедена. Составной стол Уоттонов был длинен и змеевиден, он неуклюже тянулся, извиваясь, по просторной полуподвальной столовой, то изгибаясь, чтобы обойти контрфорс, то уклоняясь от каминного фронтона или книжного шкафа. Поверх этой цепочки суб-столов была раскинута белая камчатная скатерть, сама же цепочка означала, что те пары обедающих, чьи места примыкали к стыкам столов, восседали разновысоко, как если бы одного поместили на небольшую сцену, чтобы он развлекал другого. Посуда, стекло и столовые приборы были такими же прокатными, как мажордом, который с помощью еще двух наймитов заменял бокалы и разносил блюда.

Возможно, пуще всего удивило бы гостя, незнакомого с этим кругом людей, открытие, что Уоттоны представляют собой одну из тех светских семей, что клонятся к гипертрофированной буржуазности. Здесь, в этой цокольной зале, имелось множество приколотых к пробковым панелям детских рисуночков и фотографий, мебель же относилась к той же породе, что и в гостиной – слишком туго набитая, странноватая, на хилых ножках. Некоторое смешение обедающих было, разумеется, неизбежным, и все же Уоттон и его сотоварищи (покоробленные жизнью немолодые люди, фланкированные бокалами на высоких ножках) занимали дальний конец стола, а Нетопырка с друзьями, обосновалась – более рационально, хоть и менее комфортабельно – поближе к кухне.

Вдоль всего стола протянулась процессия бутылок «Бодуа», бутылок пивных и винных, ваз с цветами, шандалов – они походили на солдат, спасающихся бегством от жующих ртов, кои, подобно жерлам пушек, обрушивали на них одни словесные залпы за другими. «Ныне, – сообщил Уоттон Джейн Нарборо, – мне хочется, чтобы грехи мои были подобными суши – прохладными, маленькими и абсолютно свежими».

– Не думаю, чтобы вы сказали, Генри, если б увидели суши под микроскопом, – подчеркивая сказанное, Джейн зачерпнула ложкой шарик персонального сырного суфле. – Бактерии в них так и кишат.

– Как и во мне, – коротко ответил он.

Тем временем, Дориан неторопливо доедал новоиспеченную миссис Холл, Эстер Уортон. То была отчетливо чопорная, ничего собой не представляющая блондинка в сером, шелковом неотрезном платье. Сосцы ее торчали из-под ткани, точно вишни в сахаре из-под корки морозильного льда. «Разумеется, – протяжно выговаривал Дориан, – никакой Войны в Заливе на самом-то делеи не было…»

– О чем это вы, черт возьми? – Она вышла за Холла, привлеченная его показной прямотой, и теперь ей очень трудно было освоиться с игривостью его соплеменников.

– Простите, – попытался умерить ее пыл Дориан, – вижу, я вас обидел…

– Вовсе нет! Я просто хочу знать, что, черт дери, означают ваши слова.

– Они означают, что Войны в Заливе не было, – Дориан поднял вверх ладони и начал, обращаясь к своим наманикюренным ногтям, сплетать несуразицы. – Не было вторжения в Кювейт, не было противостояния, не было создания коалиции, никакие «СКАДы» на Тель-Авив не падали, равно как и бомбы на багдадских аппаратчиков «БААС». Не было ни беженцев на иорданской границе, ни Республиканских гвардейцев, зарытых на дороге в Басру, ни Шварцкопфов, ни думпфкопфов, ни пытаемых пилотов ВВС. Ничего этого не было. Как и Войны в Заливе. Можно ли выразиться яснее?

– Готова поспорить, вы не говорили бы так, – сказала она, – если бы кто-то из ваших детей погиб от бомб Союзников или был уничтожен «СКАДами» Саддама. – Подобно всем либералам, она обладала дурацкой способностью делать возвышенные нравственные выводы из страданий других людей.

– Вы знакомы с кем-либо, потерявшим ребенка на этой войне?

– О чем вы?

– Я уже сказал, о чем, – вы знакомы с кем-либо, потерявшим кого-нибудь на этой войне?

– Э-э… нет, но отсюда не следует, что ничего подобного не было вообще.

– А знакомы вы с кем-нибудь, знакомым с кем-нибудь еще, потерявшим кого-то на этой войне?

– Господа-бога-ради…

– Да ради кого угодно. Послушайте, миссис Холл, все дело в том, что если вас отделяет от этого «конфликта» более шести степеней отчуждения, значит в том, что касается вас, его практически не существует

– Вы сумасшедший, – Эстер схватила бокал с вином и присосалась к нему, точно в родимом баре. – Мы могли бы сейчас встать из-за стола, доехать до аэропорта, сесть в самолет, слетать туда и увидеть реальные, весомые доказательства существования этой войны.

– Могли бы? А я вот думаю, что все заинтересованные стороны быстренько стакнулись бы, чтобы не позволить нам сделать это. Но как бы там ни было, давайте не будем больше говорить об этом; если о чем-то не говорить, то значит, этого как бы и не было. А стоит о чем-то упомянуть, по словам Генри, как оно тут же приобретает реальность [60]60
  Прямая цитата. Глава IX.


[Закрыть].

Между тем, несколько дальше вдоль стола Фертик радостно объявил, ткнув пальцем в скругленный лацкан своего элегантного пиджака: «Я, знаете ли, не всегда надеваю ленту ордена СПИДа».

– Почему? – спросила его соседка, Мануэла Санчес, пугающе стероидная сточная канава испанского искусства со всеми характеристиками оной – манильской сигарой, моноклем, жокейскими пиджаком и галстуком.

– Потому что, дорогая моя Мануэла, временами она не идетк тому, что я надеваю – уж вы-то способны это понять.

– Думаю, эта лента не имеет никакого отношения к моде, она – всего лишь политическая декларация, да?

– О, но, Мануэла, конец двадцатого века требует, чтобы все политические декларации были модными, точно так же, как все модные – политическими. Я предрекаю, что со временем появится целый спектр подобных ленточек, и каждая будет свидетельствовать о солидарности ее носителя с той или иной когортой немощных либо с вымирающими туземными племенами.

– Паф! – она извергла клуб сигарного дыма. – Вы, англичане, никогда не говорите того, что думаете.

– Напротив, – фыркнул Фертик. – Яговорю, что думаю, хоть и не всегда думаю, что говорю.

Еще дальше по столу Гэвин рассказывал Бэзу о жизни и смерти в своем отделении. «Его прямая кишка, – сообщил он о некоем пациенте, – прорвалась, когда один малый поимел его кулаком.»

– Иисусе-Христе, – воскликнул Бэз. – У него что же, когти на пальцах были?

– Нет, – мрачно усмехнулся Гэвин, – если, конечно, вы не верите, будто супружеская жизнь позволяет человеку воспарить, обратившись в орла. Этот кулачный боец был женат и не позаботился снять обручального кольца.

А на самом дальнем от Уоттона конце стола жена Генри обсуждала с Дэвидом Холлом вопросы мирового значения. «Великие нации создаются не п-п-посредством п-переговоров, – брызги клерета летели из ее рта, – н-но п-посредством д-декретов. Так учит нас история». Руки ее вспорхнули в воздух, словно норовя показать, как гигантские империи обращались в прах столетий.

– Что вы, собственно хотите сказать, леди Виктория? – Холл двинул к ней свою бутылку, словно та была батальоном бюрократов. – Что ЕС надлежит послать на Балканы экспедиционные силы?

– Боже, нет, конечно, это не перспективное утверждение – просто наблюдение.

– Ну хорошо, возможно, вы, как историк, и вправе делать подобные наблюдения, однако моим коллегам и мне должно решить, что именно мы, как нация, обязаны предпринятьв связи с этим конфликтом. Отвратительность происходящего на Балканах, уже не является, – он сделал паузу, чтобы подчеркнуть одну из своих двухлетней давности острот, – вопросом вкуса.

Нетопырка – из воспитанности – притворилась, будто слышит ее впервые. «Я, п-пожалуй, думаю, что все р-разрешит обычная и-и-инерция».

Неплохо было бы задержаться на этом разговоре (самом интересном пока диалоге из ведшихся за столом), однако наше круговое плаванье, как и всякое другое, требует, чтобы его завершили. Пообок Дэвида Холла сидела Хлоя Ламберт, бывшая не столько девушкой-которая-пишет-картины (подобно многим подобным ей обладательницам больших имен и малых способностей), сколько девушкой, которая красит малярной кистью плинтусы. Сидела она tête-à-têteс Аланом Кемпбеллом и сейчас описывала ему расположение приюта, в котором проводил выходные ее друг. «Мне нравится этот дом – такой уединенный, в самой гуще леса, на дальнем краю поместья. Думаю, его строили, как искусственные руины, что-то в этом роде».

– Так, говорите, к нему ведут две дороги? – произнесенные искривленными недоброжелательностью устами Кемпбелла, слова эти прозвучали с отталкивающей вкрадчивостью – как если бы он задумал убийство и его вдруг осенило, где можно зарыть труп.

Рядом с Кемпбеллом сидели два персонажа, ни в чем друг с дружкой не схожие, хоть головы обоих и украшали торчавшие во все стороны волосы да и обсуждали они регион, представлявший интерес для обоих. Первым из них была Анджела Браунригг, еще одна привилегированная племенная кобылка, которая, плохо понимая, какие средства способны сообщить ей хипповый вид, вплела в свои жидкие светлые волосы нити с разноцветными деревянными бусинами. «Да, Ямайку я люблю, – заливалась она, – хотя на Карибах сейчас и остановиться-то негде, так что если вы открываете там отель… мистер?..»

– Сойка, – отозвался ее угрюмый и более грузный сосед, чьи волосы торчали в стороны с гораздо большей убедительностью, – просто Сойка.

– Хорошо, Сойка – ну так вот, поверьте, tout le mond [61]61
  Весь (высший) свет (франц.).


[Закрыть], он будет попросту ваш. В мистику нынче никто не верит.

– Да я этого Лемонда и не знаю ни хера, а где он тут?

– Но скажите, – спросила Анджела, которую никакое недопонимание собеседника остановить было не способно, – дендрарий в вашем отеле будет?

Рядом с обтянутым тренировочным костюмом плечом Сойки внезапно появилась маленькая головка. То была Феба, удравшая от траурного взгляда цельного морского черта, поднесенного ей на блюде.

– Да не смотрит он на тебя, Феба, – уверила девочку няня.

–  Смотрит, Клэр, – возразила девочка, – глаза у него тусклые, мертвые, а все равно смотрит, прямо на меня! – И Феба, вытянув на всю длину руку, потыкала рыбу ножом.

– Я же говорила, тебе лучше ужинать у себя в комнате.

– Но мне хочется поглядеть на гостей папы и мамы.

– Ты на них уже поглядела, завтра в школу идти, так что, если пробовать эту рыбу ты не собираешься, отправляйся в постель.

– Тебе надо было последовать моему примеру и попросить суфле, Феба, – сказала Джейн Нарборо. – А считать, что все животные – твои друзья, это, знаешь ли, совершенно нормально. Я тоже так считаю.

– Ты можешь себе это позволить, Джейн, – отозвался Уоттон. – Твой дом достаточно обширен, чтобы разместить в нем на полном пансионе весь Ноев ковчег.

– Тебе легко говорить, Генри, – ответила она с усталым смирением человека, которому приходится влачить непосильное бремя огромного богатства, – однако, если хочешь знать правду, расходы на содержание Нарборо все лезут и лезут в гору.

– В отличие от него, – он указал на суфле, – по-моему, оно совсем сникло. Уверен, даже нулевой показатель инфляции не способен возместить тебе гибель суфле.

– Пойдем, Феба, – Клэр встала из-за стола – крепкий оплот, которому нипочем все эти нервические колкости. – Тебе действительно пора спать.

– Ладно, – согласилась девочка. – Только сначала я перецелую всех на прощание.

И она пошла по кругу – от отца к Эстер, к Дориану, к Мануэле, к Фертику, к Гэвину, Бэзу, Нетопырке, Холлу, Хлое, Кемпбеллу, Анжеле, Сойке, Клэр, Джейн и снова к отцу.

Шаг за шагом, поцелуй за поцелуем, отпечатки губ распутных, губ похотливых, губ, перепачканных едой, губ, перепачканных помадой, все они остались на ее белом челе. Но вот наконец, Клэр уговорила Фебу покинуть общество и подняться наверх, а между тем головокружительное рондо продолжалось и после ее ухода, и губы напучивались, открывались и закрывались, извергая дым и пузырьки слюны, и свечи оплывали, – быстрее, быстрее – пока все общество не расплылось в мутное пятно. И тогда, наконец, колесо рока замедлило вращение свое, обремененное тяготой подлинной ночи.

Всем им давно уж пора было спать. Свечи, вконец истаявшие, постигла гаудианская кончина. На лестнице образовалась баррикада из набитых прокатной посудой пластиковых коробов. Прокатный же персонал давно уже удалился. А обедающие окончательно разбились на две клики, сердцевины коих существовали изначально, клики, отторгавшие одна другую, так что в конце концов они стеснились на разных концах длинного стола. Дэвид и Эстер Холлы, Джейн Нарборо и Гэвин собрались вокруг Нетопырки. Разговор шел горячий, в нем то и дело мелькали имена людей, никому из беседующих лично не известных – Ельцина, Горбачева, Раджива Ганди, – и названия мест, навещать которые никто из собеседников ни малейшего желания не имел, таких как Москва, Сараево, Нью-Дели.

На другом же конце стола сбились вокруг Уоттона Фертик, Алан Кемпбелл, Сойка, Дориан и Бэз. Последний – самосохранения ради – отделил себя от прочих пустым стулом, хотя, по правде сказать, одного лишь стула было маловато, тут не помещали бы Уральские горы. Разговоры здесь велись превратные, циничные и нервные, люди, имена которых назывались, были знакомы всем более чем интимно, да и места упоминались такие, в которых каждый из беседующих побывал не один раз.

– Не хочешь еще бренди, Бэз? – тоном провокатора осведомился Дориан, протягивая Бэзу полный доверху графинчик. Энтузиазм, который он выказал в начале вечера по поводу трезвости Бэза, полностью испарился.

– Я не могу выпить еще, поскольку вообще к нему не притрагивался, – ответил Бэз.

– Ты стал ужасным недотрогой, Бэз, верно? – произнес Уоттон. – Раз уж ты сменил одно рукоделье на другое и обратился в викторианскую скромницу, то мог бы помочь мне с вышивкой.

– С вышивкой?

– С моим шитым СПИДометром. – Уоттон вытянул из кармана драную тряпицу размером с ресторанную салфетку и помахал ею по воздуху.

– Это что еще за хрень? – Бэз был искренне встревожен, прочие – столь же искренне безразличны.

– Вышивка. На этой салфетке вышиты имена всех, кого я с удовольствием наделил бы СПИДом. У каждого есть свой СПИДометр – почему же и мне было не обзавестись?

– Дай-ка взглянуть, Генри, – Уоттон передал салфетку Дориану. – Ба, ты и еесюда вставил, не знал, что эта сучка в такой немилости у тебя.

– Ну, из всех, кто распускает обо мне слухи, она худшая, потому что ее слова выдерживают проверку.

Этот обмен добродушными шуточками прервал Алан Кемпбелл: «Давайте пошарим по комнате, – невнятно произнес он. – Мой бокал совсем помутнел, а тут где-то должен быть чистый». Все поднялись и побрели по комнате, даже Бэз, которому нечего было очищать – кроме личного санитарного кордона. «Нет, Сойка – уведомил Кемпбелл поддельного растафария, – этот косячок тебе не по чину, он предназначен для человека почище тебя». И преспокойно отобрав косячок, Кемпбелл принялся с силой попыхивать им, так что кадык его при каждом глотке дыма резко поскакивал под шейным платком. И Бэз увидел пятна, о существовании коих подозревал.

Дориан возобновил разговор. «А, и этоттоже здесь – но, помилуй, у него практически нет шансов подцепить вирус, он в жизни своей не кололся и он даже не бисексуал».

Вынести это Бэзу было уже не по силам. Он заговорил – громко, чтобы его услышали все: «На этой неделе сообщили, что к концу столетия вирусом будет заражено сорок миллионов человек и что гетеросексуальная его передача – установленный факт, так что шансов…»

– Ах, Бэз, неужели обязательно быть таким прозаичным? – воскликнул Уоттон.

– Ах, Генри, неужели обязательно быть таким безмозглым?

– Чтобы жить жизнью истинного художника, нужно успешно произвести операцию по обходу мозга – на себе самом.

– А кстати, Бэз, – с ленцой протянул Дориан, – как там твое-тохудожество? Ты же мог бы претендовать на звание единственного среди нас артиста – или, борясь за чистоту, ты смахнул вместе с пылью не только чувство юмора, но и талант. А?

Ответить сразу Бэзу не удалось, поскольку в этот миг раздался сдавленный, бестелесный голосок Фертика, пропищавший: «Простите, так хочется спать, так ужасно хочется…» – после чего личико Фертика опало в остатки tarte Tatin.

Сидевший с ним рядом Уоттон, протянув руку, приподнял одно веко тщедушного человечка. Затем отпустил и веко закрылось, точно роликовая штора. Зрелище получилось карикатурное до неприличия. «Сделайте одолжение, Сойка, дайте Фертику немного кокаина, – сказал Уоттон. – Только лучше оттащите его в уборную; не будем расстраивать мою жену и ее министерского друга».

– Ты платишь, Генри, значит ты и заказываешь дозочку, – произнес самозванный фундаменталист, а следом добавил зловеще: – в долг не даю.

И, выполняя просьбу Генри, он вытянул Фертика из кресла и на руках вынес его из залы.

– Так что же, Бэз? – снова спросил Дориан.

– Это как раз одна из причин, по которой я в Лондоне, Дориан. Музей Уокера в Сент-Поле задумал ретроспективу моих работ.

– В Сент-Павле? – Уоттон, похоже, пытался сообразить, каким это образом музей попал в главный собор англиканской церкви.

– Да нет, в Сент-Поле – это город-двойник Миннеаполиса.

– Миннеаполиса? – с не меньшим недоверием переспросил Уоттон. – Так у них там что же, и искусствоимеется?

– Когда они откроют ретроспективу Бэза, какое-то, надо думать, появится, – необычным для него рассудительным тоном произнес Дориан, – или о видео инсталляциях следует говорить «включится»?

– Для меня это может стать новым началом, Дориан, – серьезно сказал Бэз. – Если возникнет интерес к тому, что я делал в прошлом, я смогу подыскать новую галерею, найти студию, снова начать работать…

Он примолк. Вернулись Сойка с Фертиком, последний продвигался с напряженной, заученной размеренностью человека, только что употребившего огромную дозу курительного кокаина. Маленький человечек вновь уселся на свое место и начал ковыряться в десерте, который совсем недавно боднул лбом. «О, – пропищал он, критически оглядывая чайную ложку, – это что, патока?».

– Нет, – презрительно ответил Уоттон, – думаю, эта та липкая дрянь, которой вы умащиваете ваши власы.

– Мне не хватает твоей работы, – продолжал Дориан, – хотя, возможно, я просто не могу свыкнуться с пустотой, оставшаяся на месте, которое она занимала.

– О чем ты? – испугался Бэз. – Ты уничтожил «Катодного Нарцисса»?

– А, это– твой маленький любительский фильм, в котором я трясу задом? Нет… он все еще у меня.

– Вот и хорошо, мне нужно сделать несколько его фотографий; это будет ядро выставки.

– Я не уверен, – не без задумчивости произнес Дориан, – что это возможно, Бэз.

– Но почему? – взмолился Бэз. Все, сидевшие вкруг стола застыли, молящий тон его пришелся им не по душе. Каждому из них приходилось в свое время молить о чем-то и молить от души и потому все они знали, какой утратой достоинства временами оборачиваются мольбы. – Не можешь же ты отказать мне? – продолжал скулить Бэз.

– Да нет, просто вся эта штука упакована в ящики и лежит у меня в мезонине. Стаскивать ее оттуда – черт знает какая морока.

– Я сам могу стащить! Я не против! Господи, Дориан, ну что за смешная причина – мне нужно увидеть мою работу! Нужно сфотографировать ее!

– А мне, – с повелительным равнодушием сообщил Уоттон, – нужна доза. Передайте мне вашу трубочку, Сойка.

– А как же твоя супружница, Генри?

– О, она так и завязла на Балканах. Просто наполните ее, дружище, и передайте мне – жена решит, что я курю стеклянную сигару.

Сойка, выполнив эту канительную работу, вручил Уоттону трехдюймовую стеклянную трубочку и тот небрежно сунул ее в губы и раскурил от зажигалки. Он затянулся, выдохнул и большое облако кокаинового дыма потянулось, клубясь, над столом.

Дориан, на несколько мгновений исчезнувший в этой грозовой туче умопомешательства, вышел из нее уже передумавшим: «Ну хорошо, Бэз, действительно, какого хрена? Можешь увидеть ее прямо сейчас.»

– Сейчас?

– Да, сейчас – а что, есть возражения?

– Уже поздно…

– Не думаю, что какой бы то ни было сон способен вернуть тебе былую красу, Бэз – усмехнулся Дориан. – И кстати, где ты остановился? Я мог бы тебя подвезти.

– Ну, вообще-то, Нетопырка была так добра, что предложила мне постель.

– Тогда тащи сумку – заночуешь у меня.

– У тебя?

– Да брось ты, Бэз, – Уоттон решил прервать эти неприятные шатания из стороны в сторону, – то тебе хочется увидеть свою вещь, то не хочется. По-моему, Дориан сделал очень щедрое предложение – с чего ты так топорщишься?

Бэз глянул через стол в блестящие, затуманившиеся глаза Уоттона, обвел взглядом его еще уцелевших соучастников по преступлению против здоровья. И действительно, почему он так старается отвертеться? Дом Генри опасен для него, он это знал, – разве дом Дориана может оказаться еще худшим? Конечно, в характере Дориана присутствуют неприятные черты, но он, по крайности, не наркоман, как Генри. И Бэз решился. «Ладно, тогда прощаемся. Пойду за сумкой».