Текст книги "На поводу у сердца (СИ)"
Автор книги: Тори Майрон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
– Ты хочешь спать?
– А ты разве не хочешь?
– Я хочу тебя, – бросает он пылкие слова прямиком мне в центр сердца и опускает взгляд к моим губам, кончиком языка проводя по своим. – И хочу ещё раз почувствовать, – его вкрадчивый голос добивает мою непоколебимость прекратить нашу близость, и мы вновь сливаемся в горячем поцелуе, от которого я стремительно улетаю ввысь. Разрешаю себе ещё совсем ненадолго оказаться по ту сторону мира, где его губы всегда отвечают мне взаимностью, а крепкое тело согревает своей силой.
Мне сложно определить, сколько времени мы проводим в безумной схватке губ, но я мгновенно возвращаюсь обратно на землю, когда сквозь остервенелый стук пульса в висках слышу томный и столь знакомый вопрос, который некто другой задавал мне уже неоднократно:
– Скажи мне: чего ты на самом деле хочешь?
Голова идёт кругом, весь низ живота поглощает жар, и на мгновенье мне даже становится страшно: вдруг я открою глаза и вновь увижу иллюзию Харта? Вдруг он там? Смотрит на меня своими мрачными глазами? Вдруг это он сейчас обнимает меня, опьяняя теплом своей мужской энергии?
Несколько секунд молчу, глубоко вдыхаю, концентрируясь на родном запахе Остина и его руках, приятно ласкающих мою спину, чтобы дать себе возможность утихомирить панику вслед за ошалелым бегом сердца, что бьёт в голове как громовой набат.
Удар. Удар. Удар.
Нет его там. Нет! Не бойся!
Бам! Бам! Бам!
Открой глаза! Посмотри страху в лицо и убедись, что нет его там! Давай же!
Но не успеваю я набраться смелости и широко распахнуть веки, как слышу то, что Адам никогда в жизни не сказал бы мне:
– Ничего не бойся, Ники… И просто скажи, чего ты хочешь. Всё будет именно так… Я никогда не сделаю ничего против твоей воли и никогда не буду ни к чему принуждать, – искренне бормочет хозяин моего сердца, даже не предполагая, что, скорее всего, он никогда не сделает именно того, чего я от него желаю.
Да уж… Вселенная не перестаёт надо мной насмехаться, но хотя бы помогает сейчас отбросить прочь все страхи и наконец открыть глаза, чтобы увидеть, что…
Нет Адама… Нет его!
Есть только любимое лицо Остина, находящееся в сантиметре от моего, и его пьяные глаза, горящие исступлённым пламенем, при виде которых желание отдаться ему прямо здесь и сейчас достигает критической точки. Однако куда важнее для меня – сделать это по-настоящему, а не просто-напросто бессовестно воспользовавшись сегодняшним раскладом.
Сердце начинает щемить, колотясь, как безумное, от досады, а тело – настойчиво требовать любви, но я собираюсь с духом и уговариваю себя остановиться, чтобы уберечь нас от совершения ошибки, о которой потом, без сомнений, мы оба будем жалеть. И даже неизвестно – кто из нас больше.
– Я много чего хочу, Остин, – протяжно выдыхаю, надеясь вместе с воздухом выпустить из себя и всё возбуждение тоже. – Но ты очень пьян, а я устала после работы, поэтому нам в самом деле лучше лечь спать, а завтра утром, если у тебя всё ещё будет желание, ты сможешь повторить свой вопрос снова, хорошо? – спрашиваю я со всей серьёзностью в голосе и накрываю его щёки руками, желая и взглядом тоже протранслировать ему своё истинное желание:
Я хочу, чтобы ты хотел меня осознанно, Остин, и после нескольких лет мучительных ожиданий для меня ничего не стоит подождать всего лишь ночь, чтобы безошибочно узнать – что именно сейчас олицетворяет этот новый, яркий блеск в твоих глазах?
Но Остин ничего не отвечает. Остаётся неподвижным. Не говорит ни слова, только тяжело и часто дышит, будто отдаёт последние силы, чтобы успокоить себя. Я тоже замолкаю, бесконечно долго разглядывая своё отражение в его потемневших радужках глаз.
Томительные секунды тишины кажутся вечностью, но я всё равно не успеваю надышаться ими и разочарованно всхлипываю, когда примерно через минуту Остин также молчаливо расслабляет свои объятия и отстраняется, вынуждая меня в стремлении хоть немного прикрыть грудь шустро скрестить на ней руки.
– Нет, тебе не нужно… – его тихий, незаконченный протест провоцирует бунт мурашек на коже, а немигающий взор – внезапный жар, запекающий всё лицо и шею.
Остину не нужно ничего больше говорить. Мне и так понятно, о чём он просит. Но я не тороплюсь опускать руки вниз: смущение сворачивает каждую каплю крови, заставляя меня замереть в нерешительности: одно дело – раздеваться перед совершенно незнакомыми клиентами, что не имеют для меня никакого значения, и совсем другое – перед мужчиной, которого знаю всю жизнь и безответно боготворю всем сердцем.
И потому мы вновь продолжительно молчим. Я ежесекундно робею лишь сильнее, а Остин терпеливо ждёт, подтверждая этим свои слова, что ни к чему никогда не станет принуждать меня силой. Даже в пьяном состоянии он умудряется не опускать свой испытывающий взгляд с моего лица ниже, явно желая, чтобы я сама дала ему зелёный свет это сделать.
И я даю.
Я ведь не трусиха, правда?
Хотя именно такой я себя ощущаю, когда медленно и неуверенно убираю руки с груди, в долю секунды осязая, как помимо зоны декольте теперь уже всё тело полностью покрывается мурашками на пару с алым румянцем. От одного его взгляда на мои заострившиеся, точно пики, соски по мне пролетает бурный шквал ощущений. Острых, насыщенных, противоречивых, окатывающих меня попеременно то холодом, то лютым зноем. Когда же Остин одаривает мою грудь почти невесомым касанием пальцев, обводя горячей подушечкой контур чувствительных ареол, короткие электрические разряды пронзают всю поверхность кожи, посылая особенно сильные импульсы в чувствительные точки.
– Ты такая красивая, – хрипло выдыхает Остин и полностью накрывает мою грудь своей ладонью, начав бесстыдно сминать её. И это невозможно стерпеть молча. Вибрирующий стон сам вылетает из горла, отдаваясь эхом в интимном влажном месте, где всё сейчас ощущается максимально остро.
– Остин, мы не дол… – пытаюсь не потерять нить с реальностью, но Остин затыкает мой рот своим языком. Его руки выпускают мою грудь из объятий, неторопливо скользят по телу вниз и, добираясь до бёдер, снова начинают мягко поглаживать их.
Невыносимо выдерживать эту нежность. Слишком сладко. Волшебно. Нереально. Неправильно. Почему это должно быть таким неправильным? Почему я всегда должна сопротивляться своим плотским желаниям? Разве в моей жизни и так не хватает борьбы? Получается, что так, потому что совсем скоро я вновь сквозь внутренние противостояния намереваюсь его остановить, однако Остин сам неожиданно помогает мне в этом: вслепую отыскав упавшее полотенце, он приподнимает его вверх и, нехотя обрывая наш пылкий поцелуй, одними губами шепчет:
– Я же сказал… Всё будет так, как ты захочешь.
Вижу, как трудно ему даётся обвязать махровую ткань вокруг моего тела, поэтому решаю помочь ему, не отрывая глаз с его рассеянного взгляда.
– Сейчас мы идём спать, а завтра я обязательно спрошу тебя снова, – Остин даёт мне неосознанное, но столь прекрасное обещание, что мигом заставляет меня заулыбаться ярче тысячи солнц. – Но только спать мы пойдём вместе, хорошо? – справившись с полотенцем, добавляет он, с трудом копируя мой серьёзный тон, что вместе с его лицом, отображающим крайнюю степень опьянения, получается до невозможности потешным.
– Хорошо, – со смешком соглашаюсь я и радуюсь короткому мгновению счастья, когда ещё один поцелуй соединяет наши губы.
Затем помогаю Остину встать и добраться до его комнаты, по пути до которой он не прекращает меня обнимать и говорить что-то невнятное на ушко, то и дело заставляя меня смеяться во всю квартиру.
Приложив титанические усилия, мы вместе стягиваем с него всю одежду (кроме трусов, естественно, к чему лишние искушения?), а после укладываемся в постель и, прижавшись плотно телом к телу, ещё какое-то время продолжаем говорить о всякой бессмысленной ерунде, что кажется мне самой прекрасной беседой из всех наших произошедших за минувшие тринадцать лет.
– Ты так вкусно пахнешь, – после вымученного лепета на непонятную мне тему Остин носом утыкается в ямочку ключицы, полной грудью вдыхая мой запах.
– А ты пахнешь, как стадо алкашей, – усмехаюсь я, играя пальцами с его торчащими во все стороны волосами.
– Фу-у-у… Это ужасно. Значит, я воняю, – бурчит, коротко целуя меня в шею.
– Думаю, пару часов сна с тобой, и я буду вонять так же, – с уверенностью прогнозирую я, но мне плевать: прижимаюсь к его телу лишь сильнее, желая искупать себя в нём целиком.
– Не будешь… ты всегда пахнешь дождиком, – выдаёт он полусонным шёпотом, зарабатывая от меня ещё одну усмешку.
– Дождиком?
– Мхм… – Предполагаю, это означает «да».
– И как же он пахнет?
– Как ты.
– И как же это, гений?
– Ой… Гений точно не знает.
Улыбаюсь.
– Да и никто точно не знает.
Ещё ярче.
– Но всем нравится.
Так что щёки начинает сводить от улыбки.
– А я его просто обожаю, – и после этого бурчания он обнимает меня до боли в мышцах и наконец-то засыпает.
Стоит ли мне озвучивать отметку своего счастья в этот момент?
Думаю, нет. Уверена, вам и так понятен номер облака, на котором я обитаю, пока с замиранием сердца наслаждаюсь равномерным сопением Остина, его спящим лицом у моей груди, руками, обвивающими моё тело и ногами, переплетающимися с моими вместе, как единое целое.
Да… вот он – мой рай на земле. И неважно, что ждёт меня завтра. Неважно, как больно будет с утра. Есть только этот миг. Эта ночь. Эта короткая сказка, в которой мы вместе. Близко. Сердцем к сердцу. Одно дыхание на двоих. И даже если всё между нами неправда. Даже если это мой прекрасный самообман и моя первая и последняя возможность ощутить, что значит быть для него желанной.
Неважно… Всё это неважно.
Сейчас я всё равно преисполнена счастьем. И счастье это самое что ни на есть настоящее.
Только это важно.
Только это.
Глава 12
Остин
Впервые в жизни я прихожу в сознание и сразу жалею об этом. Голова раскалывается и гудит так, словно в ней ведутся строительные работы, с трудом пробудившийся мозг представляет собой агонизирующий фарш, а тело – это сплошная крепатура, приправленная ноющей болью во всех сухожилиях и суставах, словно вчера я весь день провел в тренажерном зале, где являлся самим тренажером, который люто терзали сотни массивных качков.
Хотя, может, так оно и было. Хрен знает. Где я был и что вытворял? Неизвестно. В памяти полный провал, а перед сомкнутыми веками кромешная тьма, которую совершенно не хочется нарушать светом.
Не хочется. Но как бы надо. Хотя бы ради того, чтобы понять, где я, собственно, нахожусь.
Спиной вроде как ощущаю мягкий матрас, а это уже победа – значит, до какой-то кровати я всё-таки дополз, осталось лишь узнать – до какой именно.
Отправляю все моральные и физические силы к правому глазу. Хоп! Открываю его и тут же захлопываю вновь от удара яркого света по слизистой оболочке. Так… Не сдаемся. Попытка номер два. Давай парень, поднажми, ты сможешь! Хо-о-оп! Ты его открыл, а теперь держись и не закрывай. Вооот… молодец! Ты справился. А теперь давай также повтори со вторым.
Еще несколько секунд жестокой борьбы с солнечным лучом, ярко освещающим комнату, и левый глаз также одерживает победу. Аплодисменты! Первый этап завершен, а теперь отбрасываем шутки в сторону и подключаем мозг, чтобы сообразить, что я вообще имею.
Десять квадратных метров затхлого помещения, стены с выцветшими, в некоторых местах отклеивавшимися обоями, потолок, покрытый трещинами и разросшейся по углам плесенью, и открытое настежь окно, впускающее в комнату жаркий, душный воздух вместе с вечными криками местных бомжей.
Все понятно. Я в Энглвуде. В нашей с бабушкой квартире. В своей комнате. В своей кровати. Браво! Топаем дальше.
Приподнимаюсь на локтях, провоцируя неприятный хруст в шее, что усиливает работу отбойного молотка в моей голове до сумасшедших скоростей, однако я всё равно заставляю себя осмотреть окружение – справа налево, медленно, без порывистых движений – они мне сейчас ни к чему. Сканирую пространство комнаты и вроде бы ничего нового не замечаю: полка, полка, еще одна, что держится на соплях, шкаф, вновь полка, стул, женская одежда на стуле, стол, лампа, занавеска… стоп!.. а ну-ка, на пару шагов назад… женская одежда?
А вот это интересненько.
Я что, умудрился кого-то подцепить, будучи как свинья нажратый? Да и еще притащить в таком состоянии девушку в Энглвуд? Зачем я это сделал? Где вообще страх потерял? Как смог до такого додуматься? Да и что это за девушка такая, что согласилась на подобное?
Не знаю, бля*ь. Ни черта не помню.
Точнее, помню только бар, в который забурился в желании окружить себя скоплением чужих эмоций на пару с лучшими друзьями разбитого сердца – Джеком* и Капитаном Морганом*. Сам я не в теме, но слыхал, что эксперты в делах сердечных поговаривают об их целебных действиях, поэтому решил проверить на себе. И вот – проверил, бля*ь! На всю жизнь проверил.
В архиве памяти мерцает калейдоскоп какой-то непонятной жести: беспорядочные обрывки мест, лица, музыка, голоса… в общем, полная неразбериха, прояснение которой следует отложить до лучших времен, когда я приду в норму, а пока необходимо сконцентрироваться на моей неизвестной гостье, которая, кстати говоря, возможно, сможет мне помочь, рассказав подробности о прошедшей ночи.
Осмотревшись мутным взглядом ещё раз, понимаю, что в кровати я определенно точно лежу один, но сквозь зверский шум мигрени в ушах и крики с улицы мне удается расслышать приглушенном звук падающей в душе воды.
Вода…
Вот же черт, как пить-то хочется. Горло першит и горит, будто в него песка из пустыни наспали, а полость рта вяжет от невыносимой жажды. Тело ломит, желудок сводит от тошноты, но я всё равно хочу попытаться встать и добраться до кухни, однако в этом героическом подвиге отпадает всякая необходимость, когда мой взгляд цепляется за стакан на прикроватной тумбочке.
О боги! Не знаю, кто эта девчонка, но я уже готов расцеловать ей ноги.
Залпом опустошаю целый стакан, наслаждаясь прохладным потоком живительной жидкости, стремительно петляющим по желудочному тракту. Так… уже лучше. От обезвоживания не сдохну – и это еще один повод ликовать. А вот то, что под одеялом я лежу абсолютно голый, – это повод удивляться.
Никогда не трахался в отключке. Да и слабо представляю, как это возможно. Хотя… в случае со мной, наверное, для полноценной работы нужного органа хватило бы возбуждения девушки. А раз я совсем без одежды, и она, как уже выяснилось, – тоже, могу естественно предположить, что между нами что-то было. Секс или нечто иное – вопрос отдельный, да и это не особо-то имеет значение. Главная суть в том, что провести ночь с незнакомкой, не помня ни имени, ни лица, ни образа, ни самого процесса, – это как-то странно и чрезвычайно ново для меня.
По ходу, моя стратегия – заглушить всю душевную дичь алкоголем – не только вовлекла меня в некоторые ночные приключения (плохие или хорошие, ещё осталось выяснить), но и в самом деле дала тотального маху, ведь в итоге исчезла, чтоб её, только память, а разъедающее чувство вины, злость на себя, непередаваемая тоска по бабушке и целый спектр говноэмоций, вызванных грандиозной новостью о тайных отношениях девушки, которую люблю больше жизни, и моего лучшего друга, остались. Всё это бурное дерьмо в груди никуда не делось и продолжает клокотать, как в жаровне, добавляя моему «очешуенному» физическому состоянию особой изюминки, которой хочется подавиться и на хрен отбросить коньки.
Чтоб я еще хоть когда-нибудь притронулся к бутылке! Чтоб еще когда-нибудь…
– К черту! – раздраженно рычу сквозь сжатые зубы, падая головой обратно на подушку, тут же жмурясь от острой боли в висках. Так фигово, как сейчас, мне еще никогда не было, и думаю, что вряд ли хоть что-то сможет переплюнуть этот ад.
Однако это утро или день – фиг разберешь, быстренько уверяет меня об обратном, когда из ванной комнаты доносится взволнованный девичий возглас:
– Остин, ты проснулся?!
Слышу его и чуть ли не выскакиваю из постели как ошпаренный. Точнее, вскакиваю, но головокружение и боль мигом прибивают тело обратно к матрасу, заставляя кровать жалобно заскрипеть.
Спокойно, Рид, тебе, должно быть, послышалось. Видать, кочан до сих пор не запустил все извилины в действие.
Но уже в следующий миг мои жалкие утешения разом превращаются в пыль, когда вслед за скрипом открывающейся двери передо мной появляется Ники в одном повязанном вокруг тела полотенце.
– Да… вижу, что наконец проснулся. Ну… ты… как себя чувствуешь? – с некой настороженностью спрашивает она, прислоняясь плечом к стенке, а у меня все лампочки в голове перегорают, когда замечаю, как по её шее, ключицам, тонким рукам и до безупречности стройным ногам стекают мириады капель.
Она стоит передо мной практически голая, слегка растерянная и полностью мокрая, за исключением волос, что собраны в пышный пучок на затылке. Настолько красивая, что я аж от мира всего отключаюсь на неопределенное количество секунд, пока до моего атрофированного мозга на черепашьей скорости доползает масштаб, возможно, совершенной мной катастрофы.
– Мы… Ты… Вчера… Я? – вот это я мощно начал. Ничего не скажешь. Но большего из себя вытрясти не получается, пока она вот так, как сейчас, смотрит мне прямо в глаза, всю душу неумолимо вытягивая, словно в ожидании чего-то.
– Ты что, совсем-совсем ничего не помнишь?
Господи! Это её «совсем-совсем» было сказано с таким безмерным удивлением, что я всё сильнее начинаю убеждаться – вчера я, по ходу, по полной программе облажался.
– Я… нет… не знаю… все как в тумане, – описываю мягкий вариант беспредела в моей голове. Тут не туман, тут беспросветное забвение памяти, которая едва ли подлежит восстановлению.
– Так ты совсем ничего не помнишь из того, что делал здесь ночью? – переспрашивает Ники, придавая озадаченному голосу мягкости, но я явственно ощущаю, как нелегко ей это даётся.
– Я не помню даже, как пришел сюда… а что было потом… ночью… черт… ничего! Темнота и немного тусклых картинок, которые чётко не разглядеть, поэтому просто скажи мне… – не решаюсь закончить предложение от страха узнать, что за глупость я вчера совершил, а Николь лишь усложняет мне задачу собраться с духом и спросить тем, что подходит ко мне чересчур близко, нисколько не смущаясь, что полотенце едва прикрывает все её интимные места.
Конечно, чего смущаться, если ночью, по всей видимости, я лицезрел её обнаженной? И не помню этого! Не помню, будь я проклят! Какой же я все-таки отморозок.
– Я тебя… Точнее, мы с тобой вчера… Мы… – вновь проявляю попытку узнать о минувшей ночи, но язык опять даёт сбой, отказываясь произносить вслух предположения о том, что я в беспамятстве занимался сексом с моей маленькой девочкой. Да, безусловно, я хочу этого до трясучки, до неописуемости, до полного онемения во всех кончиках пальцах, но не так же. Не при таких обстоятельствах.
Николина заслуживает совсем другого отношения, а не какой-то жалкий трах по пьяни с мудаком, который даже не помнит, было ли ей хорошо или наоборот – сделал ли он ей больно? Бля*ь! Она же вроде ни с кем еще никогда не спала. Я что?! Лишил её девственности этой ночью? Нет! Не мог! Да и не может она быть девственницей, раз они с Марком вместе. Так ведь? Скорее всего. Так что не может быть такого! Да и секса никак не могло быть! Она же просто ни за что не согласилась бы. Врезала бы мне, и я остановился бы. А может, она это и сделала? И я ни хрена не остановился?
В полнейшем ужасе от поглотивших мой разум возможных сюжетов этой ночи поднимаю взор на её лицо и замечаю заклеенную пластырем бровь, вмиг ощущая, как в животе всё начинает сводить болезненной судорогой.
Это я ей сделал?! Я ударил её?! Она сопротивлялась, а я взял её силой?!
Нет! Нет! Нет!
Я так не мог сделать. Никогда.
Нет! Нет! Нет!
Она для меня – всё. Я не причинил бы ей подобной боли.
– Нет, нет, нет! – не сразу въезжаю, что, оказывается, произношу это не только в мыслях, но и вслух, в отрицании покачивая головой.
– Ого!.. Ничего себе! – изумляется Ники, не сводя с меня пристального взора. – Аж девять раз!
– Что?! Какие еще девять раз?! – громко вскрикиваю, в шоке вылетая из кровати, едва успевая поймать одеяло, чтобы не оголить пах.
– Ты девять раз сказал «нет», а еще побледнел неслабо, – её же голос пусть и звучит тихо, но спокойствием в нём и не пахнет. Только усердно сдерживаемая злость и раздражение, направленная в мой адрес. – Я, конечно, не мечта всех парней, но не думала, что тебе будет настолько противна мысль, что мы с тобой переспали, – выпаливает она в упор, подтверждая все мои опасения.
– Нет!.. Нет!.. Нет! – как последний дол*оёб, вновь повторяю одно и то же, пытаясь справиться с тошнотой к самому себе. Я всё-таки сделал с ней это. Сделал! Трахнул, как какую-то шлюху на один вечер. Вот так. Вот здесь. В полной коме. Что же я за ничтожество такое?!
– Давай еще парочку раз повтори, и наберётся счастливое очко, – недовольно бросает Николина и быстро перемещается к окну, будто теперь ей самой становится неприятно находиться со мной рядом.
Возвращаю на неё виноватый взгляд, наблюдая, как она слегка наклоняется и, опираясь локтями на подоконник, оголяет половину своей задницы, на аппетитный вид которой я мгновенно залипаю.
– Да нет же, Ники… – язык едва шевелится, в горле вновь пересыхает. – Ты всё неправильно поняла, мне не противно, мне… – жарко, остро, хочется ещё… только так, чтобы помнить каждую секунду.
– Мерзко, что трахнул сестричку? Или стыдно за это? – но вместо истины Николь додумывает своё. Мне не видно её лицо, но по язвительной интонации голоса могу с уверенностью сказать, что оно сейчас омрачено обидчивой гримасой. Ведь мне же как никому другому известно, что малышка всегда огрызается и злится, когда ей делают больно. И я хочу убить себя за то, что в этот раз причиной её боли являюсь я.
– Не говори ерунды, Ники. Мерзко – нет. Стыдно – очень. Я же ничего не помню… Что я делал? Как это произошло? Почему…
– Так если бы ты помнил, всё было бы в норме? – резко перебивает она, так и продолжая что-то упорно выглядывать на улице, мозоля мой взгляд своей пятой точкой.
Несмотря на нереальный отходняк и до жути спутанный клубок мыслей, область ниже пояса неумолимо наливается похотью, что еще сильнее усложняет мне и так нелёгкое общение с ней.
– Слушай, ты можешь повернуться ко мне передом и поговорить обо всём нормально? А еще лучше надеть что-нибудь на себя, пожалуйста, – миролюбивым голосом прошу я, получая в ответ холодный синий взгляд, брошенный на меня через плечо, словно остроконечный дротик.
– Вчера тебя мой вид более чем устраивал, – сдавленно выдаёт она, и теперь вся скатившаяся кровь к члену резко взлетает к моему лицу, разъедая его жаром, словно под воздействием химикатов.
Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы суметь взять себя в руки и всецело настроиться на неприятный разговор, который избегать и откладывать ни в коем случае непозволительно.
– Судя по тому, как сильно ты злишься на меня, делаю смелый вывод, что ночью я был ужасен. И прости меня за это, Ники. Честно, прости. Я не хотел этого. Я никогда бы такого не допустил в здравом уме, и мне вообще непонятно, как я довел себя до такого состояния. Когда я вчера пошел в бар, я не думал, что всё кончится так плачевно. Не только для меня, но и для тебя тоже… Я… – разом замолкаю, замечая, как её голова опускается вниз. Не знал бы я наверняка, что Николина никогда не плачет, подумал бы, что именно это она и делает сейчас, отчего моё сердце будто бомбу проглатывает и мгновенно самоуничтожается.
– Эй, Ники… ты чего?
Плотно обмотав свои бедра одеялом, я подхожу к ней и встаю прямо за её спиной. Она молча выпрямляется, но не поворачивается, лишь сильнее вдавливается в подоконник, будто желает избежать соприкосновения со мной. А я хочу, чёрт побери, к ней прикоснуться, сжать в своих руках, утешить, миллион раз извиниться, но, не имея и малейшего понятия, какой вред я вчера ей нанёс, будет весьма неразумно сейчас налетать на неё со своими объятиями. Я ж её знаю: влепит со всего маха, исцарапает лицо, раскричится, как угорелая, на всю катушку, а мне с моим адским похмельем стоит избегать её гнева, поэтому до выяснения всех деталей будет лучше её не трогать.
– Скажи, за что мне нужно извиняться? Я был агрессивным? Принудил тебя? Сделал больно? Ударил? – на последнем слове едва удерживаю себя от гневного рычания. Я, в принципе, никогда не понимал, как можно бить женщин? Это недопустимо! Отвратительно. Ниже всякого мужского достоинства. И я сам лично не раз разукрашивал лица мудозвонов, когда видел таких на улицах Энглвуда, избивающими свою подружку, сестру, собутыльницу или просто местную шлюху. Мне было похер, что за женщины подвергались насилию, заслуживали ли они, нарочно спровоцировав, или даже сами накидывались с кулаками – ничего из этого не оправдывало в моих глазах этих недомужиков, что посмели поднять на них руку.
И потому, если я сейчас узнаю, что, будучи в беспамятстве, ударил Николину, я сам лично себе башку оторву. Клянусь, оторву! На кой чёрт она нужна, если в ней нет ни грамма разума?
Эту маленькую буйную девочку не то что бить нельзя, её нужно лелеять, как самую драгоценную реликвию, даже если она частенько представляет собой атомный заряд, взрывающий тебе все мозговые клетки. Волосы её белокурые нужно бережно сквозь пальцы пропускать, а губами ловить каждую родинку на изящных плечиках, что сейчас украшаются мелкими крапинками мурашек.
Вот же дьявол! Я всё-таки прикасаюсь к ней: прикладываю ладонь к влажной коже между лопаток и опускаю лоб к её затылку, чувствуя, как она мгновенно напрягается всем телом.
– Что именно я тебе сделал, Ники? – взволнованно шепчу ей в макушку, до головокружения упиваясь её свежим ароматом, и всё жду, что в любой момент она вколотит мне локтем в живот или же головой по носу врежет хорошенько. Но ничего из этого Николина не делает, лишь спустя несколько секунд тревожного молчания она наконец разворачивается ко мне лицом и омывает с головы до ног своим морским, глубоким взглядом.
– Ты ничего не сделал мне, Остин, – произносит она сдержанно, в то время как в её зрачках царит нечто совсем противоположное.
– Не сделал? – недоуменно хмурюсь.
– Нет.
– Так ты сама, что ли?.. – пульс подскакивает от секундной радужной надежды, что она могла сама этого хотеть.
– Нет.
Но ясен пень, не хотела.
– Тогда я не по…
– Между нами ничего не было, – вдруг выдаёт она, точно ледяной водой меня окатывая.
– Не было?
– Мы просто спали.
– Но ты же сказала, что…
– Что? Разве я тебе что-то подобное сказала? Вроде нет. Ты сам сделал какие-то свои выводы, я лишь поразилась твоей бурной реакцией. – Она прислоняется бёдрами к подоконнику, складывая руки на груди, что вынуждает меня отступить назад немного и усердней сконцентрироваться на её лице, чтобы не спускаться взглядом ниже.
– Ты говоришь мне правду? – спрашиваю, интуитивно ощущая, что она чего-то не договаривает.
– А зачем мне тебе врать о таком? – удивляется так искренне, будто никогда в жизни мне ни о чем не врала, отчего я не сдерживаю невольной усмешки, которую Николина явно интерпретирует по-своему, потому как следом резко добавляет: – Если не веришь моим словам, посмотри на простыни. Они чистые! – Она вытягивает руку в сторону кровати. Я поворачиваю голову и сам не сразу замечаю, как от облегчения шумно и протяжно выдыхаю. Нет, не потому что теперь я точно понимаю, что у нас не было секса, а потому что только что узнал наверняка, что его не было и у Николины с Марком.
По сути, меня это никоим образом не должно касаться, но, блин, знать, что моя любимая девочка еще никому не отдавалась, как ни крути, до жути приятно, даже несмотря на то, что я беспощадно зол на неё за наглую ложь.
– Ну вот, вижу, тебя сразу отпустило. Кровавых следов твоего чудовищного поступка не обнаружено, а значит, можно смело расслабиться, не так ли? – насмешливо проговаривает Ники, нехило так вводя меня этим в ступор.
– Хочешь сказать, для тебя было бы нормальным получить первый сексуальный опыт со в стельку пьяным мужиком, который вряд ли даже смог бы себя контролировать во время процесса?
– Нет. Это не было бы нормальным, но и такой трагедией, какой видишь для себя это ты, – тоже.
– Да что ты говоришь? Не было бы трагедией?
– Конечно. Как минимум потому, что этим пьяным мужиком был ты.
– А это что-то меняет для тебя? – выбрасываю вопрос и чувствую, как дыхание прерывается в ожидании услышать ответ, пока Ники заминается на несколько секунд, будто не может подобрать нужных слов, а затем прикрывает глаза и протяжно выдыхает, сдавливая пальцами переносицу.
– Я не совсем понимаю, к чему мы ведём этот разговор? Ничего же не было. Моя невинность в целости и сохранности. Никакой трагедии не произошло, так что тебе не за что себя корить, – глухо заключает Николь, а мне даже «чувствовать» не надо, чтобы физически осязать исходящую от неё злость.
– Значит, я сделал что-то другое?
– Нет. Ты ничего не сделал.
– Что с головой тогда? Это я тебя ударил?
– Дурак совсем, что ли?! Конечно нет!
– А кто?
– Разве мне нужен кто-то, чтобы шишки себе набивать?
Ответ понятен, вопрос исчерпан. От сердца знатно отлегло, что моей вины тут нет. Продолжаем.
– Как я здесь оказался?
– За это тебе следует поблагодарить Марка. Именно он притащил тебя вчера из бара и привёз сюда, даже несмотря на то, что сам еле на ногах стоял.
– Он пил со мной?
– Нет. Ты пил один, насколько мне известно, а Марк уже после того, как приволок тебя сюда, просто залечивал вискарём свои раны, полученные во время заключения в полицейском участке.
– Марк был в заключении?!
– Да. И до конца недели покидает город из-за проблем с отцом.
– Чего?! – Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Что ещё я пропустил за время отключки?
– Да, он уезжает, но, думаю, пусть все подробности он тебе сам расскажет. Обязательно позвони ему, как оклемаешься. Он был в жутком состоянии из-за побоев вчера, поэтому меньшее, что ты можешь сделать в знак благодарности, – это сказать ему «спасибо». Он в самом деле поступил как настоящий друг.
Поглядите-ка, как защебетала о своём ненаглядном, бля*ь, аж блевать хочется. Причём как в прямом, так и в переносном смысле. Раньше она никогда ничего хорошего о нём сказать не могла, а тут прям… Бесит. И долго эти так называемые друзья ещё врать мне собираются?
Их искусное притворство, делающее из меня круглого дурака, злит меня до чёртиков, но, несмотря на это, Марку позвонить всё-таки придётся. А ещё лучше – проведать его.
– А сама-то ты как здесь оказалась? – это тоже, кстати, крайне интересующий меня вопрос.
