Текст книги "На поводу у сердца (СИ)"

Автор книги: Тори Майрон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Так-так-так… А теперь на сцену выходит знаток любовных дел? Что-то ты сегодня щедр на советы, Эндрюз, – насмешливо парирую я, желая поскорее свернуть эту беседу.

– Опять уходишь от темы.

– Да нет темы, Марк. Не важно, что я там чувствую к нему и что чувствует Остин. Это все не имеет больше никакого смысла. Он скоро уезжает, я остаюсь здесь, да и это не самая главная проблема. Не забывай, что за мой постоянно следит Адам, и он не позволит мне быть ни с Остином, ни с кем-либо другим, пока я не отработаю несколькомесячный контракт его шлюхи. Понимаешь? Поэтому хватит говорить о том, что в принципе невозможно!

– Так отработай контракт.

– Что ты сказал?! – переспрашиваю я, правда, надеясь, что мне это всего лишь послышалось.

– Когти свои не заостряй так резко, Никс, и подумай как следует. Какие еще варианты ты видишь? Разве не поняла, что Адам из людей «вижу цель – не вижу препятствий»?

– И что? Я сразу должна сдаваться и смиренно раздвигать перед ним ноги? – от негодования мой шепот превращается в шипение.

– А что в этом плохого?

– Что плохого?! Ты сейчас серьезно?!

– Более чем. Отбрось же ты свои идиотские принципы и вруби мозг. Я многого не знаю, но слышал, что после Харта женщины купаются в богатстве чуть ли не до конца жизни, да и во время контракта живут, как королевы. К тому же он не какой-то там противный старикан с дряхлым членом, а прямо-таки неземная мечта всех женщин. Так что не вижу препятствий – отработай с удовольствием контракт, заработай денег на решения всех своих проблем, а после живи припеваючи с Остином или кем угодно и горя не знай, – на полном серьезе выпаливает Марк, пока меня одолевает страстное желание в самом деле стать ведьмой, способной одним лишь только взглядом сжечь поганца дотла. Но вместо этого я просто зло отрезаю:

– Замяли тему.

– Но ты лу…

– Я сказала: замяли тему! – а во второй раз чуть ли не рычу, словно животное, на что Марк в несогласии закатывает глаза, но все же решает отступить.

– Ну, как знаешь, Никс, дело твое, – он вяло пожимает плечами. – Правда, глупо это с твоей стороны. Очень глупо. Он все равно тебя дожмет. На одном лишь моем примере ты могла убедиться, что Адам добиваться своего умеет быстро.

В ответ я горько усмехаюсь. Тут даже поспорить нельзя, а лишь в очередной раз задаться цепью назойливых вопросов: раз Адам такой спец все быстро решать, почему он сразу не убрал Марка, если постоянно видел нас вместе? Почему он не заставил Баррета незамедлительно выкинуть меня из дома, а позволил найти способ оплатить долг до конца месяца? Почему только сейчас он дал разрешение подкупленной девке напасть на меня, хотя мог это сделать гораздо раньше? И почему Адам ждет моего прихода именно завтра, а не, допустим, недели так три назад?

Все это странно и не дает мне покоя, но от минутных раздумий меня отвлекает хрипловатый голос Марка:

– На твоем месте я бы давно уже согласился. Своим упрямством ты просто сама себе жизнь опять усложняешь, только и всего.

– Лучше уж жизнь усложнить, чем прислуживать этому ублюдку, – колко чеканю я.

– Не прислуживать, а трахаться с ним, – подправляет Марк, тут же ловя еще один испепеляющий взгляд от меня.

– Тебе не пора на боковую, а? Как ты вообще еще стоять умудряешься? Давай уже закончим бессмысленно трындеть и пойдем спать. Ты можешь лечь в гостиной на диване, – решаю окончательно свернуть нашу беседу, осознавая, что тоже уже валюсь с ног.

– О нет! Я здесь не останусь. Поеду к себе, – он отталкивается от шкафа и наконец направляется к выходу.

– Я думала, ты уже без квартиры, – я незамедлительно следую за ним.

– Не-а-а, мой папаня не совсем же там изверг какой-то. Последнюю неделю в городе не позволит мне ночевать на улице, так что покайфую последние деньки в комфортных условиях. Когда мне потом еще посчастливится поспать в мягкой постельке? – навеселе лопочет Эндрюз, нисколько не расстраиваясь фактом, что беспечная жизнь ему теперь не скоро светит. Конечно, когда впереди ждет любимое дело, не страшит ни бедность, ни неуютное жилье, ни отсутствие четкой картины будущего. А такой обезбашенный гуляка, как Марк, уж точно будет воспринимать свои грядущие скитания исключительно как увлекательное приключение.

– Ты останешься с ним? – разворачиваясь ко мне в коридоре, интересуется Марк.

– Конечно, его такого оставлять одного нельзя.

– Хорошо… Но смотри только не увлекайся с приставаниями к парнишке. Не уверен, что он сегодня будет способен тебя хоть чем-то удивить, – хитро посмеивается Эндрюз.

– Некрофилия – не моя тематика, так что можешь быть спокоен за друга, – усмехаюсь я, подталкивая его к входной двери, но, заметив на вешалке одну из толстовок Остина, тут же останавливаю. – Подожди. Надень на себя это.

– Зачем? На улице жара, хочешь, чтобы я вконец задохнулся?

– Хочу, чтобы ты живой до дома добрался.

– Вот это забота, подруженька, благодарю, но не стоит. Я на такси поеду. По улицам шастать не буду.

– Не в этом дело. У дома в черном джипе сидит шавка Адама. Тот самый, что врезался в нас, так что надевай это и будь осторожен при выходе из подъезда. Еще не хватало, чтобы он тебя засек.

– Жесть. Вот это надзор. Умом тронуться! И как ты его выдерживаешь? – искренне поражается Марк, получая в ответ выражение лица «как раз-таки умом и трогаюсь», и с чередой стонов и вздохов натягивает на себя толстовку, пряча голову под капюшон.

– Ну что, я красавчик? – спрашивает синее, взбухшее пятно в сером капюшоне, по-своему обычаю самодовольно улыбаясь.

– Все медсестры в больнице были бы твои! – открываю двери, чтобы он уже наконец свалил.

– А вот тут ты молодец, Никс, – только что дала мне весомый повод отправиться на проверку.

В ответ я хочу вновь закатить сонные глаза, но вдруг вспоминаю…

– Марк!

Он оборачивается возле лестницы и вопросительно смотрит на меня.

– Не знаю, конечно, будет ли для тебя это иметь хоть какое-то значение, но, думаю, тебе стоит знать, что Эми в курсе о нашем поцелуе… Адам прислал ей видеозапись.

Вижу, как на миг он досадливо хмурится, а в его глазах поселяется грусть, которую он быстро от себя отгоняет и хрипло произносит:

– Да, ты права… Это уже не имеет никакого значения… И можешь рассказать ей всю правду о том, какой я мудак. Возможно, это облегчит ей задачу быстрее забыть меня. – Марк коротко и совсем без радости улыбается и, покачиваясь как маятник, уходит прочь, пока во мне тем временем впервые проскальзывает мысль о том, что, каким бы похотливым кобелем Марк ни был, Эмилия в самом деле была для него особенной.

И этой его способности – испытывать нечто искреннее и мощное к одному человеку, продолжая при этом без зазрения совести увлекаться другими, я тоже в какой-то мере завидую. Хотела бы и я так уметь – просто трахаться. Без чувств. Без эмоций. Без душевного коннекта. Чистая физика. Плотское удовольствие. И никакого продолжения.

Возможно, тогда я уже давно перечеркнула бы все свои непоколебимые принципы и, поддавшись соблазну быстро и приятно заработать, переспала с первым же приглянувшемся мне клиентом. А после еще с одним, еще и еще… и так продолжалось бы до тех пор, пока не встретила бы Адама, которому также отдалась бы без раздумий в самую первую ночь, а сразу после с радостью согласилась бы на его удивительный контракт, который автоматически подарил бы мне счастливый билет в новую жизнь, состоящую из богатства, комфорта, роскоши и абсолютного нуля нерешаемых проблем.

Да… возможно, именно так все и было бы. Но я не Марк Эндрюз. Не одна из девиц Адама. И не одна из множества моих беспринципных коллег-проституток. Я не могу так. Не умею продаваться и отдавать себя тому, к кому ничего не испытываю, пока душа пылает от любви к другому.

Неужели и в твоем сердечке места хватает больше чем для одного мужчины? – в сознании непроизвольно вспыхивают слова Марка.

Но нет! Не хватает! И я обязательно вытесню из него Адама окончательно. Его не будет ни в сердце, ни в душе, ни в мыслях, ни под кожей. Я выведу его чары из тела, как накопившиеся шлаки и токсины, всячески отравляющие организм, ведь с каждым днем я все больше склоняюсь к суждению, что все мои необъяснимые бурные эмоции к Харту, раз за разом заставляющие меня поверить, будто между нами существует связь, – неправда.

Мистика. Магия. Ложь. Галлюцинация. Что угодно, но только не настоящая любовь, которая годами наполняет меня до краев при виде Остина.

И эту любовь не изменить, не погасить, не уничтожить. Не вымолить, не выпросить, не продать, не купить. Именно поэтому, даже если Адам решит разрушить всю мою жизнь под корень или наоборот – предложить хоть все деньги мира, мой ответ на его контракт всегда безоговорочно будет один: «нет, нет и ещё раз нет!».

Глава 11

Николина

Закрываю входную дверь на все замки, после еще пару раз их тщательно проверяю. Не знаю зачем. Видимо, подсознательно хочу дать почувствовать себе максимальную безопасность, даже несмотря на четкое понимание того, что если шпион Адама по какой-то причине обнаружит моё отсутствие дома, и все-таки решит ворваться сюда, никакая дверь ему не помешает.

Но вроде причин быть не должно. Самый вероятный источник слежения ещё на улице я запустила прямиком в его машину, а сейчас, вывалив на пол все вещи из сумки и тщательно осмотрев каждую из них, понимаю, что ничто из содержимого не вызывает никаких подозрений. Да и думаю, если бы жучок был установлен, к примеру, в блеске для губ или во флаконе с лаком для волос, мой сторожевой пёс прибежал бы ко мне ещё на лестничной клетке и насильно поволок меня домой.

С этими успокаивающими мыслями, невзирая на катастрофическую усталость и поглощающий разум сон, я все-таки заставляю себя принять душ, чтобы смыть с тела не только пот, запах табачного дыма и остатки крови после драки, но также вычистить кожу от иллюзорной грязи, что оставляют на мне прикосновения чужих мужских пальцев.

Натираю себя мочалкой до покраснения, будто вместе с «грязью» хочу стереть и кожу, а затем еще минут пятнадцать стою под потоком воды, наслаждаясь ошпаривающим жаром капель. Я бы непременно стояла и дольше, если бы в один момент температура воды не понизилась на градусов так тридцать, официально заявляя, что резервы кипятка в бойлере подошли к концу, что значит – Остина завтра с утра ждет исключительно ледяной душ. Но в его случае это то, что сам доктор прописал бы, поэтому чувства вины за расточительство горячей воды я особо не испытываю.

Выжимаю волосы, протираю их полотенцем, его же после обматываю вокруг тела, так как надевать банный халат Мэгги у меня руки не поднимаются, да и, наверное, это было бы не совсем корректно.

Перед тем как улечься на диване в гостиной, решаю еще раз проверить Остина, и по всей видимости, не зря: меня мигом с головы до ног будто колючей моросью окатывает, а всю сонливость как рукой снимает, когда я не обнаруживаю его в постели.

Куда он ушел?!

Первым делом осматриваю пол вокруг кровати, искреннее надеясь, что он просто рухнул вниз, ведь в его кондиции это запросто могло случиться. Могло, но, к моему сожалению, не случилось, поэтому следом я быстро проверяю входную дверь, отмечая, что все замки по-прежнему закрыты, а значит, из квартиры он не выходил. В гостиной его нет, на кухне – тоже, и лишь потом я наконец цепляюсь взглядом за тусклую полоску света, исходящую из спальни Мэгги, в которую тут же бесшумно направляюсь. Тихонько приоткрываю дверь и, к моему безмерному облегчению, вижу Остина, пошатывающегося возле небольшого комода, заполненного бабушкиными вещами, одну из которых он прикладывает к носу и глубоко вдыхает её запах.

– Остин, – мягким голосом зову его. Подхожу ближе, понимая, что он нюхает одну из любимых рябых кофт Мэгги.

– Ники? – от неожиданности он дергается и чуть ли не падает на пол, но мне удается его прислонить спиной к комоду так, чтобы он сумел удержать равновесие.

– Осторожно! Вот так. Держись. Ты зачем встал? Тебе поспать нужно.

– Я думал, вы ушли, – едва слышно произносит он, всматриваясь в меня своими зелеными глазами, в которых искрятся киловатты боли на пару с безутешной скорбью.

– Ушел только Марк, я решила переночевать здесь. Не хотела оставлять тебя одного. – Провожу рукой по его скуле, желая перенять на себя хотя бы часть его страданий, но не могу. Так это не работает. Так же, как и поделиться собственными чувствами с ним, чтобы разбавить его боль утраты чем-то светлым, я тоже не в состоянии, ведь мой совершенно бездарный «щит», которым до сих пор не знаю, как правильно пользоваться, работает только там, где не надо, и наоборот, даёт трещину с теми сверхъестественными мудаками, от которых следовало бы защищать меня на все сто.

Остин с минуту ничего не отвечает, лишь опускает взгляд на кофту в своих руках и сильно её сжимает. Прикрывает веки, вздыхает и монотонно, едва понятно проговаривает:

– Она должна была еще жить. – Его голос утопает в отчаянье, а я утопаю вслед за ним.

– Остин… – хочу сказать какую-нибудь нисколько не утешающую фразу вроде: «каждому отмерен свой срок, и мы никак этому не подвластны», но он меня перебивает:

– Она должна была жить… а я должен был вытащить её отсюда. – Остин вяло взмахивает руками, указывая на пошарпанные стены комнаты, больше напоминающей каморку, в которой даже отсутствует окно. – Должен был дать всё, чего она заслуживает… а я этого не сделал… я её подвёл.

– Нет, не говори так, ты не подвел её…

– НЕТ!!! – вскрикивает он так яростно, что я подпрыгиваю от неожиданности и страха. – Я подвёл её во всём! Я хотел для нее лучшей жизни. Хотел показать иной мир, нежели эти трущобы… но не успел… я ни черта не успел… – Тяжелый вздох, пропитанный злостью и горем, срывается с его губ, когда он отходит от меня и прислоняется к стене лбом.

– В этом нет твоей вины, ты делал всё, что было в твоих силах, – подбираюсь к нему сзади, желая погладить по спине, но он вдруг резко оборачивается, простреливая меня насквозь ненавистным взглядом. Таким острым, словно готов меня сейчас же разрезать пополам.

– Да что я делал?! Что?! Сутками в компьютерном мире жил… и всё зря!.. Вместо этого я… я должен был чаще быть с ней, – выплёвывает он сбивчивым лепетом, так что мне едва удаётся разобрать слова, однако мне хватает этого, чтобы понять – гнев в мерцающей зелени его глаз направлен вовсе не на меня, а на самого себя. – Должен был… быть с ней рядом. А я не делал этого. Не приходил даже тогда, когда мог найти на это время… Не звонил так часто, как следовало бы… Боже!.. – он отбрасывает кофту на кровать и запускает руки в волосы, сдавливая пальцами затылок. – Я же даже не зашел к ней перед отъездом. Не зашел хотя бы на минуту, чтобы попрощаться. Как всегда, торопился… Сказал, что встретимся потом… когда вернусь. И она ждала… ждала… она всегда меня ждала, а я не приходил… постоянно не приходил… И в этот раз не успел прийти.

Его дыхание учащается, а голос сдавливается еще сильнее от накатывающих его волн сожаления, но самый пик эмоционального срыва наступает, когда Остин обращает внимание на небольшую полочку прямо напротив кровати, полностью заставленную его фотографиями.

– Остин, прошу, тебе нужно успокоиться и поспать, завтра тебе будет легче, – обеспокоенно выдавливаю из себя слова, желая предотвратить его помыслы, но тут же понимаю, что всё бессмысленно: он подлетает к полке и, хватая первый попавшийся портрет, со всех силы запускает его в противоположную стену, вдребезги разбивая рамку.

– Остин, пожалуйста, не надо… – Но он не слышит, продолжая повторять те же разрушающие действия со всеми остальными снимками.

– Тут только я! Только мои долбаные фото! А раз её больше нет! И им тут не место! – он разъярённо бросает фразы в воздух вслед за фоторамками.

– Не надо, Остин! Бабушка любила тебя. Любила! Она никогда не держала на тебя обиды. Она гордилась тобой. Не делай этого! Не разбивай их! – пытаюсь достучаться до него, вздрагивая и прижимаясь к стенке, чтобы не пораниться об отлетающие во все стороны осколки после каждого его броска.

– Мной не за что гордиться! Я ничего не сделал! Ни хрена! Только подвёл её! И накричал на неё, когда она звонила. Я накричал на неё без причины, и этого себе я никогда не прощу! Никогда! – кричит он, окончательно раздирая меня изнутри на части. Я больше не выдерживаю его мучений и стремительно подбегаю к нему, желая перехватить его руки до того, как он превратит еще один свой детский портрет в горстку мусора, но вместо этого отлетаю назад от его непроизвольного толчка по моему корпусу.

– Черт! Ники! – видя, как я заваливаюсь на кровать, он будто пробуждается от гневного морока, вмиг заполняя свой пьяный взгляд еще большим сожалением. – Я не хотел делать тебе больно. Прости меня! Прости! Я идиот! – коверкая слова, произносит он, и на сей раз не удерживая вес своего тела, падает прямо передо мной на колени, начав стремительно ощупывать меня в поисках повреждений.

– Всё хорошо, Остин, не переживай. – Придерживая полотенце на груди, сползаю с кровати и так же присаживаюсь перед ним. – Ты не причинил мне вред. Успокойся! – Я вкладываю в интонацию голоса всё имеющееся во мне тепло и нежность.

– Нет! Не хорошо. Я не хотел тебя толкать. Посмотри, что я наделал! Ты ударилась? – он аккуратно притрагивается к моей голове, пытаясь разглядеть глубокий порез над бровью.

– Ты ничего не сделал. Головой я ещё на работе стукнулась. Поверь мне, я цела и невредима, всё в порядке, – успокаиваю я и также протягиваю ему руки, показывая, что на мне нет никаких ран, но по его обеспокоенному, грустному лицу понимаю, что он по-прежнему мне не верит.

– Я не хотел… Только не тебе… Прости меня! Прости! – он с истошным раскаянием продолжает извиняться, разрывая мне сердце своим виноватым взглядом.

– Глупый… Мне не за что тебя прощать. Ты ничего не сделал. Иди сюда, – не выдерживая и дальше смотреть в его печальные глаза, я заключаю его в крепкие объятия, на которые он почему-то совсем не отвечает.

– Не надо этого, Ники, – его тихий шёпот обжигает мне кожу плеча, а слова – всю грудную клетку.

– Чего не надо? – не понимаю я, нисколько не ослабляя своих объятий.

– Жалеть меня не надо.

– Я не жалею.

– Жалеешь.

– Нет. Я поддерживаю.

– Этого тоже не надо. Я сам должен справиться.

Чувствую его ладони на своей талии, что, приложив усилия, отстраняют меня. Но я не собираюсь его слушать – ни за что не прекращу поддерживать, особенно сейчас, в столь редкий момент, когда без угрозы для него могу это делать.

– Тебе не надо справляться одному, Остин. – Беру его руку в свою, цепко сплетая наши пальцы, но он быстро вынимает ладонь и слегка покачивает головой из стороны в сторону.

– Нет, мне нужно справиться одному.

– Что за глупости? Ты очень пьян и не понимаешь, о чём говоришь.

– Нет… Это не глупости. Хочу побыть один… Я всех потерял… всех, кого любил… ради кого старался чего-то добиться… поэтому и справиться со всем хочу один.

– Возможно, тебе так кажется сейчас, но это неправда. Ты не потерял всех. У тебя есть я… и Лара, – неохотно выжимаю из себя её имя, надеясь, что хотя бы оно его успокоит, но всё тщетно: Остин опускает голову вниз и, горестно ссутулив плечи, еле слышно бормочет:

– Нет… Лара ушла… ушла по моей вине… потому что тоже забывал о ней постоянно… а бабушка… она… – его голос вконец сипнет, будто в горле застревают слова об ужасающей реальности, которые он никак не может произнести вслух.

– Всё, Остин, хватит, не мучай себя! – едва не задыхаясь от боли и сострадания, я обхватываю его опущенное лицо руками. – И не смей думать, что ты один. Это не так. Я же с тобой. И никуда от тебя не денусь, даже если ты будешь меня прогонять. Я всё равно останусь. Здесь. Сейчас. И всегда буду рядом, – обещаю я, но Остин будто бы упускает все мои слова из внимания. Приподнимает к моему лицу вконец поникший взгляд и убивает меня своим прерывистым, сдавленным шёпотом:

– Она… умерла… умерла… понимаешь? Моя бабушка умерла в одиночестве… так и не дождавшись меня… а ты… тебя я тоже потерял, Николина… Тоже потерял, – на последнем издыхании произносит он, и я мигом застываю, чувствуя, словно из меня всю душу безжалостно вырезают – хирургическим скальпелем, без анестезии, врач-дилетант, когда замечаю, как по бледным щекам Остина начинают медленно катиться слезы.

И всё, я не знаю, что именно со мной происходит и как это объяснить, но я впервые за долгие годы нашей с ним дружбы больше не в силах и дальше оставаться маленькой сестричкой.

Я не думаю о каких-либо последствиях, не думаю о завтрашнем дне, не думаю об опасности в виде Харта и о том, как отреагирует Рид, а просто отметаю к чертям все защитные маски и, ответив ему тихо: «Ты никогда меня не потеряешь», начинаю ловить каждую солёную каплю его боли своими губами.

– Не надо… – хрипло стонет он, но я игнорирую, покрывая короткими поцелуями его влажные щёки, глаза, брови. – Уходи… – но я лишь ближе прижимаюсь к нему телом, обхватываю лицо, поглаживая по щетине, добираюсь губами до горячего лба. – Не жалей меня… – слышу ещё одну тихую просьбу, прокладывая дорожку из поцелуев по его носу к губам, в паре сантиметров от которых останавливаюсь, еле справляясь с порывом произнести ему всю правду:

Я не жалею тебя, а люблю… Люблю сильнее жизни и потому не могу бездейственно смотреть на твои страдания и слушать, как ты беспочвенно себя обвиняешь.

Но эти слова остаются при мне, пока я не отрываясь смотрю на его приоткрытые губы, притягивающие меня к себе, словно мощнейшим магнитом, и осознаю, что единственное, чего я всей душой желаю, – это хотя бы раз почувствовать их вкус, наплевав на то, что делать это сейчас совсем не правильно, не вовремя, эгоистично.

Желание это безумное. Неукротимое. Отчаянное. Слишком сильное. Берущееся из наэлектризованного воздуха между нами, из его горечи утраты и моей безответной любви.

И, чёрт побери, я делаю это…

Я целую. Нежно. Робко. Бережно. Затаив дыхание и дрожа всем телом. На короткое мгновенье припадаю к самым заветным губам, о которых грезила на протяжении всей жизни – ночами, днями, во снах и наяву.

Всего пара секунд моего личного счастья. Пара секунд прикосновения к мечте – и я силками заставляю себя от него оторваться, вмиг ощущая, как тишина между нами сгущается невидимым туманом – плотным, неуловимым, мешающим дышать полной грудью, пока я в оцепенелом страхе ожидаю увидеть реакцию Остина.

А реакция есть. Причём весьма яркая, даже несмотря на его сильное опьянение.

– Что это было? – в изумлении выдыхает он, пока сквозь мутную поволоку хмеля в его зелёных радужках глаз проступает шок.

– Остин… Я… Просто…

И тут передо мной стоит выбор – сказать, что поцелуй получился случайно из-за непреодолимого желания хоть немного утешить его, а может, даже попробовать притвориться, будто ему всё и вовсе показалось, или же… набраться наконец-таки храбрости, забить на весь хронический страх быть отвергнутой им и сделать редкое исключение, ответив ему честно.

И как думаете, какой вариант выбираю я?

Тихо втягивая ноздрями воздух, я опускаю трепещущие ресницы, крайне радуясь тому, что уже сижу на коленях, потому как на нервно дрожащих от внутренней паники ногах я бы точно устоять не смогла бы.

– Я захотела поцеловать тебя, Остин, и поцеловала, – подняв на него решительный взгляд, выдаю твёрдо, чётко, прямо возле его лица, так близко, чтобы моё признание точно добралось до его неясного сознания.

Поднимите руки, кто удивлён?

Честно: я – неимоверно, но ещё сильнее моего выбора – хоть раз не притворяться – удивляет его неразборчивый ответ:

– Нет… Ники… я не об этом, – заявляет Рид и больше ничего не объясняет.

«А о чём тогда?!» – недоумевая, хочу спросить я, но не получается: я утрачиваю способность разговаривать, когда мой влюблённо-напуганный мозг начинает завороженно следить за действиями Остина. В один момент он просто изучающе смотрит на меня, будто бы пытаясь решить в уме какую-то сложную задачу, а уже в следующий проводит пальцами линию от моих ключиц по шее вверх, на миг задерживаясь на подбородке.

– Нет… так опять ничего нет, – едва слышно о чём-то своём заключает он, вынуждая меня окончательно растеряться, но всё так же продолжать бездвижно сидеть и наслаждаться тем, как его рука проходится по моей щеке к губам, трепетно проводя по ним большим пальцем.

Такие простые касания. Невинные. Едва ощутимые. Но уже от них приятные мурашки атакуют всё моё тело, превращают сердечный ритм в хаотичный пляс и разбавляют кровоток сексуальным желанием. И я не могу от них отказаться. Нет во мне сил сделать это. Только не сейчас. Хотя бы раз. Хотя бы раз хочу их почувствовать.

– А если так? – вдруг спрашивает Остин, вновь словно обращаясь к самому себе, и тут же ошарашивает меня до полного помутнения: надавливает пальцем на мою нижнюю губу, заставляя рот приоткрыться, и уверенно вторгается в него языком, быстро встречаясь с моим онемелым, но не спешит, не напирает, не поглощает, как это делал… не важно… а будто бы познаёт нечто новое для себя.

Его губы такие нежные, что аж плакать хочется, а движения языка плавные, мерные, точно исследующие. Только я никак не могу понять – что именно он исследует? Меня? Себя? Свои ощущения? Не знаю. Да и какая разница? Сегодня ничего не имеет значения. Я просто закрываю глаза, решаясь прикоснуться к его слегка колючей щеке, и начинаю самозабвенно отвечать на его трепетные движения, мгновенно ощущая, будто умираю, отправляясь прямиком к вратам рая, где всецело отдаюсь удовольствию, о котором так долго и страстно мечтала.

– Да… Вот так… Чувствую, – и даже его неразборчивый шёпот растворяется ещё на полпути к сознанию – моя голова полностью отключается, а сердце, наоборот, набирает разгон, когда Остин одной рукой крепко обхватывает моё тело, а второй зарывается в волосы и, прижимая намертво к своему корпусу, сменяет нежный поцелуй на страстный, предоставляя мне долгожданный шанс наконец вволю познать его губы – горячие, сильные и умопомрачительно сладкие, даже невзирая на терпкий привкус алкоголя.

Я настолько утопаю в его прикосновениях, стараясь запомнить каждый малейший отклик на происходящее, что навязчивая мысль о том, что, вероятнее всего, Остин даже не понимает, с кем и что сейчас вытворяет, мгновенно уходит на второй план.

Сердцебиение на максимум, ощущения на пределе. Вокруг осколки, ночь, тишина, ни единого шороха. Только наши языки неистово сплетаются воедино. Он сжимает меня в клетке своих рук. И я проворно ныряю ладонями под его майку, начиная с упоением ощупывать напряжённые мышцы и покрытую испариной кожу спины.

Боже! Это, должно быть, мой сон! Долбаная нирвана! Эдем! Самая прекрасная и столь обманчивая сказка, которую я должна сейчас же прекратить, приструнить себя и остановить Остина, уложив пьяного друга спать, а не пользоваться его невменяемым состоянием прямо в комнате его умершей бабушки ради удовлетворения своих заоблачных желаний.

Мне необходимо отстраниться от него! Знаю, мать его, знаю! Но как это сделать, если его настойчивые прикосновения и поцелуи, которые я никогда больше не смогу ощутить, не прекращают вытеснять из головы весь здравый смысл?

Мне правда хочется поступить правильно, но, в конце-то концов, я же не железная – не могу я просто взять и не откликаться на это безрассудное искушение, осязая, как его пальцы довольно ловко забираются под полотенце и ласкающими движениями сминают мою попку, направляя горячий, волнительный наплыв к сердцевине бёдер, что вместо правильных, разумных действий провоцирует меня выпустить из горла блаженный стон.

– В тебе так много… – что-то блеет он, но я не разбираю слов. Слышу только его ответный стон – хриплый, гортанный, томный, кричащий о возросшем возбуждении в нём, что также наглядно подтверждает пробудившаяся в его штанах твёрдость, внушительный размер которой Остин позволяет мне оценить сполна, вдавливая меня в свой пах так, будто хочет пропустить меня сквозь своё тело.

А я погибаю, задыхаюсь, растворяюсь от того, как хочу и сквозь него, и на него, и под ним, да как угодно, но только если бы я знала, что это мощное желание в нём я вызываю в трезвом уме, а не когда он пребывает глубочайшем алкогольном трансе.

Как Остин вообще умудрился так возбудиться при его-то чрезмерном опьянении? Это вопрос крайне интересный, хочу я вам сказать, ведь он однозначно сейчас пьяный в дупель, потому как мне наверняка известно – Остин никогда бы не стал впиваться в губы своей маленькой сестры так, словно целую вечность ждал этого слияния, а руки его не скользили бы по моей оголённой спине и ягодицам с тем нетерпением и жаром, с каким он это делает сейчас, нисколько не смущаясь фактом, что повязанное вокруг меня полотенце упало к бёдрам вниз, полностью оголив меня по пояс.

Но этот неловкий момент изрядно смущает меня и также весьма неплохо помогает наконец попытаться вынырнуть из любовного омута раньше, чем успею потонуть в нём окончательно.

– Остин… подожди… – до конца не понимаю, где нахожу силы оторваться от его губ, но я всё-таки делаю это, в то время как телом, наоборот, ещё крепче прилипаю к нему в попытке прикрыть наготу.

– Чего подождать? – Он сканирует мои глаза пытливым, мутным взором, в котором я внезапно отмечаю обескураживающую метаморфозу – доселе горящие в нём злость, ненависть, печаль и глубочайшее чувство вины растворились в чём-то настолько мощном и желанном для меня, что я вконец перестаю соображать и верить в реальность происходящего. Да и как тут поверить и вообще пытаться о чём-то размышлять, когда наши лица близко-близко, кончики носов соединены, а вместо языков теперь в поцелуе сливаются наши тяжёлые, рваные выдохи?

Что я там вообще хотела ему сказать? Кто-нибудь может напомнить?

Ах да… точно!

– Полотенце… упало, – тихо шепчу в его губы, завязывая новый раунд с ненасытной жаждой вновь припасть к ним.

– Это плохо? – спрашивает Остин охрипшим голосом ещё тише, чем я.

– Не знаю, плохо это или нет, но я голая, – сообщаю с непреодолимой робостью.

– Тебе холодно?

Его руки сжимают меня в горячих объятиях, запуская жидкий воск по венам, так что о каком холоде вообще может идти речь?

– Нет.

– Тогда всё прекрасно, – вот так просто отвечает он и начинает усыпать мою шею чувственными поцелуями.

О да… это прекрасно! Прекрасно настолько, что я была бы готова умереть от кайфа, не будь это всё столь неправильным!

– Нет, не надо, Остин, остановись, – ловлю его за подбородок, притягивая к своему лицу. – Нам не стоит сейчас продолжать и что-либо делать.

– Не стоит? – недоумённый шёпот вибрирует на моих губах.

– Да… Нам лучше пойти спать, – произношу чуть ли не с разочарованным стоном.