Текст книги "Три красных квадрата на черном фоне"

Автор книги: Тонино Бенаквиста

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Стучи себе молотком, а каждый удар стоит десять тысяч… Жак со всеми своими инструментами отдыхает.

Деларж раздраженно говорит ему что-то вполголоса. Я улавливаю через фразу.

– Он достал меня, понимаешь… два года я готовлю этот Бобур… госзаказ, со всеми вытекающими отсюда проблемами!..

Так, подведем итоги: у Деларжа проблемы с жеребенком, который, как видно, любит побрыкаться. Ренар, еще один чистокровный рысак, но с другого ипподрома, в курсе дела. Что это мне дает? Собственно, ничего. Мне надо успеть прижать маршала, пока его вернисаж не полетел ко всем чертям, выжать из него как можно больше и убраться восвояси. Ренар отходит в сторону Линнеля, самое время приниматься за Деларжа. Я легонько хлопаю его по плечу, он оборачивается и чуть отшатывается назад. Выпивка, как ни странно, облегчила мою задачу.

– Вы меня не знаете, и я не собираюсь долго вам надоедать, я пытался застать вас в галерее, чтобы поговорить кое о чем, относящемся к шестьдесят четвертому году. Салон молодой живописи. Я читал, что вы там были, и вот мне хотелось бы знать…

Он отводит взгляд, щеки его краснеют, как у мальчишки, руки дрожат, как у древнего старца. И он уже мысленно сто раз послал меня ко всем чертям.

– Я не могу… Мне надо еще поговорить тут со многими… я…

– Вы беседовали тогда с одной группой, их было четверо, «Объективисты», вас заинтересовала их работа. Я хотел бы, чтобы вы просто поделились кое-какими воспоминаниями, попробуйте вспомнить…

– Кто-кто? Шестьдесят четвертый, это так давно было… Может быть… Прошло двадцать пять лет… я тогда только начинал… В любом случае я никогда не был ни на Салоне молодой живописи, ни на Парижской биеннале… Ничем не могу быть полезен…

Я пытаюсь удержать его за рукав, но он высвобождается и, ни говоря больше ни слова, ускользает прочь. Возвращается к Линнелю и Ренару. Как только я взглянул в их сторону, они сразу отвели глаза. Кроме Линнеля, который продолжает разглядывать меня с головы до пят, у меня создается мерзкое впечатление, что его глаза останавливаются на запрятанном в карман конце моего правого рукава. Смеется? Возможно… Я не знаю, куда девать глаза, предплечье сводит судорогой, но зато теперь я знаю, что где-то в этой сутолоке кроется то, что Дельмас назвал бы «источником подозрений».

Внезапно я ощущаю себя маленьким, убогим, я боюсь потерять то, что придавало мне силы, – радость от сознания, что я искореняю зло. Все вокруг превосходят меня, тут нет ничего моего: живопись, галстуки, сложные слова, шампанское, рокот всеобщих разглагольствований, благоуханная влажность вялых рукопожатий, страдания на почве великого искусства, его сокровенные конфликты – все это не мое. Я создан для другого: бархатная пыль, молчаливое прикосновение к слоновой кости, тихий стук сталкивающихся шаров, восторги Анджело, запах сигары, старики в подтяжках, голубой мелок и безмятежный вечный огонек в глубине моих глаз. Вот затем, чтобы однажды он зажегся вновь, я и должен остаться еще на какое-то время среди всего этого нелепого пустословия.

Кто-то толкает меня, и, не успев возмутиться, я вижу, как прямо к Деларжу устремляется какая-то девица и встает перед ним. Лица мне не видно, но спина ее выражает дикую решимость. Она громко говорит что-то, и те трое перестают обращать на меня внимание. Вот и отлично. Лицо Деларжа снова перекашивается. Неудачный вечер. Линнель разражается таким хохотом, что все разговоры вокруг них смолкают. Я снова подбираюсь поближе к буфету, чтобы вместе со всеми послушать, в чем там дело.

– Мне нет дела до вашего вернисажа, господин Деларж, но раз уж вас можно застать только здесь…

Что такое? Сколько же нас всего таких – в одинаковом положении?

– Прошу вас, мадемуазель, подыщите другое время для скандала, – говорит Деларж.

– Скандала? Это вы говорите мне о скандале? Моя газета скоро опубликует целую серию материалов о вашем мошенничестве!

– Поосторожнее с инсинуациями, мадемуазель!

– Это не инсинуации, это правда, и я заявляю здесь об этом во всеуслышание!

И, сложив ладони рупором, эта чокнутая завопила на весь зал:

– Господа, тем, кто покупал картины знаменитого кубиста Хуана Альфонсо, пора чесать репу!

– Во как! – выпалил Линнель, согнувшись пополам от смеха.

Деларж мрачно взглянул в его сторону оттолкнул девицу и подал знак стоящим у двери охранникам, которые в ту же секунду примчались на выручку.

– Это – сумасшедшая, мой адвокат все уладит. Выставите ее отсюда!

Охранники хватают ее, чуть ли не оторвав от пола, и тащат к выходу. Я не верю своим глазам: что это, сон или на редкость удачный хепенинг? Она отбивается, не переставая выкрикивать свои заклинания.

– Правда о Хуане Альфонсо в майском номере «Артефакта»! Уже в продаже!

На мгновение, которое, казалось, длилось целую вечность, сутолока в зале прекратилась. Онемев, раскрылись в изумлении рты, бокалы замерли у самых губ, поднятые руки застыли в воздухе. Фреска Иеронима Босха в объемном исполнении.

Линнель – единственный, кто сохранил дар речи.

– Класс… Вот это класс… Нет, ну просто класс…

Кажется, его высказывание не всем по вкусу.

Особенно Деларжу, в котором ощущается непреодолимое желание влепить ему по уху и обозвать неблагодарным. Новая волна присутствующих потихоньку потянулась к буфету. Мне предлагают по ложенный бокал – этого, вне всякого сомнения, требует общее согласие. Скандал… А с моей точки зрения, сцена и правда просто классная, по выражению Линнеля. Да, похоже, за Деларжем тянется длинный хвост сомнительных делишек. Что-то я не слышал ни о таком кубисте – как там его зовут? – ни об этом темном деле. Мне даже становится немного жаль его, этого маршана, которого ждал сегодня настоящий триумф и который на деле весь вечер вынужден терпеть нападки то со стороны прессы, то от собственного протеже, то от какого-то зануды вроде меня. Эх, и почему только я раньше не ходил на вернисажи?

Понемногу разговоры возобновляются. На столах вновь появляются подносы с птифурами.

– Классная девица, а? Это ж надо – превратить Бобур в музей Гревен! Снимаю шляпу..

Это было сказано мне на ухо, я повернулся всем корпусом.

Линнель, стоит – веселится.

Да, у этого типа явно не все в порядке с головой.

– Да уж… Немного отдает рекламной акцией, не находите? Забавно, конечно, но все же, – говорю я.

– Может быть, но мне нравятся грубияны. На этих раутах такая тоска. И потом: я пришел сюда по обязанности – как-никак это все же я понаделал все то, что висит на стенах, – а вот остальным-то это на что?

– Остальным? Ну, им нравится то, что висит на стенах, вот и всё.

– А вам? Вам оно нравится?

– Не знаю. Если я начну говорить об этом, я покажусь вам грубияном.

Он смеется, я тоже, но внезапно давлюсь смехом: он берет меня под руку. Под ту руку.

– Пойдемте, я проведу для вас персональную экскурсию.

Прежде чем пройти в зал, он запасается горючим, и я стою, как полный идиот: в одной руке бокал, а на другой повис этот тип.

Он требует, чтобы мы выпили вместе, я слушаюсь и немного теряю равновесие. Он останавливает меня перед каким-то холстом.

– Посмотрите-ка на эту. Старая, семьдесят первого года.

Чего он от меня хочет? Что это: продуманная акция или очередная придурь подвыпившего художника? В любом случае он знает, что я доставал его маршана, может, именно это ему и нравится. По правде говоря, я впервые вижу его работу. Я прошелся по выставке слишком быстро и ничего толком не разглядел. Да и вообще я предпочитаю разглядывать рамы, а не то, что они обрамляют. Длинные полосы грязновато-зеленого цвета, чувствуется, что краска накладывалась прямыми мазками, резко прерывающимися в конце. Затем все было покрыто белилами, как бы скрепившими красочную поверхность. Я, правда, не знаю, что и думать об этом. Чистая абстракция. Вот и всё.

– Ну как? Что-нибудь чувствуете?..

– Ну да-а-а, немного… Знаете, я ничего в этом не понимаю…

– Тем лучше. От специалистов меня пучит. Мне как раз очень хотелось бы, чтобы кто-то вроде вас сказал мне сегодня, что он об этом думает. Ну так как? Вам это ничего не напоминает?

– Спросите у кого-нибудь другого. Я полагаюсь только на примитивное, отсталое удовольствие, которое получает моя сетчатка. Знаю, так говорят все трусы. Короче говоря, не умею я отличить хорошую картину от плохой. Может, подскажете, как это сделать?

– Да это просто. Достаточно предварительно увидеть несколько тысяч других, всего-то. Так что? Напоминает вам это что-нибудь или нет?

– Ну-у-у-у… Если подумать… Может быть, мать прячет дочку под пальто от дождя.

– ?..

Я сказал это таким правдивым голосом, что он даже не засмеялся. Меня как бы осенило.

– Ладно, о'кей, каждый видит по-своему. Я не думал об этом, когда писал… но… хорошо… я не против. А как по-вашему, сколько это стоит?

– Учитывая, что вы выставляетесь в Бобуре, это должно стоить охренеть сколько.

– Больше. Эта, например, сто двадцать пять тысяч. Ночь работы, если не ошибаюсь.

Подумаешь. Меня этим не удивишь. Я как-то видел у нас в галерее горку из пивных бутылок вдвое дороже этого.

– И сколько из этого идет маршану?

– Довольно много. Обычно фифти-фифти, но у нас особое соглашение.

– А вы что, работаете ночью?

– А? Да, и я один из немногих художников, которые любят искусственное освещение. На рассвете сам удивляюсь…

Он окликает на ходу парня в белом пиджаке, который через минуту подходит к нам с шампанским. Ему опять приспичило тяпнуть. К нам подходит какая-то пара, женщина целует Линнеля, мужчина тоже. Художник подставляет им щеки без явного восторга.

– Ален, гениально! Ты рад? Это действительно сила! Чувствуется свежее дыхание, и работы так прекрасно коррелируют, просто роскошно!

Он благодарит их таким голосом, будто нос у него зажат прищепкой для белья, и оттаскивает меня прочь. Нет, он точно тронутый.

– А что это значит: «работы коррелируют»? – спрашиваю я.

На самом-то деле я знаю это лучше, чем кто бы то ни было: так всегда говорила Кост. Но мне надо его разговорить.

– Ничего. Не берите в голову. Слушать еще всю эту фигню…

– Но все-таки… Впечатляют меня люди с хорошо подвешенным языком. Без этого – никуда.

– Вы думаете? А я ненавижу все эти словечки. Андре Бретон говорил: «Философ, которого я не понимаю, – дрянь»! Я иногда ржу до слез, читая научные статьи о собственной мазне. Знаете, живопись для этого подходит гораздо больше, чем, например, музыка. Ну что можно сказать о музыке? А? Критики никогда не описывают то, что видят, – они соревнуются в абстракции с картинами. Впрочем, они и сами это признают.

Уж чего-чего, а непонятных каталогов я начитался.

– Все равно… меня это впечатляет.

– Ладно, проще простого: сейчас прошвырнемся среди посетителей, и я вам буду синхронно переводить, идет?

Я хихикаю. Это все от шампанского. Мои мозги, наверно, понемногу превращаются в какую-то эмульсию на основе брют империаль.

– Идет.

Ничего, что я под градусом, соображаю я нормально. Ни о чем не забываю: ни о Деларже, ни о своем обрубке. Что бы там ни творилось у него в голове, Линнель может быть просто джокером в игре против меня.

Мы подходим наугад к двум откровенно пожилым женщинам, одна из которых что-то воодушевленно вещает. Дымок от сигареты, торчащей в углу рта, заставляет ее то и дело прикрывать левый глаз.

– Знаешь, у Линнеля – сплошная игра хроматических эквивалентностей… тут надо ждать имплозии…

Линнель мне на ухо:

– Эта говорит, что я все время использую одни и те же краски, а имплозия – это значит, что, чтобы картина подействовала, на нее надо долго смотреть.

Старушка продолжает:

– Чувствуется матовость поверхности… И присутствует некий прорыв, вот тут… раздирающий покров…

Линнель:

– Она говорит, что разбавленные белила позволяют видеть то, что под ними.

Мне кажется, что народу прибывает. Две старушки исчезают куда-то, на смену им приходят другие – супружеская пара, в которой жена не решается ничего говорить, пока ее мужик не выскажется. Он запинается, как будто высказывание своего мнения – его святая обязанность.

– Это… это интересно, – говорит он.

Линнель обращается ко мне с ядовитым комментарием:

– Ну, тут просто. Он говорит, что все это – чушь собачья.

Мне очень нравится его стиль – стиль художника без иллюзий, которому наплевать на внешние приличия и на этот выпендреж, сопровождающий все, что возводится в догму. Наплевать на все, кроме того, чем он занимается у себя, когда он один. Его «мазни». Это – святое, о котором он не говорит. Я знаю такие моменты, когда чувствуешь себя автором, исполнителем и единственным зрителем того, что создаешь.

– А что, если нам вдеть еще по одной? – совершенно серьезно спрашивает он.

– Пошли! – отвечаю я, не сразу понимая, что делаю.

Где он только нахватался этих словечек? Я будто слышу Рене. А может, Линнель – сын какого-нибудь пролетария, и начинал он свою артистическую деятельность с видов заброшенных пустырей и натюрмортов с ломаными мопедами, написанных антикоррозийной краской? Не знаю, в чем тут дело – в шампанском или в этом парне с его остротами, – но чувствую я себя гораздо лучше, чем когда пришел.

Вдели.

– А что, на этом твоем маршале и правда висит госзаказ? Может, это секрет…

– Смеешься? Секрет!.. Да об этом трубят уже во всех газетах! Настенная роспись на фасаде одного министерства, мать ее. И это не на нем висит госзаказ, а на мне.

Я присвистываю.

– На тебе? Ну тогда это год Линнеля! Бобур плюс госзаказ! Это настоящая слава! И деньги!

– Еще бы, тридцать квадратных метров… честно говоря, не знаю, что им туда зафигачить… Они собираются открываться в девяностом.

– Ты уже начал?

– И нет, и да… Есть у меня идейка… Это будет называться «Килукру», такой восьмидесятиметровый болт, торчащий из фасада, в розово-фиолетовой гамме. Только вот поймет ли меня министр?

В первый момент я подумал, что он это серьезно. Да уж, этот тронутый наверняка попортил крови Деларжу. Кажется, я начинаю понимать, что тут происходит. Бедный маршан связался с художником, а тот, достигнув зенита славы, начал выкобениваться. Если цены на его картины размером метр на два уже зашкаливают, то сколько может стоить целая фреска?

– Пойду раздобуду еще чего-нибудь… Подождешь меня?

Я киваю. И тут же глохну от резкого «Здравствуйте», раздавшегося в левом ухе.

Кост.

– Я немного опоздала, на входе были трудности, куда-то задевала приглашение… Как поживаете? Я и не знала, что вы ходите на вернисажи в Бобур. Вы знаете Линнеля? То есть, я хотела сказать… Вы его знаете лично?

А ее должно интриговать, эту Кост, что бывший монтажник из ее галереи поддает на пару с героем Бобура.

– Я и по имени-то его не знал, пока здесь не оказался. А вам нравятся его картины? – спрашиваю я, прежде чем она успела задать этот же вопрос мне.

– Да, очень. Я слежу за его творчеством уже несколько лет и…

Я пьян, нельзя не признать очевидное. А потому нетерпелив. Я дожидаюсь конца ее фразы, чтобы начать новую тему. Тетя Кост – ходячая энциклопедия, и мне нельзя упустить такой случай.

– Вы знаете Хуана Альфонсо?

Она хмурится, удивляясь такому резкому переходу.

– М-м-м… Ну да, немного, но у меня мало данных… Это кубист, о нем заговорили совсем недавно, а раньше никто ничего не слышал. В Друо было продано сто пятьдесят его работ, это все, что я знаю. А вы интересуетесь кубизмом?

– Нет.

– Когда вы вернетесь к нам на работу?

– Мне надо еще уладить пару дел, а там – посмотрим.

– Вы знаете, что случилось в хранилище?

– Да, я был у комиссара Дельмаса.

Возвращается Линнель с бутылкой, пожимает руку Кост. Они быстро обмениваются несколькими любезностями, после чего она уходит в зал, пояснив, что еще не видела выставку.

– Видал бабу? – говорит Линнель. – Одна из по-настоящему искренних личностей, кстати, редкий случай в этой компании. Ей не надо было ждать, пока я попаду сюда, чтобы полюбить мои работы.

Я рад, что он так говорит. Я всегда подозревал, что моя бывшая шефиня по-настоящему любит свое дело.

– Ладно, хватит валять дурака, время теряем, разливай! – говорит он, протягивая мне бокал и бутылку.

– Я не… Лучше ты…

Чтобы прояснить ситуацию, я вынимаю из кармана рукав и показываю ему обрубок. Этот жест незаметно становится моим последним доводом.

– Удобно, наверно? Можно быть накоротке с окружающими…

– ?..

Деларж хватает своего протеже за плечо.

– Ален, ты мне нужен, надо сделать пару снимков. Вы нас извините, – обращается он ко мне с улыбкой, по сравнению с которой Иудин поцелуй выглядел бы невинной лаской.

– Мне некогда, Эдгар, ты же видишь, я разговариваю с другом. А мой друг – просвещенный любитель искусства! Истинный любитель!

Деларж кусает губы.

– Прекрати, Ален… пре-кра-ти… Ты слишком далеко заходишь…

– Займись своими гостями, у тебя это всегда получалось лучше, чем у меня…

– Твой… друг прекрасно обойдется без тебя пару минут. И это избавит его от необходимости задавать лишние вопросы.

Мой замутненный рассудок расценил эту фразу как явно лишнюю. Мне показалось, что залы опустели, – я и не заметил, как быстро прошло время. Я закрыл глаза, под веками побежали темные бесформенные облака. Медленно-медленно я поднял руку, и, описав сложную кривую, мой кулак закончил ее на физиономии Деларжа. Это должно было случиться. Я схватил его за воротник и ударил головой в лицо – раз, второй, третий, расплющивая ему нос, он взвыл от боли, но мой крик покрыл его вой, а затем, работая коленями и ногами, я освободился наконец от так давно копившейся во мне ярости. Он упал – не я, а он, так-то лучше, – я уже нацелил носок своего ботинка ему в голову – последний удар, завершающий штрих…

Не успел – в этот самый момент два типа оттащили меня от него, и я взвыл от неутоленной жажды мести. Тот, что был ближе, получил ногой по голени, скрючился от боли, но тут второй навалился на меня, повалил на пол, мой обрубок соскользнул, и я со всего маху ткнулся мордой в ковровое покрытие. Удар кулаком в затылок расквасил ее еще больше. Меня схватили за волосы и подняли на ноги.

Кто-то заговорил о полиции.

Я увидел, как Линнель в углу наливает себе очередной стаканчик.

Деларж, все еще валяясь на полу, прокричал какой-то приказ.

Выкинуть меня вон.

Двое охранников, те, что стояли на входе, заломили мне руки за спину и, протащив по всему залу, выбросили на улицу Ренар. Напоследок один из них за волосы повернул к себе мою голову.

Я увидел широкую полосу ночного неба, а потом ребро ладони врезалось мне в физиономию.

* * *

Мне пришлось ждать довольно долго, не знаю, минут двадцать, наверное, пока какой-то героический таксист не решился наконец остановиться перед оборванцем в галстуке, с побитой башкой, сидящим прямо на тротуаре в ожидании, когда у него перестанет течь из носа. Прежде чем открыть дверцу, он протянул мне коробку бумажных носовых платков.

– Едем в аптеку?

– Не стоит.

– Тогда куда?

Я уже подумал об этом, пока трезвел, лежа на вентиляционных решетках станции «Рамбюто».

В футляре от проездной карточки я нашел адрес единственного из моих знакомых, кто умеет делать перевязки. Нос у меня здорово болит, и я предам его только в руки настоящего врача. В такой час остается лишь надеяться, что он не женат.

– Улица Фонтен-о-Руа.

– Поехали.

Я выбрасываю за окно красный липкий шарик, который уже ничего не впитывает и вытягиваю из коробки новую горсть платков.

– За сиденья не беспокойтесь – я осторожно.

– Да я и не беспокоюсь. Вот если бы это была блевотина, тогда да. Тогда бы я вас не взял. Блевотину не выношу.

За всю поездку он так и не поинтересовался, почему у меня из носа капает, а просто высадил у дома номер тридцать два. Я оценил его молчание.

Бриансон. Четвертый этаж, слева. На лестнице пахнет мочой, свет не включается. Из-за его двери слышится тихая музыка, кажется, гобой. Я звоню.

– Антуан?..

Мой окровавленный пластрон избавляет меня от объяснений, я вхожу.

– Что же это?.. Садитесь.

Я смотрю поверх него, он усаживает меня, кружит немного по комнате, потом приносит все, что нужно для чистки моей физиономии.

От прикосновения ватным тампоном нос загорается огнем.

– Сломан? – спрашиваю я.

– Если бы он был сломан, вы бы знали.

– Крепкий, однако, учитывая, сколько ему досталось в этом году..

– Вы что, подрались?

– Да, и это пошло мне на пользу. Вы были правы, доктор. Немного силы воли, и неполноценность можно преодолеть. Я двоих уложил как нечего делать. Как если бы я был с двумя руками. А ведь когда я был с двумя руками, я никого не укладывал.

– Вам это кажется странным?

С четверть часа мы молча ждали, пока мой нос закупорится. Потом он снял с меня пиджак и рубашку и переодел в чистый хлопчатобумажный джемпер. Я покорно переносил все, только от выпивки отказался.

– А я ждал, что вы ко мне придете, – сказал он, – только не при таких обстоятельствах.

– Я часто о вас думаю. У меня явный прогресс.

– Если вы и правда хотите, чтобы у вас был прогресс, приходите лучше ко мне в Бусико. Там есть все необходимое для переобучения, вам понадобится каких-то три месяца.

– Никогда. Это должно прийти само – как любовь. Мы еще только познакомились, и сейчас у меня с моей левой как бы легкий флирт. Потом придет доверие, взаимовыручка, а в один прекрасный день мы станем крепкой, верной супружеской парой. Нужно время.

– Напрасно потраченное время. Вы нашли работу?

– Мне уже задавали этот вопрос – в полиции.

Он выдерживает паузу.

– Нашли того, кто напал на вас?

– Еще нет.

– А к тому, что произошло сегодня, это имеет отношение?

В какой-то момент я чуть не выложил ему все сразу, чтобы облегчиться. Если бы мне не разбили морду, я точно излил бы ему всю желчь, скопившуюся во мне.

Долгое молчание. Врач меняется во взгляде и покачивает головой.

– Вы хорошо держитесь, Антуан.

– Мне можно тут переночевать?

– Ну-у-у… Пожалуйста… Только у меня один этот диван.

– Отлично.

Он достает мне простыни и подушку, и мы прощаемся.

– Будете уходить, захлопните дверь, я уйду раньше вас. Заходите ко мне еще, не ждите, пока вам снова расквасят физиономию.

Я ничего не ответил. Когда он закрыл дверь в свою комнату, я был уверен, что никогда больше его не увижу.

* * *

Сон долго не приходил, а потом и вовсе улетучился. Около пяти утра я ушел, не удосужившись даже написать Бриансону пару слов благодарности. Я решил, что ночной воздух пойдет мне на пользу, а моему многострадальному носу немного прохлады не помешает. По улице Оберкампф я могу, нога за ногу, в полчаса добраться отсюда до Марэ. А чтобы представить, что я буду делать в ближайший день, мне больше и не нужно. Врач прав, я чувствую себя неплохо, я почти спокоен, а ведь успокаиваться мне еще рано. Я позабыл о колотушках – и о тех, что получил, и о тех, что сам надавал. Когда-нибудь я так останусь еще и без носа, но это уже не произведет на меня особого впечатления. Рука, нос, крыша – не все ли равно в моем-то положении…

Деларж – подонок, Линнель – псих. Но, если выбирать, я правильно сделал, что надавал первому. И он получит еще, и очень скоро, если не выложит мне все, что знает про объективистов. Вот в чем разница между мной и Дельмасом. У Деларжа с его адвокатами и связями всегда есть чем достать полицейского. Чтобы начать беспокоиться, он должен по уши увязнуть в дерьме. А у меня против него одно оружие – моя левая рука. И, похоже, она действует все лучше и лучше.

Я взбираюсь по лестнице при последнем издыхании, весь в поту, на свинцовых ногах. Похоже, атрофируется у меня не только рука. Увидев на углу письменного стола белый лист, заправленный в каретку пишущей машинки, я почувствовал прилив вдохновения. На этот раз после пережитого накануне абсурда мне захотелось брутальных, бессвязных образов. Произвольного сопоставления элементов, создающих в конце концов не поддающуюся осмыслению экспрессию. Сюрреализм.

«Дорогие оба!

Отныне жизнь моя прекрасна, как союз бокала шампанского и ампутированной руки на фоне сожженного холста. Viva la muerte!»

Я растянулся на кровати, всего на минутку, но сон взял меня тепленьким, и я провалился в забытье.

За кофе я пробежал подборку прессы, которую выдала мне распорядительница. Ничего особо нового, кроме маленького абзаца, посвященного истории взаимоотношений художника и маршана. Кто бы мог подумать.

«Эдгар Деларж заинтересовался творчеством Алена Линнеля в 1967 году. Это открытие становится для него настоящей страстью. Отныне он будет делать все, чтобы вывести молодого художника в люди. Их дружба насчитывает уже двадцать лет. Ален Линнель тоже доказал свою верность другу, неизменно отклоняя предложения самых престижных галерей».

Звонит телефон. Мама. Собирается приехать в Париж, одна. Как неудачно, я как раз уезжаю с приятелем в Амстердам. Обидно будет, если мы разминемся. Хорошо, она отложит поездку на следующий месяц. Целую. Я тебе напишу.

А у меня по-прежнему нет ничего, кроме обращения.

Со вчерашнего дня Деларж может зачислить меня в стан своих врагов. Линнель тоже один из них – в некотором роде, но это все ничто по сравнению с той остервеневшей девицей, журналисткой из «Артефакта». Она чуть не затмила меня там, вчера, со своими публичными обличениями. Добрую половину дня я пытался связаться с ней, названивая в газету, и, судя по всему, я был не одинок. Ближе к вечеру она соблаговолила наконец ответить, пребывая в том же агрессивном расположении духа, что и накануне.

– Добрый вечер, мадемуазель, я был на вернисаже вчера вечером и…

– Если вы от Деларжа, можете сразу повесить трубку, знаете ли, два адвоката за один день – это слишком, мне известно, что такое диффамация…

– Нет-нет, я хотел…

– Так вы из тех, кого он надул? Вы приобрели Альфонсо, и теперь у вас есть вопросы? Тогда купите ближайший номер «Артефакта».

– Да нет же, я вас…

– Тога чего вам надо? Говорите быстро! У меня и без вас дел по горло!

– Вы можете заткнуться хоть на минуту? Меня тоже вчера выставили вон, да так, что я после этого писал кровью, правда, Деларж тоже! Хватит вам таких объяснений?

Она кашлянула два-три раза.

– Извините… Я была там с приятелем из газеты. Он оставался до конца по моей просьбе и рассказал о драке… Так это были вы?

– Да.

– Это из-за кубиста?

– Нет. Вообще-то… Нет, не думаю…

– Может, нам встретиться?

Двумя часами позже мы сидим друг против друга в баре «Палатино», неподалеку от моего дома, единственном местечке в округе, где можно затеряться после полуночи. Ее зовут Беатрис, и вчера я не успел разглядеть ее красивого лица пикантной брюнетки, ее округлостей и уж тем более – ее улыбки. Чтобы она подольше не сходила с ее лица, я держу искалеченную руку прижатой к туловищу.

– Я рада, что вы мне позвонили. Когда мне рассказали, чем кончился вернисаж, я пожалела, что сама не могу позвонить вам. Мне есть дело до всего, что может повредить Деларжу.

– Хорошо, что не все художественные критики такие, как вы.

– Вообще-то, это работа не для меня. Пусть ею занимаются всякие писаки. Вот вы понимаете что-нибудь в этом искусствоведении?

Со вчерашнего вечера да, чуть больше, чем раньше, и это благодаря Линнелю. Но я отвечаю, что нет.

– Я тоже. Единственное, что меня в этом интересует, – бабки. Без бабок современное искусство существовать не может. Мне всегда было интересно, как это холст, на котором намалевано три синих кружка на бежевом фоне, может за два года подняться от нуля до ста миллионов. Ну правда… я, конечно, упрощаю… Я специализировалась на котировках, и это страшно интересно. Я обожаю свою работу.

– Не понял…

– Вы читали «Артефакт»? У меня там целая страница, каждый месяц, типа справочника цен, я пишу о том, что обычно замалчивают, и это стоит мне кучу неприятностей: подделки, взвинчивание стоимости, сомнительные оценки, колебание цен в зависимости от моды.

– А Альфонсо?

Я слишком поторопился, она это почувствовала.

– Я все говорю, говорю… А вы молчите. Я не для того целый год собирала досье на Альфонсо, чтобы растрепать про него за две недели до публикации.

– Со мной вам нечего бояться, я не журналист, а живопись меня глубоко не волнует.

– Тогда что же? Какое вам дело до Деларжа?

Я почувствовал, что начинается игра в «веришь – не веришь». Кто больше вызнает, меньше сказав. Но так мы можем потерять уйму времени.

– Деларж скрывает кое-что, и это может не иметь никакого отношения к вашей истории с кубистом. Давайте баш на баш: я расскажу вам свою историю, а вы мне – о вашем досье. Может быть, в каком-то месте они пересекутся. Если хотите, начнем с меня…

И она выслушала меня до конца, серьезная, молчаливая. Думаю, я ничего не забыл. Джентльмена с каттером, больницу – в двух словах, Дельмаса, хранилище, объективистов, о которых она никогда не слышала, смерть Нико, листовку, Деларжа. Не рассказал я только о бильярде и моем загубленном будущем, она бы никогда не поняла этого. О последствиях я не думал. В заключение я нарочито положил руку на стол, и она посмотрела мне прямо в глаза.

Чтобы выдержать паузу, я предложил ей еще бокал сомюра шампиньи.

И вдруг я осознал, что разговариваю с девушкой. Даже с молодой женщиной. Я снова присмотрелся к изгибам ее фигуры, к гладкому, чистому лицу и почувствовал, как ко мне возвращаются рефлексы. Какая-то задняя мысль, что-то вроде языка жестов, изощренного и до ужаса лицемерного, так что, когда минутой позже она встала и пошла к стойке за пачкой сигарет, я сделал все возможное, чтобы увидеть ее ноги. Сплошные противоречия, короче, я себя узнаю. Мы выпили.

не произнося ни слова, каждый ждал, пока заговорит другой.

Заговорила она.

– Я, наверное, покажусь вам полной дурой, но моя история с кубистом…

Она засмеялась, очень мило, и я снова убрал руку на колено. Идиотская стыдливость.

– Вы слышали о Ренаре? – спросила она.

– Оценщике? Он был вчера там.

– Знаю. Около двух лет назад Деларж выставил на продажу почти полное собрание произведений некоего Хуана Альфонсо, абсолютно неизвестного художника-кубиста. Для участия в таких торгах сначала необходимо пройти через оценщика, который подтверждает подлинность картин, устанавливает исходную цену и публикует каталог для представления произведений покупателям Друо. Ренар проделал все это с таким знанием дела, что за два дня было распродано сто пятьдесят вещей.

А Кост неплохо осведомлена.

– Коллажи, полотна, хорошенькие такие статуэтки – и все в абсолютно кубистском стиле, более чем кубистском, понимаете? Каталог сам по себе – шедевр двусмысленности. Ни единой точной даты, относящейся к творчеству Альфонсо, одни гипотезы, и всё в сослагательном наклонении. И этого оказалось достаточно, чтобы обвести вокруг пальца самую что ни на есть светскую клиентуру. Все кругом рады, кроме Хуана Альфонсо, которого никогда и на свете-то не было.

– То есть?

– Альфонсо – это ловушка для простофиль, порожденная фантазией Эдгара Деларжа. Это намного тоньше и прибыльней, чем простая подделка. Он заказывает вещи какому-нибудь художнику-кубисту а через пятьдесят лет, уверяю вас, это уже не просто слава. Рейнар подает все под нужным соусом, и дело в кармане. У меня в досье есть свидетельства экспертов и точная реконструкция сценария, по которому они провернули эту аферу. Деларж и Ренар – жулики. С тем, что у меня есть, я выведу их на чистую воду.