Текст книги "Мальчик Джим"

Автор книги: Тони Эрли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Книга VI. Вид сверху

Наш мальчик

На исходе утра в день рождения Джима, когда ему исполнилось одиннадцать, случилось нечто, подобное чуду: мама разрешила ему подняться с дядями в горы. Когда пора было выходить, она даже проводила их на улицу и сказала: «До свидания». Дядя Корэн и дядя Эл забрались в кузов грузовика и уселись на прямые стулья, которые спинками прислонили к кабине. Мама встала на подножку и, заглянув внутрь, посмотрела на Джима и дядю Зино. Дядя Зино нажал на стартер, мотор затрясся, зарычал и ожил.

– Почему бы тебе не поехать с нами, Сисси? – сказал дядя Зино, гнусавя.

Мама покачала головой.

– Зино, ты же знаешь, я не могу туда ехать, – сказала она. – Не думаю, что я могу это выдержать.

Джим старался не смотреть на маму. Вместо этого он смотрел на бейсбольную перчатку. Когда он поднял глаза, мама взяла его лицо в свои руки и пристально в него всмотрелась.

– Джимми, – сказала она, – пообещай мне только, что ты вернешься.

Смутившись, Джим вспыхнул, заерзал и высвободился из ее ладоней.

– Я вернусь, – пробормотал он.

Мама улыбнулась и сошла с подножки.

– Ну что, поехали, Док, – сказал дядя Зино. – Ты готов?

– Я готов.

– Помаши маме.

– Хорошо.

Линии электропередачи вдоль шоссе поднимались и опускались ритмично набегающими одна за другой петлями. Молодые кукурузные початки помахивали с полей вдоль реки. Молочные коровы паслись на богатых июньских пастбищах, а молоденькие телята семенили рядом и тыкались им в вымя. Когда дядя Зино выехал с шоссе на дорогу, ведущую в Линз-Маунтин, под грузовиком, как бутон, распустилось облако рыжей пыли и уплыло назад, туда, откуда они выехали. Они проехали мимо поворота к мельнице дяди Зино и прогромыхали над Ручьем Пантеры по деревянному мосту. По этому мосту Джим никогда раньше не проезжал, хотя он был недалеко от дома. Просто до сегодняшнего дня не было повода переезжать в этом месте на другую сторону. Невдалеке поднималась Линз-Маунтин; склоны ее Джим видел теперь в несколько ином положении, нежели каждый день из Элисвилла; похоже, что она двигалась к ним по мере того, как они к ней приближались.

– Ну вот она, Док, – сказал дядя Зино.

– Да, сэр, – отозвался Джим.

– Вот здесь живет Пенн. Отец твой из этих мест.

Джим кивнул.

– Когда он ушел из дома старика Эймоса после того, как похоронил свою мать, весь путь до Элисвилла он прошел пешком. Шел целый день.

Джим опять кивнул.

– Никогда еще ты не видел никого таким изголодавшимся, каким он был в первый вечер.

– Но вы дали ему что-нибудь поесть?

Дядя Зино хмыкнул.

– Дали ли мы ему что-нибудь поесть… Да он готов был съесть нас вместе с домом и со всем, что там было. Совсем как ты иногда. Дорога свернула в неглубокую лощину, в зеленую тень вдоль Ручья Пантеры. Гора исчезла из виду, пока они опять не выехали на солнце.

– Поскольку твой отец отсюда родом, то и ты, я думаю, наполовину горец. Как считаешь, Док?

– Никакой не горец, – ответил Джим.

– Да я вижу, – сказал дядя Зино.

Джим не хотел, чтобы ответ его прозвучал грубо. Он посмотрел на дядю Зино и постарался улыбнуться, но почувствовал, что вместо улыбки лицо его сморщилось в какую-то непонятную гримасу.

– Все будет нормально, – заверил его дядя Зино.

– Мы должны встретиться с моим дедушкой? – спросил Джим.

– Не должны. Но если не встретимся, то наступит день, когда ты пожалеешь, что этого не сделал. Поверь уж мне на слово.

Через лобовое стекло Джим смотрел на гору, которая медленно отворачивалась от них по мере того, как дорога на какое-то время отклонялась на восток.

– А что я скажу Пенну? – спросил он.

– Он твой друг, – сказал дядя Зино. – Ты сам поймешь, что нужно сказать, когда придет время.

– Надеюсь, что пойму, – проговорил Джим.

Чем ближе подъезжали они к горе, тем ухабистее становилась дорога. Из красных выступов по обочинам стали появляться обнаженные белые пласты кварца. Дорога то поднималась вверх, то вновь шла вниз по небольшим, но крутым холмам; по сторонам к ней лепились высокогорные фермы. Кукуруза, сладкий картофель, табак и хлопок на маленьких участках – все это росло на располагавшихся террасами полях, в строгом соответствии с контурами холмов. На одной из ферм маленькое каменистое пастбище почти обрывисто спускалось вниз прямо от коровника. Одинокая белая корова рассматривала их с извилистой тропинки. В следующем доме старуха развешивала белье после субботней стирки – комбинезоны и рабочие рубахи, набивные платья и широкие белые простыни. Свора пестрых гончих вылетела из-под крыльца и с тоскливым лаем погналась за грузовиком.

– Твой отец любил поохотиться на енотов, – сказал дядя Зино. – Ему не нравилось просто сидеть у костра и слушать, как лают собаки. Он любил вместе с ними побегать по лесу. Среди деревьев было видно, как его фонарь появляется то здесь, то там, и слышно, как охотник покрикивает. Я, Кори и Эл сидели у костра и ждали, когда собаки прибегут к дереву, потому что именно так всегда делал наш отец. Но твой папа, он всегда бегал вместе с собаками. И появлялся у дерева вслед за ними через некоторое время.

– Так значит, мой папа был хорошим охотником на енотов?

– Да, – подтвердил дядя Зино. – Не сомневайся, в лесу он чувствовал себя как дома. Конечно, он всегда говорил, что охота на енотов там, внизу, где мы жили, не идет ни в какое сравнение с охотой в горах. Он еще говорил, что в горах нужно быть осторожным – остерегаться пантер. Говорил, что во всех этих горных районах раньше жили пантеры. Поэтому и называется эта речушка, что течет с гор, – Ручей Пантеры.

– Ты когда-нибудь видел пантеру? – спросил Джим.

– Нет. Сам я никогда не видел. Но твой отец говорил, что видел одну пантеру.

– Мой папа видел пантеру?

– Именно так он и говорил. Пантеру ли, или что-то еще…

– Что это значит, «что-то еще»?

– Ну, твой папа не был уверен, что именно это было. Он сказал, что, может, это была пантера, а может, – призрак.

– Призрак?

– Ну так твой отец говорил, Док. «Призрак». Он рассказывал, что, когда видел это, был еще маленьким, ненамного старше, чем ты сейчас. Может, лет двенадцати. Эймос тогда еще не вернулся из тюрьмы, но твой отец был уже в таком возрасте, когда мог ходить ночью в лес. Как бы то ни было, однажды он и один из его кузенов из Джентайнов пошли охотиться на енотов. Небо было в тучах, луны не видно и кругом тишина – хорошая ночь для охоты. Не успели твой отец со вторым мальчиком развести костер, как собаки вернулись обратно. И хвосты у них у всех были поджаты. Они жались к огню и, как ни старались твой отец и его родственник, ни за что не хотели уходить от костра. Это само по себе было очень странно: ведь охотничьи собаки больше всего любят охотиться в сырую, тихую погоду.

Твой отец говорил, что они с кузеном старались пинками вытолкать собак в лес, когда раздался пронзительный крик пантеры. Она была где-то рядом, совсем рядом с костром. И он сказал, что крик походил на женский. Сказал еще, что никогда ничего подобного в своей жизни не слышал и не хотел бы услышать снова.

– И что они сделали?

– Ну, когда крик раздался в первый раз, чей бы он ни был, этот второй мальчик нечаянно задел фонарь ногой, и тот разбился. Тогда они пододвинулись к костру как можно ближе. И они видели, как зеленые глаза движутся вокруг костра, по самой кромке света и тьмы. Один миг – и они их видят, еще миг – и ничего нет, но вдруг они появляются снова, и в этот раз у них за спиной или где-то еще. Надо сказать, что ружья они с собой не взяли. Ведь когда собаки преследуют добычу и загоняют ее на дерево, охотникам остается только стрясти ее с дерева, поймать, положить в мешок и принести домой. Мальчики из горцев, как твой папа, никогда ничего не боялись, Док. Кроме, разве что, пантер. Вот так и получилось. Ружья у них не было, а фонарь разбился. И сосновых веток у них было недостаточно, чтобы поддерживать огонь всю ночь, а пантера подкрадывалась и поджидала, когда костер потухнет. А собаки – ведь это были собаки, которые и медведя могли повалить, – так они, напуганные до смерти, ползали у ног мальчишек и скулили.

– И что тогда сделал отец?

– Так вот, когда костер вот-вот уже готов был потухнуть, пронзительный крик пантеры раздался во второй раз. Он был ближе. В этот раз показалось, что она была прямо на том же месте, что и они. И тогда она заговорила.

– Она разговаривала?

– Разговаривала. Она сказала женским голосом: «Помогите мне… Меня убили».

– И что же произошло? – спросил Джим. – Что потом случилось?

– Ты сам-то как думаешь, Док, что потом произошло? Ребята бросились наутек, рванули домой без оглядки. Твой отец говорил, что они бежали через заросли лавра – ветви хлестали их по ногам, били по лицу, и они спотыкались, падали и опять поднимались, натыкались в темноте друг на друга, но старались выбраться изо всех сил. И отец твой говорил, что они слышали, как это, ну что бы оно ни было, – преследовало их, бежало по листве следом за ними и тяжело дышало. Примерно через каждые двенадцать шагов этот крик повторялся. И каждый раз при этом, как отец твой говорил, это непонятное существо – то ли пантера, то ли призрак – готово было запрыгнуть ему на спину, и, если б это произошло, он бы уже не дожил до следующего утра.

– Оно кого-нибудь схватило?

– Нет. Отец твой говорил, что, когда они выбежали на поляну у дома, это существо остановилось у края леса и дальше не последовало. И еще он говорил, что на следующую ночь Робли Джентайн собрал всех мужчин и молодых людей с ружьями и собаками – всех, кого только мог найти в горах. Они обошли весь лес, все те места, где была пантера, но и следа ее не нашли. И никто больше не слышал этого ее крика и никогда ее не видел.

Джим поднял глаза на дядю Зино. Он попробовал было засмеяться, но так и не смог.

– Ты все это придумал? – спросил он.

Дядя Зино покачал головой.

– Нет, Джим, не придумал. Я сам, Корри и Эл – мы все время с недоверием слушали, когда отец твой рассказывал эту историю. Мы думали, как бы сделать, чтобы он уже ее оставил, но он никогда ее не забывал. Отец твой клялся и божился, что это чистая правда, – да и был он не из тех, кто любит приврать о чем бы то ни было.

– А как это получилось, что ты раньше мне никогда это не рассказывал?

– Мама твоя обещала содрать с меня шкуру заживо, если я это сделаю. Она говорит, это слишком страшная история.

На это Джим ничего не сказал.

– И еще Эл. Ему эта история тоже не нравится. Особенно после того, как твой отец умер.

– Почему так?

Дядя Зино проглотил слюну.

– Ну, ты же знаешь, какой у нас Элли, Док. Немного суеверный. И он так посчитал, что это, что-то плохое, преследовало твоего отца в горах в ту ночь. И он думает, что оно, что бы то ни было, не отступило и, в конце концов, выследило его и настигло в тот день на плантации хлопка.

Джим не знал, что должен был он отвечать на это. Мир вдруг показался ему страшным.

– Но это только Элли, – сказал дядя Зино. – Ты же знаешь, какой он. У него кругом знаки да чудеса.

– Почему ты это мне рассказал?

Дядя Зино пожал плечами.

– Наверно, я просто посчитал, что раз ты уже мужчина и готов встретиться с Эймосом Глассом, значит, дорос до того, чтобы послушать и про ту ночь, когда пантера заговорила.

Они подъехали к горам так близко, что в лобовое стекло видны были только их зеленые склоны. Джим нагнулся вперед: ему хотелось видеть очертания гор и привычное синее небо за ними. Горный хребет казался ему живым спящим существом, которое разлеглось на боку под солнцем.

Они пересекли Ручей Пантеры по узкому мостику и оказались в длинной зеленой долине, лежавшей у подножия гор. Она простиралась далеко вперед и была поделена на поля и пастбища. Располагались здесь и фермерские земли. Речушка бежала с одной стороны долины, берега ее поросли ольхой, бамбуком и лавром. По другую ее сторону возвышались горы над распаханными полями и пышной растительностью. Раньше Джим не думал, что можно увидеть такое место, где долина заканчивается и начинаются горы.

Приближаясь к долине, речушка все теснее прижималась к дороге, а потом поднималась резко в горы. А следом за ней тянулась и дорога. Вскоре она совсем не стала видна из окна грузовика, загороженная, как оказалось, стеной деревьев. Джим склонился вперед и смотрел по сторонам, но через лобовое стекло все равно не мог разглядеть линию гор. Пока они проезжали под сенью деревьев, дядя Зино поглядывал на Джима и усмехался.

И вот, к удивлению Джима, дорога плавно завернула в прохладный зеленый лес и, насколько можно было видеть, шла прямо. Широкие стволы деревьев поднимались, словно колонны, у подножия которых росли мох и папоротник, а ветви были на самом верху. Слева от дороги Ручей Пантеры деловито журчал, преодолевая насыпь из маленьких гладких камешков. Перед грузовиком выпорхнула синяя сойка, громко на что-то жалуясь, и исчезла так же быстро, как и появилась.

– А мой отец ходил по этой дороге? – спросил Джим.

– С этой стороны горы это единственная дорога, – сказал дядя Зино. – По ней твой отец пришел в Элисвилл.

Дорога от речушки повернула в лес и стала немного подниматься вверх.

– Любил он эти места, – сказал дядя Зино. – Не думаю, что ему когда-нибудь пришло бы в голову их покинуть. Он ушел только потому, что его вынудили.

Джим перегнулся вперед – ему очень хотелось увидеть места, на которые смотрел его отец. Он подумал: «Мой отец ходил меж этих деревьев. Он сидел вот на этом камне и отдыхал». С каждым поворотом дороги Джим представлял, как встретил бы здесь своего отца, бодро идущего по лесу. Все его вещи находились в небольшом мешке, перекинутом через плечо. Джим Гласс-старший прожил всего шесть лет после того, как совершил это путешествие. Он умер в возрасте двадцати трех лет.

– Ты думаешь, это был призрак? – спросил Джим. – Думаешь, что какая-то нечистая сила преследовала моего отца?

Губы дяди Зино поджались, а лоб нахмурился.

– Нет, – проговорил он наконец. – Я не думаю, что нечто плохое преследовало твоего отца. Думаю, что у него было плохо с сердцем. Видимо, сердце у него остановилось, и он умер. Думаю, что так. О другом я не думаю.

Дорога изобиловала подъемами и спусками. Резкие повороты появлялись один за другим – каждый последующий был более непредсказуем, чем предыдущий. Между тем дорога поднималась еще выше. Дядя Зино вел машину на минимальной скорости. Дядя Корэн и дядя Эл слетели со своих стульев и сидели на полу кузова. Джим почувствовал, что его подташнивает.

Папоротник, из которого тянулись вверх деревья, сменили густые заросли лавра и рододендрона, чьи темные листья перешептывались, как эхо, когда грузовик проезжал мимо. За одним из поворотов маленький ручеек выскочил на дорогу; когда они его переезжали, он посмеялся над ними веселыми брызгами и исчез в зарослях лавра на другой стороне дороги. Через некоторое время, несмотря на густые заросли, которые не давали возможности увидеть горы с определенного расстояния, Джим почувствовал, что небо оказалось теперь под ними.

– Получается, мы поднялись в воздух? – спросил он.

– Мы только поднимаемся, – отозвался дядя Зино.

Наконец они совершили последний, змееобразный поворот и выехали на альпийскую долину, у которой с одной стороны возвышалась вершина Линз-Маунтин, а с другой – низкая горная гряда. Ручей Пантеры, извиваясь, бежал между горной грядой и пиком, как будто проходить у вершины горы было самым естественным делом для ручья. Высоко над долиной среди блестящей зелени деревьев цвели рододендрон и лавр. По склонам горы и горного хребта были разбросаны полянки из лаванды и белых цветов. Дядя Зино снизил скорость и указал на дикое вишневое деревце, выделявшееся своими цветами на склоне горной гряды. Отсюда, снизу, очертания горного хребта не были видны – они скрылись за большой горой, а долина, по которой они ехали, пропала из поля зрения. На горе до сих пор еще была поздняя весна, тогда как у домов в Элисвилле – лето в полном разгаре.

Расщелины со ступенчатыми краями, разделенные острыми выступами, спускались по сторонам горы прямо к долине. Из каждой расщелины вытекал ручеек, стремившийся отыскать ручей побольше; сверху, у каждой расщелины, пролегала узкая тропинка. Джим смотрел, насколько хватало глаз, куда ведет каждая из таких тропинок. Сначала он заметил небольшой бревенчатый дом; его выметенный двор был огражден забором из реек. В дверях стояла женщина с ребенком на руках. На поле рядом с домом высокий мужчина, шедший за парой волов, обрабатывал в поле молодую кукурузу. Джим рассматривал их, вытянувшись из окна и обернувшись назад.

В начале долины, там, где заканчивался горный хребет, на склоне горы над дорогой оказалось свободное от растительности место. Джим перегнулся через дядю Зино, чтобы посмотреть на мир вокруг, но дорога повернула опять, и не успел он многого рассмотреть, как она стала подниматься к вершине.

– Мы сможем здесь остановиться на обратном пути? – спросил он.

– Посмотрим, – ответил дядя Зино.

Они проехали мимо лавки, церкви, небольшой почты и однокомнатной школы, в которую ходили жившие в горах дети, пока она не закрылась. Проехав милю после школы, они повернули и подъехали к лесопилке. Дядя Зино съехал с дороги и остановился. На одной стороне сарая для пиломатериалов были сложены бревна деревьев лиственных пород, а на другой – свеженапиленные доски. Из сарая раздавался рев незатихающей бензопилы – ее лезвия жадно врезались в древесину. Из тени вышел мистер Карсон и через утоптанный земляной двор пошел к ним. На нем был комбинезон и выцветшая холщевая рубашка. Штанины комбинезона заправлены в высокие, покрытые землей зашнурованные ботинки лесорубов.

– Это отец Пенна, – сказал Джим.

– А это его лесопильня, – отозвался дядя Зино.

Мистер Карсон подошел к грузовику, поговорил с дядей Корэном и с дядей Элом и заглянул в окно к Джиму. Стружки повисли орнаментом на его длинной черной бороде. Пахло от него бензином, потом и ароматным мылом.

– Зино, – сказал он.

– Рэдфорд, – проговорил дядя Зино.

Мистер Карсон взял руку Джима и сжал ее, как показалось Джиму, слишком сильно.

– Привет, мистер Карсон, – проговорил Джим, стараясь не моргать.

– Спасибо, что приехал навестить Пенна, – сказал мистер Карсон, как показалось Джиму, хмуро глядя ему в глаза.

Пока Джим с недоумением вглядывался в его лицо, в глазах мистера Карсона появились слезы и тут же выплеснулись наружу. Они побежали по его щекам и исчезли в бороде, будто кто-то их преследовал. А прятавшаяся в черной бороде нижняя губа его задрожала.

– Мой мальчик, – начал он, – Пенн… – Он отвернулся от грузовика, – без конца думает о тебе.

Из заднего кармана он вынул красную бандану и громко высморкался. Джим посмотрел на дядю Зино. Дядя Зино прижал палец к губам. Мистер Карсон опять повернулся лицом к грузовику и покачал головой.

– Черт его знает, – проговорил он. – С тех пор как Пенн заболел, я гроша ломаного не стою.

– Да, с Пенном произошла ужасная вещь, – сказал дядя Зино.

– И главное, против этого нет оружия, – сказал мистер Карсон. – Вот что противнее всего. Эту напасть из ружья не застрелить.

Мистер Карсон встал на подножку грузовика и постучал о дверцу костяшками пальцев.

– Ничего не попишешь… – сказал он. – Ну что ж, поехали.

Дядя Зино выехал со двора лесопилки обратно на дорогу. Они проехали мимо нескольких бревенчатых и щитовых домиков, и после них дядя Зино выехал к большому двухэтажному бревенчатому дому, стоящему на значительном расстоянии от дороги, среди высоких тополей.

Мистер Карсон спрыгнул с подножки грузовика.

– Я скажу Пенну, что ты здесь, – предупредил он.

Он торопливо прошел через двор и прыжками через ступеньку поднялся по лестнице. Рука Джима проскользнула в бейсбольную перчатку. Он чувствовал себя ужасно, внутри все похолодело.

Из кузова выпрыгнули дядя Корэн и дядя Эл. Дядя Зино вышел из кабины и захлопнул дверцу. Дядя Эл потирал зад.

– Зино, дружок, – сказал он, – а получше ты водить не научился?

– По-моему, я вел нормально, по крайней мере для человека, родившегося в последнем столетии.

– Ты вел нормально для человека, который не знает, как водят машину, – ответил дядя Эл.

Из грузовика вылез Джим.

– Кто это? – спросил, указывая на него дядя Корэн.

У Джима не было желания даже произнести свое имя.

– Ребята! – проговорил дядя Зино. – А как насчет того, чтобы немножко поразмять ноги? Давайте пройдемся по дороге и посмотрим лесопилку Рэдфорда.

Дядя Эл опять потер зад.

– Все отсидели, – заметил он.

– Не хотелось бы, чтоб вы уходили… – сказал Джим.

– Ты и глазом не успеешь моргнуть, как мы вернемся, – заверил дядя Корэн.

– Я же не знаю, что говорить, – отозвался Джим. – Что я скажу?

– Сам поймешь, – ответил дядя Зино, развернулся и помахал рукой.

Джим сел на подножку грузовика и в одиночестве стал разглядывать дом Пенна. Несмотря на то что сложен он был из бревен, выглядел значительно больше, чем Джим раньше себе его представлял. Обрамляли его две высокие каменные трубы; крыльцо с перилами из витых веток лавра проходило через весь фасад. Над крыльцом располагались шесть широких окон. Подле крыльца в аккуратно выложенных клумбах цвели красные и желтые цветы, а к самому крыльцу через двор вела дорожка, выложенная большими плоскими камнями.

Джим никогда не спрашивал у Пенна, как выглядит его дом – он представлялся ему в виде небольшой хижины, примостившейся в лесу на крутом склоне горы, дверь которой открывается в опасный мир, готовый уйти у тебя из-под ног. Джим всегда полагал, что дом, в котором он сам живет, больше и красивее, чем дом Пенна. И каждый раз, когда Пенн бросал ему вызов, находил в этом своем представлении тайное утешение. Джим встал и посмотрел на дорогу. Дяди скрылись из виду за поворотом. Он пнул камешек, пошел за ним и пнул его опять. Джим подумал, не наблюдает ли за ним Пенн из дома. Он вообще не знал, хочет ли Пенн его видеть. Джим подбросил мяч в воздух и поймал его. Потом он вынул его из перчатки и стал рассматривать красные стежки на перчатке, будто что-то секретное было там записано.

Передняя дверь дома открылась, и женщина, которая, как Джим понял, была мамой Пенна, спустилась по ступенькам и пошла через двор. Она широко улыбалась и махала рукой. На ней было небесно-голубое платье и белый фартук. Медного цвета ее волосы на затылке собраны в пучок. Джим помахал в ответ. Женщина подошла ближе, и Джим отметил, что, хотя она и не столь миловидна, как его мама, на нее приятно было смотреть. Ее лицо покрывали веснушки. От ее улыбки, хотя и была она с оттенком горечи, Джиму захотелось улыбнуться в ответ. Она взяла в свои руки его правую руку и, удерживая ее, изучающе на него смотрела. Руки у нее были теплые и мягкие. Джим почувствовал, что краснеет.

– Джим Гласс, – сказал она с приятным, хотя и странным акцентом. – Я так рада встрече с тобой. Пенн с такой любовью всегда говорит о тебе.

– Спасибо, мадам, – ответил Джим. – Приятно с вами познакомиться.

Положив руку ему на плечи, женщина повела его через двор к крыльцу. Они вошли в коридор с окрашенными стенами, тянувшийся через весь дом. Через приоткрытую дверь Джим увидел зал со старинной мебелью и пианино; в комнате напротив – высокую кровать под балдахином. На полпути между передней и задней дверью, на стенах коридора напротив друг друга висели две фотографии. На одной из них Пенн и мистер Карсон стояли на ступенях большого каменного здания с колокольней. Пенн был в белой рубашке и галстуке. Здание казалось знакомым.

– Ты знаешь, где это? – спросила миссис Карсон.

– Нет, мадам.

– Это Индепенденс-холл в Филадельфии. Именно там была подписана Декларация независимости. Мы там были прошлым летом.

Джим впился глазами в фотографию и указал на Пенна:

– И Бенджамин Франклин, и Томас Джефферсон поднимались по этим ступеням?

– Несомненно, – улыбнулась миссис Карсон. – Но это было много лет тому назад.

– И вы оттуда?

– Да, я выросла в доме неподалеку. Приехала сюда на год, чтобы поработать в школе, и встретила папу Пенна.

На другой фотографии Пенн и мистер Карсон улыбались друг другу, находясь в месте, которое можно было принять за край света. Только металлические перила отделяли их от зияющей бездны. Бороду мистера Карсона развевал сильный ветер. Пенн напряженно смотрел в сторону бездны. Внизу простирался огромный город, и его дальняя сторона словно растворялась в сером мареве. Джим никогда не представлял, что города бывают такими большими.

– Боже, – сказал он. – Где это?

– Нью-Йорк. Небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, – сказала миссис Карсон. – Я хотела, чтобы Рэдфорд и Пенн увидели остров Манхэттен. Все время, пока мы там были, они так и ходили с разинутыми ртами.

Джим посмотрел на миссис Карсон и отвел взгляд. Ему хотелось сказать ей о чем-то важном, но он не знал, о чем именно. Вдруг он почувствовал себя маленьким и пристыженным.

– А почему вы все здесь живете? – спросил он.

Миссис Карсон с минуту озадаченно смотрела на него.

– Потому что, – потом проговорила она, – это наш дом.

– Ох… – вздохнул Джим.

Он проследовал за ней к задней двери и далее, на заднее крытое крыльцо. Двор покато спускался к небольшому ручью. Лицом к ручью стояли три кресла-качалки, и в одном из них сидел Пенн. Почувствовав неловкость, Джим остановился на верхней ступеньке крыльца.

– Он в порядке? – спросил Джим.

Миссис Карсон наклонила голову набок, будто пожалела Джима.

– Думаю, все хорошо, – сказала она. – Почему ты не подойдешь и сам не посмотришь? Он тебя ждал.

Джим, с трудом переставляя ноги, спустился по ступенькам и пересек двор. Он был зол на весь мир, на дядей, который завезли его сюда, на маму, которая его сюда отпустила. Джим уж было подумал, не пойти ли ему к грузовику и не подождать ли там, пока дяди не вернутся, но ноги сами собой шли по спускающемуся к ручью двору. Пенн ведь был на вершине Эмпайр-стейт-билдинг, Пенн был в Индепенденс-холле! Джим не представлял, что может он сказать мальчику, который видел все то, что видел Пенн. И еще он не представлял, что может сказать мальчику, больному полиомиелитом. Когда Джим проходил мимо кресел-качалок, что-то внутри у него оборвалось, будто он прыгнул вниз с очень большой высоты.

– Привет, Пенн, – сказал он.

– Привет Джим, – ответил Пенн.

Двое мальчиков посмотрели друг на друга и улыбнулись, потом пожали друг другу руки, пожали неловко, будто взрослые заставили их это сделать. Джим, не успев себя остановить, невольно посмотрел на ноги Пенна. Пенн дважды похлопал себя ладонью по правой ноге.

– Вот эта, – сказал он. – Я не могу ей двигать.

– Ох, – вздохнул Джим. – Очень жаль.

Пенн пожал плечами.

– Да ничего, – сказал он. – Бывает намного хуже. – Он резко вытянул левую ногу вперед. – Вот эта – отличная.

– Поначалу там, в городе, говорили, что ты умрешь.

– Они и здесь так говорили.

– Думаешь, ты мог умереть?

– Да нет. Я и не помню.

Пальцем ноги Джим катал палочку, туда-обратно.

– Ты?..

– Может быть… – сказал Пенн.

– Действительно?

– Доктор из Уинстон-Салема сказал, что это может вернуться. Нельзя сказать наверняка.

– Ох.

– Хотя и к этому привыкаешь.

– А что ты чувствуешь?

– Иногда болит. Но по большей части все равно что спит.

Пенн снова похлопал себя по ноге и посмотрел на нее. Джим тоже смотрел на ногу.

– Ну ладно, – сказал Пенн.

– Ну ладно, – повторил Джим.

– Зачем ты принес свою бейсбольную перчатку? – спросил Пенн.

Джим посмотрел на перчатку так, будто она появилась здесь сама, без его ведома. Он пожал плечами и поспешно стянул ее с руки.

– Тебе хочется ее поносить?

Пенн закусил нижнюю губу и задумался.

– Если только на минутку… – проговорил он.

Пенн пощелкал перчаткой открывая и закрывая ее. Он поднес ее к лицу и понюхал. Загнал мяч в карман. Джим встал, отступил назад и вытянул руки. Пенн бросил ему мяч. Джим бросил его назад Пенну. Мяч отскочил от основания перчатки и упал на землю.

– Я подниму, – сказал Джим.

– Я пропустил мяч, – сказал Пенн. – Только и всего.

Не разговаривая, они несколько раз перебрасывали мяч. Больше Пенн не пропускал.

– Все нормально работает, кроме ноги, – сказал он и более мощным броском направил мяч Джиму.

– Помнишь тот день в Элисвилле? – спросил Джим.

Пенн поймал мяч и задержал его в руке. Он опустил глаза вниз и нахмурился.

– Не хочу об этом говорить, – сказал он.

– Раз Тай Кобб находился в поезде, я должен был дать тебе перчатку.

– Да все правильно, – ответил Пенн, не поднимая глаз. – Это твоя перчатка.

– Нет, я не должен быть таким эгоистом! – продолжал Джим. – Если б я себя тогда так не повел, Тай Кобб мог бы увидеть, как мы оба играем в бейсбол.

– Прекрати, Джим, – сказал Пенн.

– Ну я просто хочу извиниться.

Пенн наклонился вперед и закрыл лицо перчаткой. Он глубоко вздохнул, плечи его задрожали.

– Пенн! Что случилось?

– Он видел, как я упал! – причитал, закрывшись перчаткой, Пенн. – Тай Кобб видел, как я упал в грязь!

Джим подбежал и погладил Пенна по спине.

– Нет, не видел, – сказал он. – Тай Кобб не видел, как ты упал. Бьюсь об заклад, это вообще был не Тай Кобб, просто кто-то похожий на него. И даже если это был он сам, мало вероятно, что смотрел в окно.

Пенн оттолкнул руку Джима.

– Он там был! – возразил он. – И ты это знаешь!

Джим почувствовал, как жаркая волна поднимается от шеи к голове. Ему захотелось плакать. Лицо его сложилось в гримасу, но ничего не получилось. Он потер кулаками глаза, но они остались сухими.

– Я всего лишь хочу сказать, что ты лучше меня играешь в бейсбол, – сказал Джим. – Я должен был дать тебе тогда перчатку.

– Я же сказал тебе, что не хочу говорить об этом! Сколько раз я должен это повторять? Ты не слышишь? Совсем тупой?

Джим открыл было рот, чтобы сказать Пенну, что он никакой не тупой, но тут вспомнил, что у Пенна полиомиелит. Он оглянулся на дом, но задняя дверь оставалась закрытой. Джим сел на кресло-качалку рядом с Пенном и стал качаться. Он не мог припомнить ни одного человека в мире, на кого бы сейчас не злился.

Через некоторое время Пенн выпрямился и, тяжело дыша, облокотился на спинку кресла. Лицо его покрылось пятнами и покраснело. Он вытер глаза тыльной стороной правой руки.

– Я извиняюсь, – сказал он.

– За что? – удивился Джим.

– За то, что расплакался.

– Это нормально.

– Нет, ненормально. Я не ребенок.

– А я и не сказал, что ты ребенок.

– Все это потому, что я устал. Я никогда не плачу, если не устал по-настоящему.

– Я тоже устал, – сказал Джим. – Дорога была долгой. – Он демонстративно зевнул, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

– Давай просто немного отдохнем, – сказал Пенн. – А потом сможем еще поговорить.

– Хорошо.

Через несколько минут пальцы руки, которой Пенн бросал мяч, распрямились, мяч выпал и тяжело ударился о землю. Джим поднялся и пошел вниз к ручью. Его песчаное дно пестрело голубыми цветочками. Джим сорвал один лист и бросил его в поток. Тень от листа плыла над цветами как тень от облака. Обернувшись, он увидел за рододендронами на берегу ручья инвалидное кресло. Он рассматривал это кресло, как будто увидел зверя. Потом поспешно вернулся к креслам-качалкам и посмотрел на Пенна.