Текст книги "Мальчик Джим"

Автор книги: Тони Эрли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Но прошло после этого не так уж много времени, когда поезд подошел, но вел его другой машинист, не Маккинни. Тот машинист его подменял. Он сошел с поезда и сказал нам, что Элис заболела, что у нее коклюш или дифтерия, точно не помню, что именно. И все это время, пока Элис болела, все в городе ждали свистка паровоза, и, когда машинист на подмене подъезжал, люди бросали все свои дела и бежали к депо, чтобы узнать, как себя чувствует Элис. И день за днем он говорил нам, что состояние ее ухудшается и болезнь прогрессирует. Женщины города начали жарить цыплят, делать пирожки и отправляли их с машинистом на подмене.

И вот в один из дней мы услышали свисток поезда задолго до его приближения к городу, задолго до того, как он подошел к переезду. Это был беспрерывный свисток, и он становился все громче и громче и не прекращался. Тогда все побежали к дороге посмотреть, что стряслось. Помню, как и я бежал по улице, держась за мамину руку. В общем, поезд в тот день не остановился. Он проезжал через город так быстро, и свисток его был столь громким, что казалось, будто земля сотрясается. Никогда раньше я не видел, чтобы поезда так быстро ездили. И в тот миг, когда он проносился, мы увидели, что вел его Билл Маккинни. Он смотрел прямо перед собой, ни вправо, ни влево, и выражение лица его было ужасным. Вот так мы узнали, что Элис умерла.

Таким мы в последний раз увидели Билла Маккинни в наших местах. Ему было так больно видеть вывеску на нашем депо, что он вышел из поезда в Нью-Карпентере и отказался вести его обратно. Говорят, что Билл Маккинни весь обратный путь прошел пешком, по другой стороне реки, подальше от Элисвилла. Они с женой собрали чемоданы и уехали отсюда. Потом он устроился на работу и стал водить поезда в Оклахоме или где-то еще; так по крайней мере его родня говорила. И если Билл когда и проезжал через наши места, то я ни разу об этом не слышал.

Все чувствовали себя ужасно, и никто не знал, что делать. Поговаривали о том, чтобы вернуть старое название – Песчаное Дно или поменять на какое-нибудь другое, но это все-таки казалось неправильным. Все беспокоились о том, что же тогда будет чувствовать Билл Маккинни, если они поменяют название: переживали, что это несправедливо по отношения к Элис, а этого уж никто не хотел. И в то же самое время не менять название тоже казалось неправильным, потому что оно напоминало всем о том, что случилось. Поэтому никто ничего не делал, и табличка так и осталась на депо. А через некоторое время люди перестали об этом думать – так уж они устроены.

Но должен я тебе еще кое-что сказать, Джим. Это, конечно, происходит не каждый день, да и не каждую неделю… Но бывают дни, когда, заслышав свисток этого поезда, я вспоминаю, как смотрел на Элис в тот единственный раз. Помню и то ужасное выражение на лице Билла Маккинни. Сейчас мне сорок три года, а все это было тридцать семь – тридцать восемь лет назад, но порой перед моим мысленным взором так ясно возникают картины прошлого, словно события происходили вчера.

Джим лежал на спине на камне, прикрывая лицо рукой, якобы защищаясь от солнца.

– Ну вот, – сказал дядя Зино, похлопывая его по ноге, – все это было давным-давно.

Джим потер глаза тыльной стороной ладоней.

– Сколько лет было бы сейчас Элис, если б она не умерла? – спросил он.

– Не знаю… Сорок четыре, сорок пять… Не старая еще, немного старше меня.

– Как думаешь, ты бы на ней женился?

Дядя Зино в изумлении посмотрел на Джима.

– Что за вопросы ты задаешь? – проговорил он.

– Сам не знаю, – ответил Джим. – Просто мне захотелось узнать, женился бы ты на Элис, если бы она не умерла.

– Я же с ней никогда не встречался. А почему ты об этом подумал?

Джим пожал плечами.

– Просто каждый раз, когда ты рассказываешь эту историю, мне хочется, чтобы ты смог бы на ней жениться.

Дядя Зино посмотрел куда-то в сторону и улыбнулся.

– Знаешь что, Док, – сказал он, – только строго между нами. Мне бы этого тоже хотелось.

– А почему ни ты, ни дядя Корэн, ни дядя Эл не женились?

– Не знаю. Думаю, у нас было слишком много дел, когда подошло время жениться, или просто в округе девушек было немного – всем не досталось. Не успеешь все это понять, как ты уже в плену того, что делаешь, и тебе остается только продолжать начатое. Лучше об этом много не думать. Ну что, идем обратно?

Неожиданный гость

Когда Джим и дядя Зино вошли через боковую дверь, мальчик почувствовал: произошло что-то неприятное. Сначала он подумал, что они слишком долго задержались, но когда мама, нахмурив брови, посмотрела на дядю Зино и наклоном головы указала на дом дяди Эла, Джим понял: к ним это не имеет никакого отношения.

Джим с дядей Зино вышли на переднее крыльцо и обнаружили сидящего на ступеньках дядю Корэна, который чистил ногти перочинным ножичком. Дядя Корэн просвистел в нисходящих тонах – словно снаряды взорвались – и движением головы указал в сторону дяди Эла. Дядя Эл сидел на крыльце с Уайти Уайтсайдом. Дядя Эл и Уайти Уайтсайд посмотрели в их сторону и помахали им руками.

– Что происходит? – спросил Джим.

Создавалось впечатление, что все готовы были рассмеяться над шуткой, которую Джим никак не мог понять.

– Да просто Уайти Уайтсайд собирается пойти вместе с нами на праздник. Только и всего, – пояснил дядя Зино. – Как ты на это смотришь?

Джим не понял, какого ответа от него ждали. Он пожал плечами и посмотрел, как на вершине холма крутится колесо обозрения. Теперь ему совсем не казалось важным, что он сейчас не там. Но почему, Джим объяснить не мог.

– Раз так – пошевеливайтесь! – проговорил дядя Зино.

Наверх к школе Джим шел первым, таща корзину для фруктов с завтраком. При каждом его шаге корзина ударялась о ногу, словно барабан. Следом за ним, между дядей Корэном и дядей Зино шла мама, вцепившись в руки братьев. Замыкали группу шедшие на расстоянии около десяти ярдов дядя Эл и Уайти Уайтсайд. Под мышкой, словно малыша, дядя Эл нес бутыль с чаем.

– Хотелось бы мне знать, – сказала мама приглушенным голосом, – чья это была идея?

– Не понимаю, о чем это ты, – проговорил дядя Корэн.

– Все ты прекрасно понимаешь, Корэн Макбрайд.

– Тихо! – сказал дядя Зино.

Джим оглянулся через плечо и посмотрел на маму. Такого выражения лица он еще никогда у нее не видел. Она выглядела не то чтобы сумасшедшей, но и совсем нормальной тоже не казалась.

– Что-то у тебя шея свернулась набок, Док, – сказал дядя Зино.

– Да нет, сэр, – ответил Джим и устремился вперед, в гору. Красное здание школы выросло перед ними. Широкие двери распахнуты, школьный двор полон народу.

– Нечего делать из меня дурочку, – проговорила мама, – я не собираюсь во всем этом участвовать и унижаться на потеху публике.

– Ох, Сисси, – мягко сказал дядя Корэн, – это совсем не так!

Джим развернулся и, пятясь спиной к школе, посмотрел на сопровождавших. У дядей был мрачный вид. Уайти Уайтсайд казался испуганным. Глаза мамы увлажнились, она часто моргала. Теперь Джиму пришло в голову, что мама расстроена из-за того, что Уайти Уайтсайд идет вместе с ними на праздник. И, как только он задумался над тем, почему это присутствие Уайти Уайтсайда может так расстраивать маму, разные другие вопросы полезли ему в голову как скорые поезда, что прибывают к станции. И только в этих вопросах совсем не было слов, одни лишь пропуски, а затем следовали пустые места вместо ответов, которые должны были бы появиться. Все они пронеслись у него в голове, словно сгустки тумана, как вещи, которые он способен был увидеть, но ухватить которые не мог. В конце концов, огромный вопросище стал расти в его груди и, наполняясь воздухом, принимать форму. Он уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не знал еще в точности, что именно.

Однако перед тем, как он успел что-то сказать, дядя Зино посмотрел на него строгими глазами и указал свободной рукой в сторону школы.

– Лучше тебе развернуться и смотреть, куда ты идешь, Док, – заметил он.

– А вы двое – тихо! – сказал он маме и дяде Корэну. – У зайцев ушки на макушке!

– Мы с Джимом уже здесь побывали, – сказал Уайти Уайтсайд, когда они зашли в школьный двор. – Правда, Джим?

– Правда, Джим? – спросила мама, даже не взглянув на Уайти Уайтсайда.

– На его день рождения, – сказал Уайти. – Разве не так, Джим?

Когда Джим обернулся, чтобы ответить, никто, казалось, не обратил на него внимания. Уайти почувствовал себя неловко, он проглотил слюну. Дядя Зино взял у Джима корзину с обедом. Джим повел всех по ступенькам в здание школы, которое менее чем за месяц обрело уже запах мела и книг, который останется здесь навсегда. В холле было полно народа. Потолка в школе все еще не было, и многие рассматривали несущие балки, над которыми был второй этаж. Эти балки на виду у всех представляли неожиданное и несоответствующее всему остальному зрелище, как кости в поле. Широкие паровые трубы радиаторов проходили через эти балки прямыми рядами и неожиданно заворачивали резкими коленами. Черная проводка в фарфоровой изоляции сновала между трубами в ожидании того дня, когда сюда придет электричество. Арматура для освещения свисала с потолка, как множество незажженных лун. И над этими балками, трубами и проводкой передвигались туда-сюда едва различимые тени: это люди ходили по доскам пола верхнего этажа. В некоторых местах вбитые в пол гвозди, но не попавшие в свою балку злобно выглядывали через гнездо длинных досок.

Рассматривая с мамой и дядями все, что было наверху, Джим испытал чувство неловкости из-за отсутствия в его школе потолка. А ведь раньше его это никогда не смущало, он и не задумывался об этом, да и причин не было.

– Боже, – сказала мама, – надеюсь, они скоро это закончат!

– А по мне, и так все неплохо выглядит, – заметил дядя Корэн, устроивший целое представление из осмотра этажа.

– Мой класс вон там, – сказал Джим, указывая на блестящий коридор.

Мисс Нэнни, как всегда, сидела за столом в своей безупречной позе. Джим посмотрел на нее и подумал, уходит ли она когда-нибудь домой.

– Привет, Джим Гласс, – сказала она мрачно, поглядывая на него поверх очков с таким выражением, будто у них двоих был какой-то секрет, который она готова рассказать.

– Здравствуйте, мисс Нэнни, – сказал Джим, глядя себе под ноги.

Мама и дяди представились мисс Нэнни и обменядись рукопожатиями.

– А это кто? – спросила мисс Нэнни, взглянув на дядю Эла и Уайти Уайтсайда.

– Это Уайти Уайтсайд, – сказал дядя Зино, – друг семьи.

– Друг моих братьев, – вставила мама.

– Понимаю, – сказала мисс Нэнни.

– Я занимаюсь поставками для «Гавенор Фидз», – пояснил Уайти излишне громко.

Дядя Корэн взъерошил Джиму волосы.

– Мисс Нэнни, – сказал он, – расскажите нам вот об этом сорванце.

Раньше дядя Корэн никогда не трепал Джиму волосы. Мальчик скорчил гримасу.

– Джим Гласс, – проговорила мисс Нэнни и сделала драматическую паузу, – довольно хороший мальчик. Однако иногда у меня возникает большое желание надрать ему уши.

– И надирайте, если нужно, – заявил дядя Зино.

– Оба уха! – согласился дядя Эл.

– Как следует надирайте, – подтвердил дядя Корэн.

– Хотя, по большому счету, он достойный гражданин.

– Хороший гражданин – это очень важно, – сказал Уайти Уайтсайд. Но он тут же покраснел, извинился и вышел из класса.

– Так кто он такой? – переспросила мисс Нэнни.

– Наш друг, – ответил дядя Эл.

– Коммивояжер, – сказала мама.

– Мисс Нэнни, – проговорил дядя Зино. – Очень приятно было с вами познакомиться.

Озадаченная мисс Нэнни переводила взгляд с одного лица на другое, силясь понять, чего же она только что не смогла уловить. Она вскочила на ножки, как толстенькая птичка.

– О, как и мне, – сказала она. – И мне тоже, разумеется!

Вести с гор

После обеда на пикнике Джим катался на колесе обозрения пока не надоело, наслушался разговоров дядей с другими мужчинами о политике и погоде, об урожае и собаках. Он устал бегать за мальчишками, что младше его, убегать от тех, которые старше его. Джиму надоело притворяться, что он совсем не хочет показать себя в лучшем свете, когда девчонки смотрят в его сторону.

Оставив праздничное веселье за порогом, Джим по боковой лестнице поднялся в здание школы. Оно казалось прохладным, пустым и тихим. За школой низко опустившееся солнце оставляло отблески на блестящем полу. Тень Джима растянулась почти во всю длину коридора. Он зашел в класс мисс Нэнни и с удивлением обнаружил, что класс пуст. В конце концов, мисс Нэнни не живет же в школе. Он подошел к высоким открытым окнам и посмотрел с холма вниз на дома своих дядюшек, на лавку, на отель, где останавливается Уайти Уайтсайд. Он почувствовал, что всем доволен и хочет спать, стало немного грустно, но эта грусть не была неприятной. Хотелось вот так стоять и, ни о чем не думая, смотреть из окна, пока солнце такое теплое, ветерок мягкий и приятный, а небо такое синее.

Джим услышал шаги у двери и, обернувшись, увидел, что в класс вошел Пенн Карсон с отцом. Рэдфорд Карсон был значительно ниже ростом, чем его дяди, зато более мускулистым. На голове его блестела лысина, а густая черная борода доходила до середины груди. На нем красовались хрустящая белая рубашка и ярко-красный галстук. В руке он держал карнавальную фетровую шляпу. Если не считать бороды, то в остальном Рэдфорд Карсон не выглядел как человек с гор; скорее всего, его внешний вид соответствовал образу мужчины, составившему достойную пару миссионерше и школьной учительнице, маме Пенна.

– Папа, – сказал Пенн, – это Джим Гласс.

По тому, как он это сказал, Джим подумал, что они с отцом раньше о нем уже говорили.

Мистер Карсон прошел через класс уверенной, размашистой походкой. Его внимательно смотрящие на Джима глаза могли бы показаться суровыми, если бы не улыбка, которую Джим заметил и которая пряталась под свирепого вида бородой.

– Джим Гласс, – сказал он, – я знал вашего отца.

Сердце Джима забилось быстрее.

– Вы знали моего отца?

– Он был моим другом. Мы росли вместе. Вдвоем охотились, рыбачили, плавали, бегали по лесам, вместе проказничали.

Джим не заметил, как еще на шаг приблизился к мистеру Карсону. Все что мама и дяди рассказывали ему об отце повторялось так много раз, что с годами его образ становился менее живым. Так бывает с любимой рубашкой, которую долго носят, стирают, вывешивают сохнуть на солнце. Ее ткань, такая гладкая, мягкая и приятная, настолько выцветает, что становится лишь напоминанием о той расцветке, которую она когда-то имела.

– И твоего дедушку я тоже знаю, – продолжил мистер Карсон. – И если то, что я слышал о нем, правда, то ему недолго осталось жить на этой земле.

– Он болен? – спросил Джим.

– Как я понимаю, уже много лет, – подтвердил мистер Карсон. – Но он ведь уже чертовски стар. Если ему нет еще ста, так где-то очень близко к тому.

– Ох, – вздохнул Джим. Он не нашелся, что еще сказать.

В историях, которые мама рассказывала Джиму, дед всегда был злодеем. А теперь вдруг, непонятно почему, Джиму не захотелось, чтобы тот умирал.

– Упрямый он человек, Эймос Гласс, – сказал мистер Карсон. – Он всегда был очень жестким с твоим отцом, особенно когда вышел из тюрьмы и вернулся назад в горы. Да и с бабушкой он был суров. Люди считают, что она умерла из-за него, ведь жить с ним было невозможно. Думаю, говорят это не без оснований.

Джим кивнул, и опять стал меньше жалеть этого больного человека в горах, чем людей, которых хорошо знал по маминым рассказам: его отца, который был хорошим мальчиком, христианином, и маму его отца, прекрасную больную женщину, Аманду Джентайн Гласс. Знал он о тех временах, когда они ждали и молились в горах, а Эймос Гласс, выпущенный из федеральной тюрьмы, налетел на них как ураган.

– Джим Гласс, – снова заговорил мистер Карсон, не отводя глаз от Джима, – вы похожи на вашего отца.

– А каким был мой папа? – спросил Джим.

– Ваш отец был отличным парнем. Делал все как нужно и умел за себя постоять. Ему можно было доверять.

– Он хорошо играл в бейсбол?

– Он был хорошим игроком, но на игру у него особенно не было времени. Когда Эймос сидел в тюрьме, ему приходилось все время работать, чтобы они с матерью не умерли с голода. А когда Эймос вышел, он его никуда не отпускал – держал на привязи.

– Он ходил на рыбалку?

– Знаешь, уж чего-чего – а рыбачить Джим Гласс умел! И охотиться он был мастер. Бывали времена, когда им с матерью нечего было есть кроме того, что он поймает или подстрелит на охоте. И что он еще умел – так это стрелять! Таких стрелков я никогда не встречал.

– Расскажи ему про тот случай, когда вы с ним охотились на белок, – попросил Пенн.

Джим смотрел на Пенна и не мог поверить: Пенн знал истории про отца Джима, которые Джим никогда не слышал.

Мистер Карсон повесил шляпу на спинку стула и облокотился о подоконник. Он подергивал себя за бороду, будто потянув ее, открывал дверь, выпускавшую наружу его воспоминания.

– Как-то раз – это было после того, как старый Эймос вышел из тюрьмы и вернулся в горы, – мы с твоим папой пошли в лес охотиться на белок. И мы вышли как раз к тому месту, где у старика Эймоса был перегонный аппарат. Первое, чем занялся Эймос, когда вернулся из Атланты, – он опять взялся за старое: стал изготавливать спиртное. Твой отец и я, когда учуяли запах готовившегося сусла и поняли, куда мы попали, прокрались через лавровые заросли и посмотрев вниз, увидели старика Эймоса за работой. Его аппарат был внизу, в небольшом заливчике, и он как раз загружал очередную порцию. С минуту мы за ним наблюдали, и следующее, что я запомнил, это как твой папа сказал: «Смотри, что сейчас будет». Он принес винтовку (у нас обоих были винтовки 22-го калибра) и прицелился вниз, в заливчик. Я даже подумал, не хочет ли он застрелить Эймоса, и не могу сказать, что очень-то стал его в этом винить. Но он прицелился не в него, а в перегонный куб. Твой отец никогда спиртного в рот не брал и считал это грехом. Он старательно прицелился, нажал на курок и, ясное дело, прострелил дырку в перегонном кубе, и сусло стало вытекать на землю. Следующее, что я помню, это как старик Эймос схватился за свою винтовку – у него она была 30-го калибра – и открыл стрельбу по лавровым кустам, где мы прятались. И должен сказать тебе, сынок, мы мгновенно оттуда вылетели. Мы не боялись, что старик нас поймает – ему было тогда лет семьдесят пять или восемьдесят, но он, ясное дело, мог нас убить.

После того как мы выбрались оттуда и оказались в таком месте, где твой дед не мог нас поймать или убить, твой отец сказал: «Рэд, дай мне один патрон. Он будет мои пересчитывать». Я ответил: «Ты с ума сошел, Джим. Не будет он пересчитывать твои патроны!» Но Джим настаивал: «Я не сошел с ума. Старик будет пересчитывать все патроны, и, если окажется, что одного не хватает, он меня убьет». Так что я дал ему патрон, и он пошел домой. Именно так и получилось. В ту ночь Эймос взял свечу и поднялся наверх, на чердак, где спал Джим. Приставил пистолет ему под подбородок и сказал: «Парень, ну-ка дай мне твои патроны!» Все точно так, как Джим и предполагал. Эймос знал, что у Джима была новая коробка патронов и их там пятьдесят. Также он помнил о четырех белках, которых Джим принес домой, и был уверен, что сын, как хороший стрелок, не тратит попусту патроны. Эймос вытряхнул на кровать все патроны и пересчитал их. Все это время он держал пистолет у Джима под подбородком. И вот, когда он их все сосчитал, и их оказалось сорок шесть, как и должно было быть, только тогда старик Эймос взял свечу и пистолет и спустился вниз по лестнице. Больше никогда он об этом ничего не говорил.

Цвета победы

Со своего места в ряду с другими четвероклассниками Джиму было плохо видно хрустящую долларовую купюру, прикрепленную к вершине скользкого столба. Она достанется тому мальчику, который сможет залезть на такую высоту и ее забрать. Задача казалась практически невыполнимой по той причине, что столб был из тополя, у которого гладкая древесина и выделяется скользкий сок. Разраставшаяся толпа вплотную окружила место действия и радостно приветствовала каждого мальчика, который боролся за право получить деньги. Однако, несмотря на поддержку зевак, ни один из предпринимавших попытку младших мальчиков – учеников первого и второго классов, не смог подняться выше чем на фут или два от земли.

Джим хотел получить доллар. Но теперь его желание выиграть было совсем не таким, как прежде. Из головы у него не шел яркий рассказ мистера Карсона. Он видел Линз-Маунтин, возвышающуюся в синеве над толпой, знал, что Эймос Гласс все еще живет на этой горе. Этот простой факт придавал рассказу мистера Карсона непосредственность мечты, которая на какой-то момент сошла при всей ее странности в просыпающийся мир. Джим подумал: «Мой отец не боялся» и еще: «Мой отец перехитрил Эймоса Гласса». И по той причине, что Эймос Гласс все еще жил в том месте, которое Джим мог видеть, ему легко было представить отца где-то там, поблизости, который бродит по лесам, охотясь на белок, или ловит рыбу в прозрачной речушке. Такие мысли вызывали в нем острое чувство, вплоть до дрожи в коленях. Он думал о том, смог бы его отец, посмотрев вниз с горных склонов, увидеть Элисвилл, и красную школу на вершине холма, толпу людей, собравшихся в школьном дворе, и мальчишек, ожидающих своей очереди залезть на скользский столб, а также одного мальчика, который, не отрываясь, смотрит в сторону гор и больше всего на свете хочет увидеть своего отца.

Пенн, стоявший в очереди перед Джимом, обернулся назад.

– Думаю, доллар должен достать один из нас, – сказал он. – Мы – первые из старших ребят.

– Похоже, что так, – ответил Джим. – А ты когда-нибудь видел моего дедушку?

Пенн кивнул.

– Он обычно сидел на крыльце. Раньше, до того как заболел.

– Как он выглядит?

Пенн пожал плечами.

– Старый совсем.

– А ты его много раз видел?

– Несколько раз. Его дом совсем недалеко от нашего.

– Так ты видел его дом?

– Да.

Для Джима дом Эймоса Гласса был историческим местом, совсем как в прошлом веке Форт-Самтер в Южной Каролине или Геттисберг в Пенсильвании.

– Там вырос мой отец, – сказал Джим. – Он там жил, пока не переехал сюда.

– Я знаю.

Пенн снова повернулся к скользкому столбу, его очередь почти подошла, но потом снова обернулся к Джиму.

– Удачи тебе, как говорится.

– И тебе тоже, – отозвался Джим.

Когда подошла очередь Пенна, он сначала разбежался и потом запрыгнул на столб – такая тактика позволила ему сразу оказаться на определенной высоте. Никто из мальчиков до него так не делал. Однако он сразу начал соскальзывать вниз. Пенн изо всех сил обхватил столб руками и вжимался в него твердыми краями подошв. Продолжая соскальзывать вниз, он скрежетал зубами и разъяренно набрасывался на столб. Быстрыми движениями мальчик поочередно отталкивался ногами и подтягивался руками, затем снова отталкивался и подтягивался до тех пор, пока – и все это заметили – он остановил спуск и через несколько драгоценных секунд начал дюйм за дюймом подниматься вверх. Толпа одобряюще закричала.

Поверх рева толпы Джим расслышал крик мистера Карсона:

– Давай, Пенн! Давай!

Пенн покорил высоту, до которой он добирался в прыжке на столб, а потом, пиная и толкая его, поднялся немного выше. Но затем его руки, обретя сцепление со столбом на долю секунды, вновь заскользили вниз. Лицо Пенна постепенно багровело, и на нем появилось яростное, почти пугающее выражение. Джиму показалось, что Пенн просто-напросто решил не спускаться на землю, пока не завладеет долларом.

Однако через некоторое время, несмотря на упорство Пенна, энергия его стала иссякать и движения замедлились. Он потерял частичку набранной высоты, удвоил усилия, вернул упущенное, но потом потерял еще больше. Но даже когда мальчик соскальзывал все ниже и ниже, яростное выражение лица его не менялось. Джим видел, что Пенн сдаваться не собирается. И все равно, хоть он и подтянул колени почти до груди, ступни его, в конце концов, были уже почти в нескольких дюймах от земли. И даже тогда, из последних сил, Пенн продолжал сражаться со скользким шестом. Джим почувствовал, что он переживает за своего соперника.

Когда ноги Пенна коснулись земли, он упал на спину и лежал какое-то время с закрытыми глазами. Волосы его были влажны от пота, частые, прерывистые вздохи вырывались из груди. Руки с внутренней стороны были красными и разодранными, комбинезон спереди – блестящим и липким от древесного сока. Мистер Карсон вышел из толпы и помог Пенну встать на ноги. Когда он уводил Пенна, толпа с уважением аплодировала.

– Хорошая попытка, Пенн, – сказал Джим, когда Пенн проходил мимо.

Пенн кивнул, но не поднял глаз.

Толпа на минуту затихла, но когда дядя Корэн проревел: «Сделай это, Джим!» – все стали выкрикивать его имя.

Джим посмотрел на деревянный столб, который вдруг показался ему высоким и неприступным, словно бобовый стебель из сказки про Джека. Он почувствовал, как похолодело у него в груди, как затрепетало сердце, словно замерзшая на веревке рубашонка, продуваемая насквозь зимним ветром. Джим вдруг понял, что не сможет залезть на столб, но не знал, как отказаться от попытки. Он услышал голос дяди Зино отдельно от всего остального шума, услышал, как тот подбадривал его: «Давай, Док! Ты это сделаешь!» Джим почувствовал слабость и головокружение, но ноги его сами пошли к столбу, не считаясь с его желаниями. Внезапно то, что удерживало его, оборвалось где-то в груди, и он резко побежал вперед, будто собираясь прыгнуть с сеновала или с высокой скалы в реку.

Он запрыгнул на столб так же, как и Пенн до него, посадив синяки на голени, и с трудом перевел дух. Мальчик сразу же почувствовал, что скользит вниз. Обхватив столб как можно крепче обеими руками, он впился в него ногами и стал отталкиваться каблуками ботинок. Джим ощутил, что перестал соскальзывать. Он распределил вес на обе ноги и оттолкнулся. Мальчик с удивлением обнаружил, что может подняться на высоту своего роста, пока ноги не соскользнули. Крепко прижавшись к столбу грудью, Джим подтянул вверх ноги. Когда он оттолкнулся ногами, то опять поднялся по столбу вверх. Тот все еще был скользким, и лезть по нему было непросто, но внезапно Джим понял, что он может это сделать.

Таким образом Джим скоро преодолел высоту, до которой добрался Пенн, и продолжил движение вверх. Выше этого места столб был более скользким, но он стал тоньше, что позволяло Джиму обхватить его ногами, а это препятствовало соскальзыванию вниз. Из-за того что столб был скользкий, ему с каждым толчком удавалось продвигаться только на несколько дюймов, но все-таки он продвигался вперед. Джим посмотрел вверх и увидел, что доллар становится все ближе и ближе. Взглянув вниз, он обнаружил, что земля от него на удивительно большом расстоянии. Сердце его готово было вырваться из груди: мальчик понял, что победил.

И вот наконец он добрался до вершины и осторожным движением, достав доллар из крепления, приложил его к столбу. Потом засунул банкноту в карман комбинезона. Зацепившись рукой за вершину столба, мальчик посмотрел вниз на толпу, стараясь разглядеть маму или дядей. Крики донесли до Джима его имя, но, оглядывая лица кричавших, он не находил ни одного из знакомых. Позднее дядя Зино скажет ему, что он был похож на опоссума, улыбающегося им с ветки дерева. И как потом, намного позже, Джим заметит, что добрую половину людей, собравшихся с округи, он воспринимал как единое целое.

Единственный человек, которого разглядел Джим с вершины столба, был Пенн. И, к своему удивлению, он отметил, что Пенн улыбался и хлопал в ладоши, будто был рад, что Джим, а не он сам, добрался до вершины столба и выиграл приз. Пенн помахал Джиму, и в ту же секунду у Джима появилось неприятное чувство из-за того, что он выиграл деньги. Мальчик соскользнул с шеста вниз, где его ждали мама и дяди. Последние так сильно похлопывали его по спине, что она едва не разболелась.

– О, Джим, – сказала мама, – твой отец тобой бы очень гордился.

Дядя Эл подхватил его в охапку и посадил себе на плечо. Куда бы он ни посмотрел, люди везде улыбались ему и хлопали в ладоши. Он чувствовал себя как король, которому аплодирует весь мир. Он проверил карман, чтобы убедиться, что доллар там.

Джим возвращался домой, спускаясь с холма и держа доллар над головой двумя руками, так чтобы мама и дяди лучше его видели.

– Гордишься собой, мальчик? Есть такое дело? – спросил дядя Корэн.

Джим запел:

– А у меня доллар! У меня – доллар!

– Ну и будет, Док, – дяди не любили хвастаться.

А Джим все пел и пел:

– Я победил Пенна Карсона! Я победил Пенна Карсона!

– Джим, – предупреждающе проговорила мама.

– Да, это так! Я победил эту деревенщину!

– Джим! – воскликнула мама.

И она, и дяди остановились и грустно посмотрели на Джима. Дядя Зино опустился на одно колено и подозвал Джима:

– Иди-ка сюда, Док.

Джим опустил руку и засунул доллар назад в карман. Когда он приблизился к дяде Зино, тот схватил его за плечо и посмотрел ему в глаза.

– Ну хорошо, – сказал дядя Зино. – Ты победил Пенна Карсона. А знаешь ли ты – почему?

Джим покачал головой.

– Ты победил, потому что большую часть скользкого сока он собрал на свой комбинезон. И по этой причине столб у тебя был уже не такой скользкий. Ты выиграл, потому что он тебе помог.

– Никто ничего не добивается один, сам по себе, – добавил дядя Эл.

– Это правда, – согласился дядя Корэн.

– Подумай, где бы мы с тобой были сейчас, если бы не дяди, – сказала мама. – У тебя бы ничего не было в этом мире.

– Ты понимаешь? – спросил дядя Зино.

Джим кивнул.

Дядя Зино развернул его и слегка похлопал по заду.

– А теперь идем домой.

И, когда Джим снова двинулся с холма к дому, ему отчасти стало стыдно за прежнее хвастовство и за злорадство по отношению к Пенну, которому, как он сам себе сейчас признался, завидовал. Но, с другой стороны, впечатление о том, что он победил, Пенна было слишком свежим. Каждый раз вспоминая, как он смотрел вниз со столба, а толпа выкрикивала его имя, мальчик заново чувствовал, как кровь быстрее течет в венах при одной мысли о своем триумфе. И, пока он спускался с холма, эти два разных Джима спорили между собой. Один из них хотел быть мальчиком, поведение которого бы одобряли дяди, а другой беззвучно напевал про себя: «У меня – доллар! У меня – доллар!»