Текст книги "Мальчик Джим"

Автор книги: Тони Эрли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Дрозды

Дрозды появляются с северо-запада огромным, стремительным, сверкающим потоком. Когда птицы, летящие в начале стаи, начинают в крючковатом изгибе садиться на орешник в конце поля, конец стаи – так кажется отсюда – еще только переваливает за темный хребет горы. Никогда раньше Сисси не видела ничего подобного. Обратив лицо к небу, она не отрываясь всматривается в сумерки до тех пор, пока последняя птица не пролетает над головой.

Прилетевшая стая преображает дерево, словно лето в полном разгаре – только вместо листьев на ветвях выросли птицы. Она вдруг осознает, что именно этого, такой вот полной картины дерева, ей всегда не хватало, и благодарит за эту иллюзию. День этот не теплый – не прохладный, не осенний – не зимний, для полноты ее ощущения в природе чего-то недостает. Сисси кажется, что поднятый перелетными птицами гомон – это единственный звук, который она слышит сегодня весь день.

Мальчик подбегает и, переведя дух, останавливается подле нее.

– Мам, как ты думаешь, сколько здесь птиц? – спрашивает он.

– Не знаю. Сотни… Тысячи. Очень много. Даже не знаю сколько.

Она видит, как он начинает считать, потом прекращает, поняв безнадежность затеи.

– Если б дядя Зино выстрелил из ружья, как думаешь, скольких бы он подстрелил?

Сисси смотрит вниз на мальчика, потом вверх, на дерево. Оно трепещет в уходящем свете сумерек.

– Джимми, – говорит она, – почему ты задаешь мне такие вопросы? И почему тебе захотелось, чтобы Зино стрелял в птиц?

– Могу поспорить, он сотню может подстрелить, – заявляет мальчик. – А может, и две.

У Сисси на глазах наворачиваются слезы. Она не знает, слышит ли ее мальчик и произнесла ли эти слова вслух. Сисси моргает, чтобы видеть все яснее.

– Что случилось, мама? – спрашивает мальчик.

Сисси отстраняет его, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Развязывает и снимает фартук. Убирает за уши волосы. Делает несколько нерешительных шагов в сторону дерева, потом пускается бегом. Одной рукой она подхватывает юбку и заправляет ее наверх – так удобнее бежать. Удивительно, думает она, как хорошо бежать!

Мальчик семенит рядом, глаза его широко открыты. Никогда раньше он не видел, чтобы мама бегала. За всю его жизнь она ни разу не пробежала и шагу.

– Мама! – говорит он. – Мама, ты куда?

Сисси начинает махать фартуком над головой.

– Кыш! – кричит она. – Улетайте! Прочь!

Когда она оказывается в тридцати ярдах от дерева, стая поднимается как единое целое с резким, пронзительным звуком, словно разрывая воздух. Стая удаляется от дерева, как единое целое, с единой волей. Она распласталась, распростерлась, и, словно ветер, летит над полем, и, как вода, стремится в низину.

Сисси пробегает еще несколько шагов, продолжая махать фартуком, потом замедляет бег и останавливается. Сердце бешено колотится в груди, горячее дыхание обжигает горло. Она смотрит на искривленные ветки орешника, на опустевшее небо. Слышит, как кричат птицы, пролетая вдоль реки над темным лесом. В их крике зло, негодование, обвинение. Утром их уже не будет. Она разворачивается и смотрит вниз, на мальчика. Джим отходит на шаг. Она делает шаг к нему, но он опять отступает. Она показывает на дерево.

– Ну вот, мистер Гласс, – говорит она. – Теперь наступила зима.

Книга IV. Холодные ночи

12 декабря 1934 года

Уважаемый мистер Уайтсайд.

Мои братья объяснили мне, что, отказываясь от повторного брака, я каким-то образом лишаю Джима дружеского общения с мужчиной, столь необходимого для формирования характера мальчика. Я в недоумении. Хотелось бы мне знать, мистер Уайтсайд, как это мой сын может страдать от недостатка дружеского общения и любви со стороны мужчин, когда каждый из моих братьев с радостью готов отдать свою жизнь ради него? Непонятно, что именно могут дать мальчику, оставшемуся без отца, четверо мужчин, а трое – не смогут? И, выйди я замуж за человека, который хочет забрать меня и Джима из нашего дома, разлучить его с любимыми дядями, разве не будет мой сын страдать оттого, что место, занимаемое тремя, будет занято лишь одним человеком? И если уж Джиму так неизмеримо поможет увеличение числа любящих его мужчин, то не будет ли он в равной степени и обделен из-за потерь?

И все же, несмотря на мои протесты, братья сказали мне, что вы желаете официально поговорить со мной и сделать мне предложение. (Что меня чрезвычайно удивляет: разве можно считать, мистер Уайтсайд, что мы с вами действительно знаем друг друга. Я знакома с вами как с человеком, ведущим дело с моими братьями, – и не более того. Да и я для вас всего лишь одна из женщин, вдова. Вы видели меня только сидящей на крыльце или идущей в церковь с сыном и братьями.) Вам, должно быть, приятно, мистер Уайтсайд, что мои братья выбрали вас и поддерживают, так как они замечательные, честные, добрые христиане и порядочные люди. Я уверена, во всем, что бы они ни делали, ни говорили, ни предлагали, они прежде всего пекутся о моих интересах и интересах моего сына. И это единственная причина, заставившая меня написать вам сегодня. Мои братья сказали мне, что это в моих интересах и, что особенно важно, в интересах моего сына Джима. Должно быть, вы понимаете, что я живу только ради него, он проходит через мою тихую жизнь по следам своего отца, который умер всего десять лет назад, и Джим приносит мне радость. По той только причине, что мои братья (которых я люблю и почитаю) полагают, что, если я не встречусь с вами и не выслушаю того, что вы мне скажете, то это будет в ущерб Джиму. Поэтому я выслушаю все, что вы желаете мне сказать.

Но должна предупредить вас, мистер Уайтсайд, я не могу представить себе, что вы можете сказать такого, что изменило бы мое мнение. Не думаю, что вы поймете то, что собираюсь сказать я, но я – замужняя женщина, и это простая истина, с которой я проживаю каждый день. (Прочитав это, вы уже, вероятно, считаете, что я не в своем уме?) Выходя замуж за Джима Гласса, я не допускала вероятности, что выйду замуж за кого-нибудь еще. Поверьте мне, мистер Уайтсайд, никто лучше меня не понимает, что мой муж мертв. Он умер в поле, когда на солнце обрабатывал хлопок, ровно за неделю до того, как родился Джим. И это неоспоримые факты моей жизни. Но так уж получилось, мистер Уайтсайд, хотя муж мой и мертв, я ощущаю себя замужней женщиной. Так как могу я выйти замуж за другого?

И все же мои браться, несмотря на то что понимают мое состояние, вас поддерживают. Они умные, добрые люди, работают во славу божию, хотя и не заявляют об этом во всеуслышание. (А я, не прекращая, молюсь за них и в глубине души считаю, что это так!) По этой причине я встречусь с вами. Встречусь один раз и выслушаю, что вы мне скажете. Пусть это не вселяет в вас надежду, мистер Уайтсайд. Я делаю это только потому, что мои братья считают: я должна это сделать, так будет лучше для Джима, за которого я благодарю господа каждый божий день. Итак, я встречусь с вами. В следующий раз, когда ваши дела коммивояжера приведут вас в наши края, сообщите одному из моих братьев, и он все устроит, ибо это их идея и ответственность лежит на них. Мое дело – только выполнить их просьбу.

При этом остаюсь с лучшими намерениями,

искренне ваша,

Элизабет Макбрайт Гласс

Сочельник

Джим проснулся от испуга, когда кто-то жесткой рукой зажал ему рот. Над ним склонилась темная фигура. «Док, не бойся!» – прошептала фигура.

Это был дядя Зино. Джим почувствовал, как разросшийся было в груди испуг съеживается, становясь все меньше и меньше.

– Обещаешь вести себя тихо?

Джим кивнул.

– Обещаешь не проронить ни слова, пока мы не выйдем из дома?

Джим снова кивнул.

– Хорошо, – прошептал дядя Зино и убрал руку. – Одевайся, пойдем в одно место.

Стоило Джиму отбросить одеяла, как его схватил в свои объятия холод неотапливаемой комнаты, моментально поглотивший все оставшееся от одеял тепло. Он поспешно надел носки, рубашку, комбинезон, а затем и ботинки.

Джим даже не думал, куда они пойдут. Он только недоумевал, как это странно идти куда бы то ни было посреди ночи в канун Рождества. Мальчик просто был возбужден. За ним пришел дядя Зино – так какое имеет значение, куда они пойдут!

Когда Джим застегнул куртку, дядя Зино указал на окно, которое, как Джим только сейчас заметил, было широко распахнуто. Обойдя кровать, он подошел к окну и выглянул наружу. Из двора снизу на него смотрели дядя Корэн и дядя Эл.

– Мы ждем Джима Гласса, – прошептал дядя Корэн.

– Я – Джим Гласс, – так же шепотом ответил Джим.

– Ну тогда, – отозвался дядя Корэн, – тебе лучше выпрыгнуть из окна.

Джим перебросил ноги через подоконник и, оттолкнувшись, спрыгнул прямо в руки дяди Корэна. Дядя Корэн отступил назад и свалился на спину, не выпуская Джима из рук. Смутившись, Джим поднялся на ноги. Дядя Эл, прикрыв рот рукой, указал ему на дядю Корэна. Тот, лежа на земле, трясся от беззвучного смеха.

– Тихо вы! – предупредил дядя Зино из окна. – Черт побери! Вы так можете Сисси разбудить!

Дядя Зино высунул из окна сначала одну длинную ногу, затем другую и повис на руках, держась за подоконник. Через плечо он посмотрел вниз, стараясь увидеть, где земля. В конце концов он отпустил руки и шумно приземлился во дворе.

– А я вижу звезду! – сказал дядя Корэн с земли, указывая вверх.

Джим посмотрел наверх, но увидел тысячи звезд. Как яркая пыль, полоса Млечного пути высвечивалась на небе. Было непонятно, о какой звезде говорит дядя Корэн.

– О, маленькая звездочка Вифлеема, – мягко запел дядя Корэн.

– Городок, – прошептал дядя Эл.

– О, маленький городок Вифлеем, – спел тогда дядя Корэн.

Дядя Зино и дядя Эл схватили дядю Корэна за руки и поставили на ноги.

– Хочешь, чтобы с нас со всех заживо кожу содрали! – заявил дядя Зино.

Все дяди стояли и улыбались Джиму.

– Что это с вами со всеми стряслось? – спросил Джим.

Дядя Корэн посмотрел обиженно:

– Сегодня Рождество! – проговорил он.

– У нас для тебя сюрприз, – добавил дядя Зино.

– Да! – подтвердил дядя Эл. – Сюрприз.

Дяди повели Джима за дом и дальше – на шоссе. Посреди дороги они остановились и развернулись лицом к своим домам.

Джим нервно посматривал на дорогу – то в одном, то в другом направлении.

– Мы на дороге, – сказал он.

– Но никто не едет, – ответил дядя Зино. – Сейчас самая середина ночи.

– И над глубоким сном без сновидений, безмолвные звезды светят… – пропел дядя Корэн.

– Ты поешь на полтона ниже, – заметил дядя Эл. Он гордился своим слухом.

– Нет! – возразил дядя Корэн. – Это ты слышишь на полтона выше.

– Вы что, пьяные? – спросил Джим.

– Почему это? – возразил дядя Зино. – Никакие не пьяные. Что мы, мальчишки, что ли?

– Мы не пьяные – подтвердил дядя Эл.

– И рядом не стояли, – откликнулся дядя Корэн.

– Так почему ж тогда вы так странно себя ведете?

– Мы не странно себя ведем, – ответил дядя Корэн. – Это ты смотришь на нас странно.

– Мы просто хотим тебе кое-что показать, – сказал дядя Зино.

– Посреди дороги? – опять удивился Джим.

– А чем тебе это место не нравится – оно не хуже других, – заметил дядя Эл.

Джим посмотрел на дорогу в одну сторону, потом в другую. Потом посмотрел на школу на холме. Он посмотрел на темные дома своих дядей, на лавку, на депо и на отель. Ничего особенного. Все погружено в темноту, в спокойствие, все холодное и залито звездным светом.

– Так что же именно? – спросил Джим. – Что именно вы хотите, чтобы я увидел?

– Ты это увидишь через одну минуту, – ответил дядя Зино. – Подожди!

Дядя Эл простер в темноту обе руки.

– Да будет свет! – проговорил он.

– Элли! – одернул его дядя Зино.

Дядя Эл снова вытянул руки в темноту ночи:

– Да будет свет! – еще громче сказал он.

– Не богохульствуй, – сказал дядя Зино.

– Какое же это богохульство?

– Потому что только бог может говорить: «Да будет свет!» – и к тому же сейчас Сочельник.

– Я знаю, что сегодня за день, – сказал дядя Эл. – И должен же быть один день в году, когда я могу сказать, что это за день! И я хочу говорить это без чьих-либо указок, будто бы мне не должно этого говорить.

– Иисус родился сегодня вечером или ночью? – спросил дядя Корэн.

– Сегодня вечером, – ответил дядя Зино.

Дядя Корэн почесал затылок.

– Тогда Рождество должно быть сегодня, а не завтра.

– Что? – возмутился дядя Зино.

– Сам подумай, – ответил дядя Корэн. – Если Иисус родился сегодня до полуночи, то это значит, что весь сегодняшний день – Рождество, а вчерашний день – канун Рождества или Сочельник. Но, если он родился после полуночи, тогда Рождество завтра, как оно и предполагается, а сейчас – Сочельник.

– Не понимаю, о чем это вы толкуете! – сказал дядя Зино. – Как Сочельник мог быть вчера, если он сегодня? Каждый знает, когда наступает Сочельник.

– Ну ты даешь, Зи! – возмутился дядя Корэн. – Ты и вовсе меня не слушаешь! Спорим, Джим меня понял! Джим, правда ведь, ты понял, о чем я говорю?

– Нет, сэр, – признался Джим.

– Значит, и ты меня не слушал.

Это замечание обидело Джима.

– Мне вообще холодно, – заявил он.

– Да будет свет! – проговорил дядя Эл.

В этот самый момент, за много миль отсюда, в Карпентере человек посмотрел на часы и включил систему. Электричество побежало по проводам прямо в Элисвилл.

И в домах дядей загорелись огни.

У Джима замерло сердце. Он подумал было, что дома охватило пламя, и непроизвольно отшатнулся. Он открыл от удивления рот.

Дядя Корэн издал долгий, низкий свист.

– Сделай что-нибудь еще, Элли, – попросил он.

Дядя Эл разглядывал собственные руки.

– Нет, уж лучше не надо, – отозвался он.

– Смотрите! – сказал Джим, как только к нему вернулась способность разговаривать.

– Благодарим тебя за чудеса, – сказал дядя Зино.

Все трое опустили глаза.

– Таких больших домов я еще никогда не видел! – проговорил дядя Корэн. – Я никогда и не думал, что живу в таком большом доме.

Дома дядей и вправду выглядели величественно. От одного их вида Джима охватил трепет. Каждое из окон пылало слепящим желтым светом, одно только мамино окно осталось темным.

– Почему же мы маму не разбудили? – спросил Джим.

– Твоей маме нужно отдохнуть, Док, – ответил дядя Зино.

– Ей в любом случае не понравилось бы здесь, на холоде, – заметил дядя Эл. – Она бы нас всех отправила домой.

– Ох, – вздохнул Джим.

– Посмотри! – сказал дядя Корэн. – Посмотри вот туда!

Свет превратил новую школу на вершине холма в светящийся замок. Земля вокруг него тоже была залита светом.

Джим с дядями поднялся на холм. Из-за яркого света, струящегося из пустой школы, здание ее казалось больше по размеру и значительнее, чем днем. Джим инстинктивно протянул руку и зацепился пальцами за петлю для молотка на комбинезоне дяди Зино.

Войдя в школьный двор, они подошли ближе к зданию и остановились на расстоянии вытянутой руки. Дядя Зино вытащил из кармана свои часы и внимательно на них посмотрел.

– Вы только посмотрите, – сказал он. – Сейчас десять минут первого ночи, а мне видно на часах, сколько времени.

Дядя Корэн, дядя Эл и Джим склонились над часами дяди Зино и смотрели на них.

– Да вот, и я вижу: десять минут первого, согласился дядя Корэн.

Джим поднялся по лестнице и посмотрел вниз на Элисвилл, будто он принц, а город – его королевство. Вскоре его, как и положено принцу, охватила тревога. Яркость нескольких горящих в Элисвилле огней только подчеркивала тьму, все еще окружавшую город. Огни домов дядей очертили вокруг себя зыбкие границы. А за этими границами расползлась темнота, которая вдруг показалась ему столь же сильной, как сам бог. Раньше Джим никогда не замечал темноту. Он чувствовал, что оказался у черты, но ему не хотелось знать, что там, за этой чертой. Джим спрыгнул со ступенек, чтобы быть ближе к дядям.

На плечо Джима легла тяжелая рука дяди Зино.

– Теперь дом кажется совсем другим. Скажи, Док? – сказал он.

Джим заставлял себя улыбаться, продолжал смотреть широко открытыми глазами. Он не хотел разочаровывать дядей.

– Да сэр, – сказал он. – Конечно.

По дороге домой дяди уже не казались такими веселыми. Пока они спускались с холма, никто не разговаривал. Внезапно ночь стала казаться холоднее, чем была. Джиму чудилось, что они идут в какой-то странный город – совсем непохожий на тот, который он всегда знал. В таком городе и мальчик должен был жить другой – более умный, сильный и смелый, чем такой, каким представлял себя сам Джим. Он не знал, как ему теперь жить в таком месте. Мир изменился в один миг, а он оставался все таким же. Он посмотрел в мамино темное окно и содрогнулся. Посмотрев на звезды, он уже не нашел их такими яркими, как раньше.

26 декабря

Дорогой мой супруг, самый дорогой мне человек!

Если ты смотришь сейчас на меня (и я в это верю последние десять лет, и если б не эта вера, я не смогла бы каждое утро подниматься и жить без тебя), то что же должен ты обо мне сейчас подумать? Если ты смотришь сейчас на меня с твоей высоты, то знаешь все мои мысли и что у меня на сердце, и, конечно, знаешь, что я согласилась встретиться с другим мужчиной и рассмотреть его предложение. Не разбилось ли от этого сердце твое и не отвернулся ли ты от меня? Или ты действительно полагаешь (это я без конца слышу от многих и многих людей, так что мне уже тошно от того), что мне нужно выйти замуж за другого человека? Действительно ли тебе будет приятно, как все здесь твердят, если я «устрою свою жизнь»? Неужели такое возможно, что ты будешь смотреть на меня с небес и видеть, как я разговариваю с другим мужчиной, как женщина с мужчиной, и не будешь при этом испытывать боли?

Мои братья говорят, что то, что я не выхожу вновь замуж и не даю Джиму нового отца, приносит ему вред. И мне невыносима мысль о том, что я приношу вред Джиму. Точно так же, как и не могу я оставаться с мыслью, что снова и снова причиняю боль тебе. По этой причине я разрываюсь на части и не знаю, что мне делать. Если я снова не выйду замуж, то сделаю плохо твоему сыну; если же я выйду замуж, то будет плохо тебе. Мои братья не понимают одного: хоть ты и умер, сердце мое знает, что это не имеет значения, что мы продолжаем быть мужем и женой, что твоя смерть разлучила нас совсем ненадолго. Я сказала себе, что ты ушел, чтобы подготовить нам дом в другом, лучшем, чем это, месте, и ты пошлешь за мной, когда все будет готово. Я поклялась себе, что именно так проживу свою жизнь, что буду верной тебе и буду твоей женой до того самого времени, пока мы не соединимся вновь. Такова была моя тайная клятва. А сейчас я предаю эту клятву. Не становлюсь ли я самой вероломной из женщин? Разве не сказал нам Иисус, что сам помысел греховный – это уже грех? Сможешь ли ты простить меня за то, что я уже сделала?

Я знаю, что господь оставил меня на этой земле с одним намерением: я должна вырастить нашего сына таким, каким бы ты хотел его видеть, и что все это было ненапрасно. Но что же мне делать, когда мои братья говорят мне, что божья воля иная, а не такая, каковой я ее себе представляю? Неужели господь говорит с ними, а со мной – нет? Или сердце подсказывает мне неправильно? Настаивая на том, чтобы я поговорила с этим человеком, мои братья принуждают меня к таким действиям, которые я считаю неприемлемыми. Мне хочется прокричать им в лицо: Я ЗАМУЖНЯЯ ЖЕНЩИНА! Неужели они не могут отнестись к этому с уважением? Разве не могу я считать, что замужем за тобой, даже если ты мертв? Разве это не священное право?

Я даже не знаю, что делать…

Старый дом

После ужина мама сказала Джиму, что он может пойти посидеть с дядями в лавке. Джим тут же выскочил из-за стола. Лавка была тем местом, где дяди проводили время по вечерам, когда хотели побыть одни. Как правило, они не разрешали Джиму ходить туда с ними.

Снег ярко блестел при свете луны. Джим смотрел, как его тонкая тень скользила впереди, пока он шел, похрустывая, по Депот-стрит. Снег лежал на земле уже почти неделю. Он подмерз, был в ямках и в грязи в тех местах, где по нему ходили или ездили, но под лунным светом казался только что выпавшим. Дяди говорили, что, если снег остается дольше нескольких дней, значит, он поджидает приятеля. И Джим надеялся, что скоро опять пойдет снег. От быстрого дыхания грудь приятно разогрелась. Проходя через облачка, созданные его дыханием, он пробовал ощутить на лице их тепло.

Около лавки Джим присел на корточки и прокрался к окну. Он миновал белый квадрат, который свет из окна нарисовал на снегу. Медленно поднявшись, заглянул внутрь. Дядя Зино и дядя Корэн склонились над шашками. Дядя Эл стоял над ними и с хмурым видом изучал доску. Никто не сдвинулся с места, все молчали. Джим решил, что ему лучше побыть на улице.

Он направился к отелю, раздумывая, не бросить ли ему снежок в окно Уайти Уайтсайда. Уайти как раз был в их городе по очередному делу. Джим старался представить, что скажет Уайти, если он позовет его на улицу. Но этого не удавалось, как он ни старался.

Когда он приблизился к отелю, передняя дверь открылась, и Уайти вышел на крыльцо. Джим замер на месте. Уайти был в костюме, но без куртки и в одной из своих щегольских шляп. Держась за столб, он наклонился вперед и посмотрел вверх, на луну. Вынув из кармана часы, он подставил их к свету. Затем он спустился вниз, во двор, и отправился в сторону поля. Джим решил последовать за ним.

Уайти вышел из города и свернул на еле заметную тропинку, которая вела в сторону леса к старому дому, где мама Джима жила когда-то с его папой. Джим, который следовал за ним ярдах в пятидесяти, остановился на краю леса, недоумевая, что это Уайти собирается делать. Тропинка вела исключительно к старому дому. За домом были одни поля, а за полями – река. Мама, конечно, говорила о старом доме, но так, как говорят о святой земле, а больше никто его не вспоминал. Почему это Уайти туда пошел?

Когда Джим сошел с дороги, он увидел и другую пару следов, ведущих к лесу. Они были меньше следов, оставленных большими ботинками Уайти. Джим немного испугался. Кому принадлежали эти другие следы? А что если Уайти попал в неприятную историю? А может, он ограбил банк и встречается теперь со своей бандой в пустом доме? Джим осторожно пробирался через лес, старательно избегая открытых тропинок. Он не хотел, чтобы потом кто-нибудь увидел его следы. Уайти уже скрылся из виду где-то впереди. Джим делал несколько шагов, останавливался, прислушивался и выглядывал из-за деревьев. Ветви небольших деревьев цеплялись за него, царапались, мешали проходить; опавшие листья, замерзшие под снегом, хрустели под ногами.

Джим вышел на полянку, где стоял старый дом, в тот самый момент, когда Уайти поднялся на крыльцо. Из-под снега торчали небольшие кусты можжевельника. За домом мирно поблескивало гладкое белое поле. Уайти постучал в дверь. Когда заскрипели ржавые петли двери, Джим уже знал почему-то, сам недоумевая, что в доме была мама. Это мамины следы были на снегу. Это она ждала Уайти в старом доме.

Джим понял, что он оказался свидетелем какого-то важного, тайного действа, которое ему видеть не следовало. Как-то раз он подсмотрел в замочную скважину, как мама моется. Ему стало так стыдно, что он не мог после этого смотреть маме в глаза несколько дней. Именно так он себя чувствовал и сейчас, но заставить себя уйти он не мог.

Он сел на корточки и так сидел в лесу, не шевелясь и стараясь дышать как можно тише, как заяц, который ждет, когда пройдет охотник.

Уайти сделал шаг вперед, но не зашел в дом, а остановился перед дверью. Голос его доносился до Джима как низкое бормотание – разобрать слова было невозможно. Он протягивал вперед руки, как будто недоумевая и умоляя, и, как понял Джим, задавал какой-то вопрос. Джим не слышал маминого ответа, но из-за того, что она сказала, Уайти развернулся и отступил на край крыльца.

Так, стоя спиной к двери, Уайти еще долго разговаривал с мамой. Он жестикулировал и время от времени останавливался и слушал. Один раз он посмотрел в небо и покачал головой. В конце концов, он поднял обе руки, призывая маму замолчать. Из нагрудного кармана своего костюма он достал белый носовой платок и, распрямив его, постелил на пол крыльца. Уайти встал на колени, правым коленом на платок. Джим перестал дышать. Он вдруг весь вспотел, несмотря на то что минуту назад ему было холодно.

Уайти делал маме предложение.

Из дома раздался резкий голос мамы – Джим впервые сейчас ее услышал. Уайти быстро встал. Он снял шляпу и вновь надел. Потом опустил руку в карман куртки и достал какой-то небольшой предмет. Он протянул этот предмет маме и попросил взять его. Джим затаил дыхание: сделает ли мама шаг вперед?

Но мама оставалась внутри, в доме. И рука Уайти опустилась: казалось, он держит в ней непомерную тяжесть. Не говоря больше ни слова, он сошел с крыльца и пошел через поляну к лесной тропинке.

После того как Уайти ушел, Джим продолжал тихо стоять: он ждал, когда мама выйдет из дома. Когда она наконец появилась, сердце его так и запрыгало в груди, будто он увидел оленя или привидение. Она старательно закрыла дверь, обернулась и посмотрела на носовой платок, который Уайти оставил на крыльце. Она подняла его, на миг поднесла к лицу, а потом положила в карман пальто.

Мама прошла по полянке всего несколько шагов, как ноги у нее подкосились, будто какая-то тяжесть придавила ее сверху. Она села на снег и подняла руки к лицу. Джим почувствовал, как по его щекам скатились две горячих слезы. Он вытянул руки, сжимая и разжимая пальцы, будто старался подтащить ее к себе, но покинуть место своего укрытия в лесу он не решился.

Наконец мама вытерла глаза рукавом пальто и поднялась. Плотнее запахнув воротник пальто, она, с трудом передвигая ноги, прошла через поляну к тропе. На опушке леса мама обернулась и посмотрела на старый дом. Джим услышал, как она произнесла его имя, но он знал, что разговаривает она не с ним.