Текст книги "Мальчик Джим"

Автор книги: Тони Эрли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Хотя лицо Пенна все еще было красным, он спал и мирно улыбался во сне. Пенн дышал спокойно, слегка посвистывая носом на одной ноте. Джим нагнулся и дотронулся пальцем до своей бейсбольной перчатки. Он поднял мяч и перебросил его с руки на руку, как бы примеряясь к его привычному весу, перед тем как опустить его в карман перчатки. Он отошел на цыпочках, обернулся один раз и бросился бегом на холм.

Дядя Зино вывел грузовик обратно на дорогу. Джим навалился на дверцу.

– Ты что, заболел, Док? – спросил дядя Зино.

Джим не открывал глаза.

– Устал. Только и всего.

– Как Пенн?

– Хорошо.

– Где все?

– Они все на заднем дворе, – ответил Джим. – Я там с ними со всеми попрощался.

– Понимаю, – сказал дядя Зино, краем глаза поглядывая на Джима. – Где твоя бейсбольная перчатка? Ты что, забыл ее там?

Джим медленно покачал головой.

– Я отдал ее Пенну, – сказал он.

Лицо дяди Зино резко напряглось. Он убрал ногу с акселератора, но потом вновь прибавил скорость.

– Ох, – сказал он. – Понимаю. Пенну понравилась?

– Да, сэр, – ответил Джим. – Очень и очень.

Джим не знал, отчего он чувствовал себя хуже: то ли оттого, что отдал перчатку Пенну, то ли от предстоящей встречи со своим дедушкой. В его представлении Эймос Гласс всегда был из той же категории, что и другие темные личности, населявшие мамины сказки: призраки, гоблины, убийцы, что бродили по округе в поисках плохих маленьких мальчиков, чтобы поймать их и унести с собой, – всякие фараоны, кровавые скелеты и черные бороды. Раньше мама всегда клялась, что ни за что не допустит, чтобы Эймос Гласс хоть разок взглянул на Джима. Точно так же она уверяла, что если Джим будет хорошим мальчиком, то никто никогда не придет ночью и не утащит его к себе. И вот теперь, когда он был на пути к дому Эймоса Гласса, казалось, что дверь в его собственный дом теперь незаперта. Из всего, что Джим знал, теперь получалось, что, когда в следующий раз он ляжет в кровать, в окне появится ужасное лицо Кровавого Скелета или Пантера будет звать его по имени.

– Из-за чего мой дедушка такой плохой? – спросил он.

– Гм, – задумался дядя Зино. – Трудно сказать. В каждом из нас есть подлость, я так полагаю, но большинство людей не дают ей выходить наружу. Многие из нас сдерживаются и не говорят вещи, которые не следует говорить, и не делают того, чего делать не следует.

– А в тебе подлость есть?

– Есть немного.

– А как ты думаешь, я могу стать подлым?

Дядя Зино сжал кулак и легонько потряс им над Джимом.

– Не станешь, если сам не захочешь попасть в мир бед.

Джим слегка улыбнулся. Он оттолкнул руку дяди Зино.

– Я просто не хочу стать таким, как дедушка, – сказал он.

– А ты знаешь, почему у твоего деда было столько неприятностей?

– Потому что он был самогонщиком?

– Отчасти, – сказал дядя Зино. – А знаешь ли ты, почему самогонщики попадают в беду?

– Потому что это грех?

– А кроме этого?

Джим покачал головой.

– Потому что каждый раз тот, кто производит галлон ликера, должен заплатить государству налог.

– Ох… – вздохнул Джим.

– А если ты не платишь, то приезжает налоговый инспектор, разносит в пух и прах твою установку и сажает тебя в тюрьму. Но в те стародавние времена налоговый инспектор не очень-то обращал внимание на горцев, а потому и горцев мало заботил налоговый инспектор. Слишком хороший был способ убрать с дороги некоторых людей.

Твой дед попал в беду из-за того, что не понимал, когда нужно вовремя остановиться. Эймос изготавливал особый вид самогона «Черри Баунс», и народу так он понравился, что приезжали и из Шарлотта, и из Спартенберга и из Колумбии, – да отовсюду, чтобы прихватить банку-другую. А Эймос был трудяга – этого у него не отнимешь. Как только дикая вишня созревала на Линз-Маунтин – Эймос Гласс был тут как тут. Собирал ее, работая неустанно, делал наливку, и через некоторое время разбогател. С этого момента и началось его падение: разбогатев, он захотел стать еще богаче. Построил здесь, в горах, прямо у всех на виду, через дорогу от своего дома, большую винодельню. Это было большое кирпичное здание с медными дистилляторами, которые сам сюда доставил откуда-то с севера.

Естественно, инспектор услышал, до чего тут Эймос дошел. И поскольку у них не было другого выбора, то они послали сюда за ним парочку лучших сотрудников, чтобы его утихомирить. Но через несколько дней эти ребята вернулись с пустыми руками, до смерти напуганные. Эймос поймал их, связал и сказал, что в горы теперь ходу нет. С ними он послал депешу инспектору, что убьет любого, кого бы тот ни послал. И этим Эймос не удовлетворился: он послал письмо в газеты в Шарлоттвилле, где говорилось, что Линз-Маунтин отделилась от Штатов.

– Это как в войне между штатами?

– Так точно. Эймос верил, что это данное ему богом право производить «Черри Баунс». Он задавал всем вопрос, почему это господь насажал вишневых деревьев в его горах больше всего. Он не хотел, чтобы правительство указывало ему, что он должен делать, и думал, что все так же, как и он, ненавидят правительство. Он думал, что, стоит ему поднять шум, все здесь поднимутся на борьбу, как во времена Конфедерации в 1861-м. Эймос был капитаном у Джейба Стюарта, генерала кавалерийской бригады, и никак не мог отойти от прошлого порядка вещей.

– И что же произошло?

– А произошло то, что никто, кроме самого налогового инспектора, не обратил на Эймоса особого внимания. Народу нравился его ликер, это правда, но он сам их мало интересовал. Они боялись Эймоса, но не любили его – а это не одно и то же. Кроме того, многие люди отсюда были тогда на войне на Севере. Много было и таких, кто думал, что он просто свихнулся. И по этой причине только несколько его старинных приятелей, которые жили на то, что зарабатывали у Эймоса, в основном из Джентайнов, пошли в его маленькую армию, зарядили винтовки, с которыми охотились на белок, и стали поджидать, когда придет инспекция.

– И инспекция пришла?

– Все верно, пришла. То, что Эймос захватил тех ее представителей, да еще написал письмо в газеты, разозлило налоговую полицию, и управляющего, и всех достаточно сильно вывело из себя. Они собрались и послали сюда в горы семьдесят пять федеральных маршалов и пулемет Гатлинга.

– И была война?

– Не сказать, чтобы война, Док. Эймос и его ребята забаррикадировали дорогу и ждали налоговую полицию. Но когда эти самые, из Джентайнов, увидели, какие силы подошли, да еще посмотрели на пулемет Гатлинга, они решили, что совсем не хотят отделяться от Штатов. И все они, друг за другом, исчезли в лесу. Старый Эймос увидел, на чьей стороне перевес, и попытался спрятаться. Да был он уже стар, и никто не стал ему помогать. Через денек или два обнаружили, что он прятался в кукурузном хранилище, и его забрали, приволокли назад к его дому, сожгли винодельню, а его заставили смотреть. Твой отец рассказывал, что самая первая вещь, которую он запомнил, это был тот костер. Было это в 1904 году, и он тогда был совсем маленьким парнишкой. Возможно, именно по этой причине не сожгли тогда и их дом: не хотели оставлять женщину с маленьким ребенком без крова. Эймоса они забрали вниз и пристроили его в тюрьму. А через девять лет его выпустили.

– А когда его выпустили, он остался таким же плохим?

– Может, и еще хуже. Эймос ни капли не изменился в Атланте. Разве что постарел и утратил мастерство изготовления виски. Говорят, что когда он вернулся, то не смог как следует приготовить ни одной партии «Черри Баунс». То ли он недостаточно сильно подогревал напиток, то ли слишком перегревал, но все получалось так, что и в рот не возьмешь. Говорят, что именно по этой причине он так плохо обращался с твоим папой и бабушкой. Он все потерял, кроме своего дурного нрава.

– Один раз папа прострелил дырку в самогонном аппарате Эймоса Гласса, – сказал Джим.

– Твой отец был смелым человеком, Док. Люди поговаривали, что Эймос в свое время убил одного или двоих и не за такие провинности.

Джим представил себе, как его отец сидит на корточках в зарослях лавра и тщательно выбирает точку для прицела на стенке дистиллятора Эймоса. От этого он воспылал смелостью и гордостью за отца.

– Мой отец ничего не боялся, – заявил он.

– А ты боишься Эймоса Гласса? – поинтересовался дядя Зино.

– Нет! – соврал Джим.

– Ну и хорошо. Вот мы уже подъехали.

Джим резко выпрямился и огляделся вокруг. Они ехали через прохладный лес: тсуга, лавр, белые сосны, – но ничего не говорило о том, что здесь кто-то живет. Впереди дорогу пересекал горный ручей. Дядя Зино остановил грузовик посреди брода. Снизу по течению ревел водопад. А с другой стороны ручья разлилось широкое зеленое озерцо, производившее впечатление прекрасного места для плавания и рыбалки. На дальнем конце водоема, на мелководье у берега с цветущим лавром, в грязноватой лужице, время от времени вода возмущалась.

– Это Ручей Пантеры, Док, – сказал дядя Зино. – Берет начало из трех источников, вон там, наверху. А на вид кажется, будто что-то выползает из воды и прячется в зарослях лавра.

– Как ты думаешь, что это было такое? – спросил Джим.

– Не знаю, что и сказать, – ответил дядя Зино.

Они выехали на другой берег ручья.

За следующим поворотом стоял длинный некрашеный дом с анфиладой, фронтон которого выходил на дорогу. Дядя Зино остановил грузовик, не заезжая во двор. Во дворе, заросшем бородачом и песчанкой, примостился заржавевший грузовик. Дом казался нежилым; он скорчился под провисшей жестяной крышей. Высоко над ней поднимались раскрошившиеся каменные трубы. Джим видел дневной свет, пробивающийся сюда над крышей с другого конца двора. Весь дом просел, доски отошли и загибались, как стружка на частично отесанной палке. То был самый длинный, самый смешной дом из всех, что Джиму когда-либо доводилось видеть. Не знай он, кто ждет внутри, – возможно, и рассмеялся бы.

– Это дом твоего деда, – сказал дядя Зино.

– Да, сэр.

– Он сам его построил сразу после войны.

– А почему он такой длинный?

– Знаешь, все здесь говорят, что Эймос знал, как начать строить дом, но не знал, как остановиться.

– Ох…

– Сам Эймос говорил, что дом этот в один этаж в высоту и пять этажей в длину.

– И здесь родился мой папа?

– Да, в этом самом месте. И жил здесь, пока не спустился с гор.

– А дедушка мой сейчас там?

– Думаю, что да. Я слышал, что он серьезно болен. Ты готов?

Не успел Джим ответить, как две длинноногие девочки, лет четырнадцати-пятнадцати, выпрыгнули из кустов лавра и понеслись, как оленята, к дальней части дома.

– Я еще раньше их увидел, – прокричал дядя Корэн из кузова.

– Ну теперь мы знаем, каково купаться в ручье, – сказал дядя Зино.

– Кто они? – спросил Джим.

– Понятия не имею. Но думаю, что скоро мы это выясним.

Дядя Зино заехал во двор и остановился у старого грузовика. Через дверь с проволочной сеткой Джиму был виден весь дом до самого его конца, куда через заднюю дверь проникал яркий треугольник света. В промежутке между этими двумя дверьми дом выглядел зловеще темным. Дядя Зино посигналил, подождал несколько минут, потом вышел и обошел вокруг грузовика. Девчоночье личико выглянуло из-за стены справа от двери с сеткой и исчезло так же быстро, как и появилось. Другое личико, копия первого, показалось из-за стены слева от двери и мгновенно скрылось. Дядя Зино остановился на месте.

– Привет. Кто-нибудь дома? – позвал он.

– Вы – кто? – девчоночий голос прозвучал настойчиво.

– А вы кто?

– Мы первые спросили.

– Я Зино Макбрайд из Элисвилла. Там, в кузове, мои братья, Корэн и Элл. А на переднем сиденье мой племянник – Джим Гласс. Он внук Эймоса.

– У Эймоса нет внуков, – сказал второй голос.

– Это сын его сына Джима, – ответил дядя Зино.

Никакого ответа из дома не последовало.

– Сегодня у него день рождения, – попытался вставить из кабины дядя Корэн.

Где-то внутри дома Джим услышал сердитый шепот. Два личика снова появились в двери, но через минуту исчезли каждое за своей стеной.

– У Эймоса нет денег! – выкрикнула первая девчушка.

– А если у него что-нибудь припрятано, то это он должен нашему папе за то, что мы здесь живем, – сказала вторая.

– А вот это не нужно было им говорить! – прошипела первая.

Дядя Зино снял шляпу, пригладил волосы и посмотрел вверх, как будто задумался перед молитвой. Затем он опять надел шляпу.

– А теперь слушайте меня, – сказал он строго. – Мы приехали сюда не за деньгами. Если бы весь этот двор был усеян деньгами, мы бы не остановились, чтобы их подобрать.

Внутри дома стало тихо. Затем, одновременно, девочки медленно высунули головы. У них были удлиненные миловидные лица, карие глаза и пухлые губки. Между ними было еще больше сходства, чем между дядей Корэном и дядей Элом. Изучая Джима и его дядей, они закусили нижние губки. Джим подумал, что они выглядят немного диковато. Вылезать из грузовика у него желания не было.

– Если вам не нужны деньги, то что же вам здесь нужно? – спросила девочка слева.

– Мы просто хотим, чтобы Джим увидел Эймоса, пока не совсем поздно, – ответил дядя Зино, – Эймос и Джим – последние, в некотором роде. Только и всего.

Девочки с минуту раздумывали, потом повернулись и посмотрели друг на друга. Еще минута – и они опять взглянули во двор.

– Вы сможете его увидеть, но сначала вам придется подождать, – сказала девочка справа.

– Мы все мокрые, – пояснила та, что слева.

– Замолчи же! – прикрикнула та, что справа.

– Ну мы же мокрые!

– Мы подождем здесь, – сказал дядя Зино. – Просто скажите нам, когда будете готовы.

Ядовитый дуб, обвивший стены винодельни, сделал их практически невидимыми из-за окружавших кустов. Джим не разглядел этого строения, пока дядя Зино пальцем не обрисовал его контуры.

– А что это такое? – спросил Джим.

– То, что осталось, – сказал дядя Зино. – Эймос, должно быть, видеть этого не может.

Джим приблизился к руинам так, будто ядовитый дуб мог протянуть ветки и скрутить его. Опутавшие дверь лианы не позволяли ее открыть, однако на месте бывшего окна с низким подоконником между лианами оставалось небольшое пространство. Джим осторожно пролез, выпрямился и обнаружил, что находится внутри помещения, бывшего когда-то длинной, узкой комнатой. Целый лес корявых тополей пробился через искрошившийся цементный пол. Деревца, не доросшие еще до верха стен, тянулись к синему прямоугольнику неба. Внутри на стенах ядовитого дуба не было, хотя его побеги с новыми листиками уже заглядывали, как первопроходцы, свешиваясь сверху со стен, и прокрадывались через окна. Солнце осветило листья лиан, обвивающих окна вдоль северной стены, и они отбрасывали на пол тени с зеленой подсветкой.

Сквозь деревья Джим протиснулся к дальней стене. Он представил пол без проросших через него деревьев, крышу, отделявшую пол от неба, своего деда, склонившегося над бурлящим самогонным аппаратом, налоговых инспекторов с фонарями. Однако он обнаружил, что на картинах, возникавших перед его мысленным взором, были только тени – призрачные и бесцветные, движения которых не имели смысла. Само здание казалось слишком старым, и не более того. Даже слов, которые он сказал сам себе: «Мой папа видел, как сожгли этот дом», – оказалось недостаточно, чтобы Джим представил себе нечто большее, чем старый дом, в котором он сейчас находится.

Дойдя до дальней стены, он похлопал обеими руками по ее кирпичам, как будто дошел до базы в трудной игре. Вокруг его ног на полу валялись остатки угля, осколки стекла и разбитой посуды. Джим подобрал кусочек цемента, нацарапал на стене: «ДЖИМ», затем выбросил его через покрывающий ближайшее окно занавес из ядовитого дуба. Джим сел на корточки и наполнил карманы осколками посуды, будто это были те самые вещи, в поисках которых он проделал весь путь. В пространстве между лианами у противоположной стены комнаты появилось лицо дяди Зино.

– Давай уже, Док, выходи, – сказал он. – Пора.

Девчонки, втиснувшие себя в воскресные платьица для маленьких девочек, стояли босиком на вершине лестницы. Влажные волосы их были зачесаны назад и завязаны огромными бантами.

– Я – Ада, – сказала девочка слева.

– Я – Бет, – проговорила девочка справа.

– Бет – Рехобет, – передразнила Ада.

Бет, разозлившись, обернулась к сестре.

– Это есть в Библии, – сказала она.

– Эй, – сказала Ада, обращаясь к дяде Корэну и дяде Элу. – А вы что, близнецы?

Дядя Корэн и дядя Эл развернулись и посмотрели друг на друга.

– Нет! – заявил дядя Корэн.

На лице Ады промелькнула легкая улыбка. Голова ее медленно склонилась на одну сторону.

– И сколько вам всем лет? – спросила она.

– Как думаешь, сколько нам? – спросил дядя Корэн.

– Не будем уходить далеко от темы, – вступил дядя Зино. – Кто ваш папа?

Дядя Корэн подмигнул Джиму.

– Робли Джентайн, – сказала Бет.

– Получается, что Джим – ваш кузен. Его бабушка Аманда была сестрой Робли.

– А мы знаем, – царственно произнесла Бет, даже не посмотрев на Джима.

– И как это получилось, что вы здесь живете? – спросил дядя Эл.

– Потому что наш папа нас заставляет, – сказала Ада. – Мы едва терпим.

– Ничего подобного.

– А вот и да! Эймос – отвратительный. Нам хочется жить где-то в другом месте.

Ада бросила взгляд на Джима. Он испугался, что она сейчас слетит с крыльца.

– Нам можно увидеть Эймоса? – спросил дядя Зино.

Внутрь вы не можете войти, – заметила Ада.

– Наш папа сказал, никого в дом не пускать, – добавила Бет.

– Можете вон оттуда заглянуть, – сказала Ада, указывая на окно справа от входной двери. – Он лежит на кровати.

Джим оставил дядей и поднялся по ступенькам. Ада и Бет посторонились, и он прошел мимо них на крыльцо. Казалось, что ноги ему не принадлежат – они двигались отдельно от тела. Джим видел, как башмаки его ступают на изъеденные временем доски, а сам он, казалось, летел над ними и видел их с огромной высоты. Мальчик подошел и робко дотронулся кончиками пальцев до проволочной сетки, прикрывающей окно. Когда он склонился к окну ближе, кислый, вонючий запах обдал его и чуть было на вытолкал назад. В горле ощущался вкус этого зловония и ржавой проволоки.

Когда глаза привыкли к свету, он разглядел кровать, придвинутую близко к окну. Посередине кровати лежал старик, абсолютно голый, лишь ниже пояса прикрытый подоткнутой простыней. Его тело, казалось, было составлено из острых палок, накрытых серой бумагой, наподобие осиного гнезда. Пожелтевшие когти на пальцах рук и ног изогнулись. Голова старика лежала на спутанной куче его длинных белых волос. Его белая всклокоченная борода пробивалась и на его впалых щеках. Из темного овала его рта раздавались булькающие и скрежещущие звуки. Джим торопливым круговоротом мыслей пришел к осознанию того, что дед его вот-вот умрет.

Ни рассказы о том времени, когда мама и его дяди знали Джима Гласса старшего и жили с ним, ни все то время, пока Джим воссоздавал образ своего отца по их рассказам, – ничего из этого не сделало отца Джима более реальным для сына, чем биение сердца Эймоса Гласса. Джиму все время казалось, что они с отцом играют в какую-то игру, что тот где-то впереди, просто скрылся из виду и наблюдает за ним. Будто он смотрит, как Джим, разыскивая его, открывает шкаф, заглядывает под кровать. И, хотя мальчик знал, что такого не бывает, все же втайне надеялся, что вот завтра может наступить такой день, когда он найдет следы отца, сможет повстречать его на лесной тропинке, увидеть сидящим на камне возле реки. И только теперь благодаря Эймосу он понял, что это возможно. Когда Эймос умрет, отец Джима станет человеком из Библии, человеком древности, человеком без лица, который уходит все дальше туда, где его уже невозможно будет разглядеть. Как только Эймоса не станет, Джим будет так одинок в этом мире, как никогда еще не был.

Джим подался вперед, так что его нос заерзал по проволочной сетке. Эймос дышал с пугающим отчаянием рыбы, выброшенной на берег реки, отыскивая среди резкого света и непривычного воздуха вещи, которые были ему нужны, но которые он давно оставил позади, в том мире, который знал. Джим увидел, как его молодой отец, с уложенными в походном мешке вещами, выходит на дорогу. Отец посмотрел на Джима и помахал ему рукой. Джим тихо поскреб сетку ногтями. Он почувствовал себя слабым, будто у него не было сил говорить так, чтоб его голос мог пройти за проволочную ограду окна.

– Дедушка? – прошептал он.

Отец его повернулся и пошел вдоль по дороге.

– Дедушка? Это я, Джим.

Когда Эймос открыл глаза, ноги Джима чуть было не унесли его прочь. Глаза у старика были блестящие, свирепо-синие, те самые, о которых Джим слышал много в разных историях. Правда, сейчас их цвет изменился из-за катаракт, напоминал небо, отраженное в воде или увиденное через замутненное стекло.

– Эй, дедушка! – позвал Джим. – Я пришел тебя навестить…

Эймос не ответил, и тогда Джим слегка нагнул голову, стараясь, чтобы его лицо попало в поле зрения старика. Но какое бы положение он ни принимал, взгляд дедушки оставался сфокусированным на чем-то другом, на чем-то далеком-далеком, куда Джим передвинуться не мог. Когда глаза деда вновь закрылись, Джим убрал пальцы с решетки окна и повернулся к Аде и Бет.

– Он не знает, кто я, – сказал Джим.

– Он теперь никого не узнает, – пояснила Ада.

Джим забрался на небольшой валун, находившийся на лысом склоне горы у края долины и стал почти таким же высоким, как и дяди. Казалось, что свет позднего послеполуденного солнца поднимается снизу.

– И как тебе вид отсюда, Док? – поинтересовался дядя Зино.

Джим пожал плечами. Он не знал, куда смотреть, не знал, что ответить. В этих зеленых окрестностях не было ни одной фермы, ни одного рельефа, который был бы ему знаком. Всю свою жизнь он провел в одном месте, глядя вверх на горы, и никогда не задумывался о том, что с вершины горы оно может выглядеть совсем по-другому. Мир, который Джим знал всю свою жизнь, казалось, не соответствовал тому, что он видел сейчас.

– А где наш дом? – спросил он.

Дядя Зино указал на долину внизу.

– Видишь вон там, в середине? Это дорога, по которой мы сюда ехали.

Джим рассмотрел дорогу. Красноватая земля слабовато отсвечивала на солнце. Рядом с дорогой небольшое стадо коров тянуло за собой через пастбище собственные тени.

– А теперь взгляни на другую сторону дороги, – сказал дядя Корэн. – Видишь вон ту полоску кустов? Это Ручей Пантеры.

Сквозь открывшееся меж деревьев пространство Джим увидел поблескивающую на солнце воду. Он кивнул.

– А теперь следуй за ручьем по направлению к реке и найдешь дом, – разъяснил дядя Эл.

Ручей вился вокруг холма, по которому они проезжали сегодня утром. Джим проследил его путь до того момента, пока он был виден, а потом перевел взгляд вперед, на шоссе, тянувшееся по окрестностям. Вдалеке у шоссе он увидел железную дорогу. Последовав далее по шоссе и железной дороге на восток, он увидел поблескивающие на солнце рифленые стенки хлопкоочистителя.

Определившись с хлопкоочистителем, Джим с легкостью нашел лавку, депо и дома дядюшек. Нашел он и школу, и ту площадку с красноватой землей, где городские мальчики и ребята с гор играли в бейсбол. Прошелся взглядом по церкви, отелю, домам, сараям, амбарам, пока наконец не убедился, что все стоит на своем месте. Ему не верилось, что Элисвилл занимает в мире такое небольшое пространство. Он подумал, что, если бы он незаметно пропал, мир не особенно изменился бы. В воображении он попытался нарисовать круг – границы Элисвилла, которые его прадедушка Макбридж обозначил, – но и от этого не почувствовал себя лучше. Он вдруг осознал, что, находясь внутри этого круга, сделать нечто значительное для тех, кто находится за его пределами, он не может.

Когда солнце стало садиться, Джим и его дяди наблюдали, как последний желтый свет дня скрывается за горой и сгущаются сумерки. Когда лучи перестали освещать их лица, они развернулись и стали смотреть, как солнце садится за гору, на вершине которой одинокое дерево величественно пылало перед тем, как окунуться в темноту. Прохладный ветерок налетел непонятно откуда, пересекая открытое место, и захлопал по штанинам комбинезона Джима. Вместе с дядями он повернулся, чтобы перед спуском с гор в последний раз окинуть взглядом это место. Яркость зелени исчезла, оставив себе на смену пятна сдержанных синих красок. Низко стелющийся туман стал просачиваться между деревьями вдоль Ручья Пантеры. Джим спрыгнул с камня и снова посмотрел в сторону дома. Одинокий огонек замерцал у дома дяди Зино.

– Это Сисси, – сказал дядя Корэн. – Она зажгла огонь на крыльце.

– Не нужно было нам оставлять ее одну на все это время, – заметил дядя Эл. – Одному из нас следовало бы остаться дома.

С такого расстояния казалось, что огонек дрожит, будто отстаивает свое право на существование среди огромной пустоты, его окружавшей. Джим закрыл глаза. Мама стоит сейчас на крыльце, смотрит на горы и думает, где же он. А вот она садится в снег перед старым домом. Пальцы Пенна разжимаются, выпускают мяч, и он падает в траву. Его дедушка смотрит мимо него своими молочно-синими глазами. Ада и Рехобет, прикусив нижние губки, идут за дядей Корэном и дядей Элом к грузовику. Уайти отдает ему бейсбольный мяч. Он бросает его, и удар приходится Пенну по спине. Авраам протягивает ему кусочек яблока. Его отец идет прямо к нему через кукурузное поле. Он роняет мотыгу, делает еще шаг и падает на землю…

Когда Джим открыл глаза, он увидел, что в нескольких дюймах от его лица проплывает лицо дяди Зино. Дядя Эл и дядя Корэн склонились над ним с другой стороны.

– Эй, эй! – проговорил дядя Корэн. – Что за дела?

Джим махнул рукой, показывая на мир за горой. Дядя Зино нахмурился и покачал головой.

– Слишком большое! – сказал Джим.

– Что большое?

– Все.

– Я не понимаю, Док.

– Я ведь просто мальчик, – сказал Джим.

Дядя Зино, опершись на пятки, отклонился назад. Он посмотрел на дядю Корэна, потом на дядю Эла и улыбнулся Джиму.

– Мы это знаем, – проговорил он. – Но ты наш мальчик.