Текст книги "Мальчик Джим"

Автор книги: Тони Эрли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Книга V. Спокойные дни

Кто поймает мяч?

В последнюю неделю марта неторопливый холодный дождь лил, не переставая, и в школьном дворе образовалась глубокая лужа. Каждый следующий день на той неделе был дождливее предыдущего, и Джиму стало казаться, что только деревья и здания поддерживают небо, вот-вот готовое спуститься окончательно на землю и накрыть ее своим покрывалом. Дороги так развезло, что автобус от Линз-Маунтин не мог доехать до Элисвилла. Казалось, что без Пенна и мальчиков с гор школа опустела. Хоть и настало время бейсбольного сезона, Джим, отправляясь в школу, даже не брал с собой перчатку.

Не прекратился дождь и в первую неделю апреля. Каждое утро дядя Зино выходил на заднее крыльцо, смотрел на дождь и качал головой. Река покраснела, разбухла и поднялась к самому краю берега. В дни, когда дождь был особенно сильным, она выходила из берегов в низины, где, неторопливо извиваясь, искала углубления на незнакомой земле. В день, когда дождь ослабевал, река уходила с полей обратно, оставляя после себя липкую грязь и широкие озерца, которые издалека казались очень глубокими.

Мама и дяди злились и на погоду, и друг на друга. Дядя Эл никак не мог выйти в поле, чтобы начать посев. Он бродил по дому и по лавке, бросая сердитые взгляды. Однажды он так разозлился, что ушел в свой дом и проспал там всю вторую половину дня. Растолстевшие за зиму на кукурузе, отдохнувшие мулы стояли в стойле в навозе насквозь промокшие, опустив головы, будто пристыженные.

Дядя Зино не мог запустить мукомольню, так как, открой он запруду, поднявшаяся в речке вода затопит мельницу. Он принес в кухню шлифовальное колесо и так наточил ножи и топоры, что мог побрить ими волосы на руке. Мама жаловалась, что дяди не снимают обувь и следят в доме. Еще она жаловалась на шум колеса дяди Зино; она говорила, что лучше бы у нее все ножи были тупые, чем слушать, как оно гудит. Она сказала, что в такую погоду цепляются всякие болезни, и каждый раз, когда Джим входил в комнату, она трогала его лоб, чем разозлила еще и сына.

Один дядя Корэн, казалось, не обращал внимания на дождь. Плохая погода, прогнавшая фермеров с полей, непременно приводила их в лавку. В самые дождливые дни после обеда лавка заполнялась фермерами, которые бродили по ней без дела часов до шести в ожидании, что тучи разойдутся и поля просохнут. И пока огромные синие тучи висели прямо над крышей, они пили кока-колу и покуривали. Но наступали дни, которые дядя Корэн больше всего не любил, когда все уходили на полевые работы. В такие дни он просиживал часами возле хлопкоочистителя или в лавке, а там даже поговорить было не с кем. В противоположность всем остальным дядя Корэн становился тем счастливее, чем дольше шел дождь.

Наконец, во вторую субботу апреля, нерешительное солнце в мутной дымке, цвета старой двадцатипятицентовой монеты, появилось за редеющими облаками. Утром в лавке было полно народу, но, как только небо просветлело, она опустела. После обеда Джим сидел с дядями в опустевшей лавке. Дяди говорили о Рузвельте[14]14
  Рузвельт Теодор – президент США в 1901–1909 гг., представитель Республиканской партии.


[Закрыть], и Джима клонило в сон. Рузвельт был интересной персоной для разговора, лишь когда рядом появлялись странные республиканцы. Без всякой определенной цели Джим вышел на улицу и стал бросать камни в размытые дождем ямки, что не доставляло ему особого удовольствия. Куда бы он ни вступил, нога проваливалась в грязь, засасывающую ботинок.

Около двух часов он начал прислушиваться, не идет ли «Каролина Мун». Этот поезд был такой гладкий и новый, что Джиму казалось, будто он приезжает из прекрасного будущего, которое Джиму очень хотелось увидеть. Она обычно мчалась стрелой через Элисвилл, почти не замедляя ход. Единственным признанием факта существования города с ее стороны был предостерегающий выкрик свистка на переезде. Джим прислушивался, не идет ли поезд, но единственное, что он мог расслышать на расстоянии, это шум реки, плавно бегущей через лес, полноводной, но уже вернувшейся в свои берега.

Когда же поезд стал приближаться, Джим по звуку сразу определил, что он собирается сделать в городе остановку. Джим забежал на крыльцо лавки и просунул голову в дверь. Дяди подняли головы. «Каролина Мун» останавливается», – сказал Джим. Какой-то миг дяди смотрели на него, не отрываясь, а потом поднялись все вместе, будто перед министром, который попросил их спеть гимн.

Джим выбежал на дорогу как раз вовремя: величественный, элегантный, быстрый как пуля локомотив, с могучим дыханием парового двигателя, проехал станцию и остановился. Последние из его блестящих пассажирских вагонов, подъехав, остановились прямо у станции. Пит вышел на платформу, посмотрел на Джима и важным движением руки дал знак отойти. Двое мужчин в комбинезонах вышли из кабины и залезли под локомотив. У одного из них был ящик с инструментами.

Дяди подошли к Джиму и встали рядом. На блестящих стенках пассажирского вагона появились их искаженные отражения: короткие, коренастые тела и длинные заостренные головы, – Джим улыбнулся. В окнах отражалось только Элисвиллское небо, и из-за этого невозможно было рассмотреть что-либо внутри. Рваные обрывки облаков проплывали от одного окна к другому, к началу поезда, будто отыскивая свободные места, чтобы усесться.

– Эй, Пит! – позвал дядя Зино. – Что это случилось с «Мун»?

– Наехали на корову, – ответил Пит. – Пока можете рассмотреть паровоз – он недолго здесь простоит.

– Слышал, что он может развивать скорость до семидесяти миль в час, – заметил дядя Корэн. – Неужели это правда, Пит?

– Точно не знаю, – отозвался Пит. – Но то, что он доставит тебя туда и обратно, а ты и опомниться не успеешь, – это факт.

– Точно, – сказал дядя Корэн. – Семьдесят пять миль в час.

Открылась дверь одного из вагонов в хвосте поезда, и проводник с толстой золотой цепочкой от часов через весь жилет схватился за перила и соскочил на землю. Не глядя ни на Пита, ни на дядей с Джимом, он прошел в начало состава, не без труда выбирая места с гравием у склона железной дороги, чтобы не попасть в разбухшую от воды землю. На низком грунте рядом с насыпью стояла вода красноватого цвета. Подойдя к локомотиву, проводник нагнулся и осмотрел место между колесами.

– А вот и главный человек появился, – сказал дядя Зино.

Джим услышал, как кто-то подкрадывается к нему и, обернувшись, увидел Пенна. У Пенна светились глаза, его раскрасневшееся лицо блестело, словно после бега. Джим схватил руку Пенна и крепко ее пожал. Пенна не было в школе всю неделю.

– Привет, Пенн! – сказал Джим несколько громче, чем намеревался.

– Привет, Джим! – ответил Пенн. – И мистер Макбридж, и мистер Макбридж, и мистер Макбридж. – В отличие от Джима, Пенн никогда не забывал о вежливости.

– Пенн! – воскликнул дядя Эл.

– Как делишки? – проговорил дядя Корэн.

– Мистер Карсон, – сказал дядя Зино, глядя вниз, на ноги Пенна, словно тестом облепленные густой грязью до самого пояса. – Как вам сегодняшний денек?

– Неплохо, – ответил Пенн. – Хоть я и устал немного. Мы с папой застряли в грязи по дороге сюда, и мне пришлось вылезти и толкать машину. Штаны у меня теперь не гнутся, едва хожу.

– Знаешь, что произошло? – сказал Джим. – «Мун» врезалась в корову!

– Так что ж корова через нее не перепрыгнула? – пошутил Пенн.

Он засмеялся и ударил Джима по руке. Джим ударил его в ответ. Они стояли, потирая руки и улыбались друг другу.

– Слишком сыро было – в мяч не играли, – сказал Джим. – Да и из-за того, что вы застряли в горах, все равно игроков не хватало.

– Жаль, что так получилось, – ответил Пенн. – Может, дорога просохнет и мы сможем сыграть на этой неделе.

У дальнего конца поезда проводник поднялся и пошел к станции. Поравнявшись с Джимом и Пенном, он остановился, посмотрел на них и жестом показал, чтобы они подошли ближе.

– Мне нужно поговорить с вами, джентльмены, – сказал он.

Джим ткнул пальцем себя в грудь:

– С нами?

– С вами, – ответил проводник.

Джим и Пенн переглянулись и медленно пошли навстречу. Они перепрыгнули залитое водой место у насыпи. У Пенна это не совсем хорошо получилось, и он, недопрыгнув до края лужи, разбрызгал воду вокруг. Они торопливо подошли к проводнику, вид которого был очень внушителен. Для Джима он был самой важной персоной из когда-либо им встреченных: ведь он был проводником «Каролины Мун»! Волосы у проводника были седые, а лицо – доброе и веселое. Он жестом подозвал мальчиков еще ближе, нагнулся, опершись руками на колени. Проводник серьезно посмотрел Джиму в лицо, потом на Пенна. Джим подумал, уж не натворили ли они чего-нибудь, но что именно, ему никак не приходило в голову.

– Знаете, кто сидит в этом вагоне, прямо у меня за спиной? – спросил проводник.

– Кто? – поинтересовались Пенн и Джим.

Проводник наклонился ближе и прошептал:

– Тай Кобб[15]15
  Кобб Рэймонд Тай (1886–1961) – американский профессиональный бейсболист; получил прозвище Персик Джорджии.


[Закрыть].

Джим открыл рот от изумления. Пенн сощурился и потер лоб, будто не понял того, что услышал.

– Джорджиа Пич, – добавил проводник. – Я подумал, что вам, ребятам, это интересно.

– Еще бы! – воскликнул Пенн, разводя руками. – Спасибо!

– Спасибо той телке, на которую мы наехали, – сказал проводник, пожимая руку Пенну. Потом он и Джиму пожал руку.

Затем проводник потянул за золотую цепочку и вытянул из кармана жилета часы, такие же большие, как и настольные, и изучающе на них посмотрел. Посмотрев на Пенна и Джима, он подмигнул им и сказал: «Опаздываем, эх, опаздываем!» Проводник опять убрал часы в карман. Потом он взялся за перила у ступенек и слегка покачался. Так, держась за перила, проводник вытянул шею и посмотрел в начало поезда.

Джим перепрыгнул через залитую водой ложбину и подбежал к дядям. К ним присоединился мистер Карсон. Пенн неуверенно постоял у ложбины, прыгнул, но опять не допрыгнул до края.

– Что это он сказал, Джим? – спросил дядя Эл.

Джим открыл было рот, но понял, что не может произнести ни слова. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Единственный голос кричал сейчас в его голове: Тай Кобб, Тай Кобб!

Пенн нетерпеливо подтолкнула Джима:

– Джим! – позвал он.

– Тай Кобб! – произнес наконец Джим. – Он сказал, что Тай Кобб едет в этом поезде!

Дяди так и задрали вверх головы, как будто их дернули за невидимые нити. Тай Кобб, по причине того, что был он из Джорджии, являлся самым их любимым игроком.

– Тай Кобб? – проговорил дядя Зино.

– Вот в этом вагоне, прямо здесь, – сказал Пенн, указывая на вагон.

Дядя Эл присвистнул.

– Ребята, – сказал он. – Ой, ребята!

– Тай Кобб, говоришь? – сказал дядя Корэн. Он подмигнул Джиму и Пенну, кивнул в сторону станции и громко проговорил: Тай Кобб – лучший бейсболист всех времен.

– Гм, – хмыкнул с платформы Пит. – Лучший игрок всех времен – Бейб Рут. – Пит был из Огайо. Он был большим поклонником «Янкиз» и, насколько Джиму было известно, единственным в Элисвилле.

– А знаешь, Бейб Рут родился в Балтиморе, – заметил дядя Корэн.

– Ну и что? – спросил Пит. – О чем это говорит?

– Видишь ли, «Мэриленд» ниже «Мейсон-Диксон» в таблице, – сказал дядя Корэн.

– К тому же «Мэриленд» был штатом рабов, – добавил дядя Эл.

Пит казался озадаченным.

– Вы хотите мне доказать, что Бейб Рут южанин? – спросил он.

– Ясное дело! Ты должен был это понять уже по его удару, – ответил дядя Зино.

Дяди заулыбались. Даже мистер Карсон спрятал усмешку под своей черной бородой.

– Вот и хорошо, – сказал Пит. – Я вижу, куда этот поезд направляется, и, пожалуй, сойду.

Дядя Корэн снова подмигнул.

– Тай Кобб, – повторил дядя Зино, посмотрев на проводника. Он сделал шаг вперед и остановился у ложбины с водой. – Извините, сэр, – обратился он. – Как я понимаю, Тай Кобб едет на этом поезде?

– Да, сэр, так оно и есть, – ответил проводник.

– И куда он направляется?

– С нами он едет до Атланты, – сказал проводник. – А уж куда после этого – не могу вам сказать.

– А не могли бы вы рассказать вот этим двум мальчуганам, какой он из себя, мистер Кобб?

Проводник посмотрел на Джима и Пенна и с минуту постоял раздумывая.

– Мистер Кобб, – сказал он затем, – пассажир, оплативший проезд.

– Гмм, – произнес медленно дядя Зино. Он снял шляпу и почесал затылок. – А не могут ли эти двое мальчуганов на минутку зайти в поезд и, ненароком, повстречаться с мистером Коббом?

– О, пожалуйста! – взмолился Джим.

– Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста! – поддержал его Пенн.

– Извините, ребята, – ответил проводник. – Этого я не могу позволить.

– Даже на минутку? – спросил Джим.

– Только оплатившим проезд пассажирам разрешено заходить в вагоны.

– Ну хорошо, – сказал дядя Зино, кивая. – Мы поняли. Это разумно. А не могли бы вы попросить у мистера Кобба автограф для этих ребят?

Проводник прикусил нижнюю губу и вновь покачал головой.

– Мистер Кобб производит впечатление джентльмена, который не любит, когда его беспокоят, – сказал он. – Думаю, будет лучше, если мы не будем этого делать.

– Лично я – не удивлен! – заметил с платформы Пит. – Я так всегда и говорил – этот Кобб – чистоплюй.

– Будь я на вашем месте, – заметил проводник, – я бы так громко не высказывался.

Джим смотрел на поезд, на проплывающие по окнам облака. Ему не верилось, что он совсем рядом с мистером Коббом. Кобб всего в десяти ярдах от того места, где он сейчас стоит. Джим чувствовал, как все дрожит у него внутри, как бьется его сердце. Он с беспокойством смотрел в начало поезда. Он понимал, что как только люди из-под локомотива вылезут, «Каролина Мун» уедет, а вместе с ней и Тай Кобб. Она больше никогда не остановится в Элисвилле. Джим уже чувствовал, как опустеет без нее городок.

Вдруг дядя Зино хлопнул в ладоши.

– А знаете что, – сказал он. – Беги Джим домой и принеси мяч и перчатку.

Джим, что было духу, помчался к дому. Вода и грязь разлетались в разные стороны из-под его ног. Он пробежал по Депот-стрит, пересек задний двор у дома дяди Зино, запрыгнул на крыльцо и ворвался в кухню.

Мама сидела за столом.

– Джим! – воскликнула она. – С такими ногами!

Джим, не останавливаясь, влетел в комнату и стрелой – под кровать.

– Извини, – выкрикнул он, освобождая перчатку от промасленной тряпки, в которой она хранилась. Мяч уже уютно примостился у него в кармане. Он надел перчатку и через кухню быстро пробежал обратно. – Тай Кобб сейчас в поезде, – прокричал он на бегу.

– Что? – не поняла мама.

Джим уже соскочил с крыльца во двор. Он только крикнул через плечо:

– Дядя Зино просил меня принести мяч и перчатку!

Когда мама подошла к двери, он уже летел стрелой по Депот-стрит.

Прибежав на станцию, Джим отдал перчатку и мяч дяде Зино. Однако дядя Зино сунул их назад, Джиму.

– Нет, – сказал он. – Вы с Пенном играйте прямо здесь, перед поездом. Давайте. Пусть Тай Кобб увидит, как хорошо вы играете.

– Давай, Пенн, – сказал Джим.

Джим перепрыгнул через залитую водой ложбину. Пенн перешел ее вброд. На узкой полоске земли, между ложбиной и полотном железной дороги Джим на несколько шагов отошел к началу поезда, Пенн прошел к концу. При первом броске Джима мяч пролетел почти у Пенна над головой, но Пенн успел его перехватить.

– Встаньте поудобнее! – сказал дядя Зино.

– Приготовься, – посоветовал дядя Корэн.

Бросок Пена был верным и точным. Мяч с хлопком проскочил в карман перчатки Джима.

– Вперед, ребята! – поддержал мистер Карсон. – Выбрасывай, Пенн!

– А теперь с легкой подкруткой, Джим! – сказал дядя Эл. – С красивой и легкой.

Джим чувствовал себя так, будто он подает мяч на чемпионате мира. Он старательно бросил мяч Пенну. Дяди зааплодировали все втроем.

– Пошел, Джим, – дал команду дядя Зино.

Вновь бросок Пенна был прямым и сильным. На лице у него появилось странное выражение, почти отчаяние.

– Джим, – сказал он, – позволь мне воспользоваться перчаткой.

– Нет, ответил Джим, нахмурившись на этот раз больше обычного.

Ответный бросок Пенна был настолько сильный, что, поймав мяч, Джим почувствовал острую боль в ладони.

– Джим, – попросил Пенн. – Пожалуйста, дай мне перчатку!

– Нет, Пенн! Это моя перчатка.

– Брось ему крученый мяч! – сказал Пит. – Брось крученый мяч, Джим!

– Мне нужно тренироваться с перчаткой! – сказал Пенн. – Я лучше играю в бейсбол, чем ты.

Пенн с такой силой запустил мяч, что Джим испугался, что пропустит его на глазах у Тая Кобба.

– Нет, не лучше, – сказал он.

– Ты сам знаешь, что лучше, Джим. Я лучше, чем ты. Дай мне перчатку!

– Ты не лучше, чем я, – ответил Джим и бросил мяч почти с такой же силой, как Пенн. Он увидел, как исказилось лицо Пенна, когда мяч ударил его по рукам.

– Полегче, ребята, – сказал дядя Зино.

– Пенн! – резко одернул сына мистер Карсон.

– Джим не дает мне поиграть с перчаткой!

– Это его перчатка, – ответил мистер Карсон.

– Но Тай Кобб… – проговорил Пенн. – На нас смотрит Тай Кобб, а у меня нет перчатки!

– Прекрати попрошайничать, Пенн, – оборвал мистер Карсон.

– Дай Пенну перчатку на пару бросков, – сказал дядя Корэн.

– Это моя перчатка, – настаивал Джим.

Джим уже был готов бросить перчатку Пенну, но тут заметил, что Пенн не смотрит на него. Пенн смотрел дальше, он увидел что-то позади Джима, в начале поезда. Джим обернулся. Двое мужчин, те, что раньше залезли под локомотив, вылезали обратно. Один из них выпрямился, держа коробку с инструментами, а другой, вылезая из-под поезда, толкал перед собой что-то длинное и прямое. Когда он распрямился, Джим разглядел, что это была нога коровы, отрезанная ниже плеча. У Джима мурашки пошли по телу от такого зрелища.

– Вот в чем была проблема, – сказал проводник.

Мужчина помахал коровьей ногой над головой, будто то был флаг или факел. Он бросил ее в ложбину рядом с дорогой и залез в локомотив. Проводник помахал ему в ответ.

– Всем – на посадку! – прокричал он.

– Джим! – злобно сказал Пенн. – Дай мне перчатку! Сию минуту!

– Я же сказал – нет! – ответил Джим.

Пенн пронзительно прокричал:

– Эй ты, молокосос! Дай мне перчатку!

– Пенн! – позвал мистер Карсон. – Ну-ка иди сюда ко мне!

– Всё ребята, игра закончена, – сказал дядя Зино.

Проводник, нагнувшись, зашел в свой вагон и закрыл дверь. Джим был в ярости: Пенн назвал его молокососом перед дядями и проводником.

– Молокосос! – кричал он. – Я не молокосос!

Он закрыл глаза и со всей силы бросил мяч в Пенна. Мяч пролетел у Пенна над головой. Ударившись о землю, он отскочил несколько раз от пропитанной влагой почвы и покатился по насыпи прямо в яму с водой.

Пенн посмотрел на Джима с такой ненавистью, что Джиму показалось, что он вот-вот на него нападет. Джим готов был дать отпор. Но Пенн вместо этого развернулся и пошел за мячом. Однако, сделав один шаг, он упал на землю лицом вниз. Джим только услышал, как он сказал: «Ох…» Пенн попытался подняться, опершись на руки, но при попытке встать снова упал. Он перекатился на один бок и смотрел вниз, на ноги. Судя по выражению его лица, он сам не понимал, что происходит. К нему подбежали дяди и мистер Карсон. Пит спрыгнул с платформы. Поезд качнулся, заскрежетал и начал двигаться, Пенн лежал на спине и вопил: то был длинный, звериный звук, из-за которого у Джима внутри что-то оборвалось. Когда Джим закрыл глаза, он почувствовал, что проваливается куда-то все глубже и глубже.

Полуденное солнце

У Пенна был полиомиелит.

Из Нью-Карпентера приехал шериф и повсюду прибил извещения о карантине. Местные жители все-таки останавливались в депо Элисвилла, чтобы отправить или забрать почту, но на поезд никто не садился и мало кто выходил. Занятия в школе прекратились, и ее заперли на лето, хотя был только апрель.

Джим сидел в своей комнате и ждал, когда он умрет. Он сел тогда на корточки и держал Пенна за руку. Пенн с таким выражением смотрел на собственные ноги, будто по ним ползли змеи. А теперь Джим чувствовал, как змеи ползут у него по пальцам, потом по руке: вверх и вниз. Мама постоянно заходила и прикладывала руку к его лбу проверить, не подскочила ли у него температура.

Несмотря на каратнин, погода стояла теплая и солнечная. Дувший с юга легкий ветерок приносил запахи реки, рассказывал, как пахнет просыпающаяся земля. Дяди скоро вернутся в поля. Мама будет готовить им еду и убирать в домах. Джим закрыл глаза. Все это будет происходить уже без него.

Мистер Карсон подхватил тогда Пенна в охапку и побежал к своему грузовику. В спешке он вместо того, чтобы повезти его в больницу в Нью-Карпентере, привез его домой в горы по размытым дорогам. Дяди недоумевали: то ли мистер Карсон просто забыл о том, что есть больница, то ли он доверял исключительно врачу, который жил в горах.

Джим сидел на кухне, на придвинутом к окну стуле, опершись руками о подоконник. Смотреть практически было не на что. Никто не шел по улице ни в ту, ни в другую сторону, не заезжал во двор лавки, не прибывал в гостиницу и не выезжал из нее, равно как и в депо. И все же ждать, когда ты умрешь, было на удивление интересно. Пролетевшая по небу птица уже была событием, которое стоило запомнить. Джим смотрел на трех собак, спящих посреди улицы, и ему казалось, что до этого он никогда собак не видел. Когда собаки поднялись и направились к лавке, он удивился, как это они решили, что им нужно пойти именно туда и встать именно в это время. Он частенько поднимался и разминал колени, выпрыгивал вверх и приседал, будто готовился к большому прыжку.

Единственная мысль, от которой Джиму становилось плохо, была мысль о Пенне. Воспоминание о том, как эгоистично он себя вел в тот день, когда Пенн неожиданно упал, захлестывало его, и ему становилось трудно дышать. А потом он вспоминал, как ударил Пенна мячом по спине, ликовал, когда выиграл соревнование на том скользком столбе, – вспоминал все то плохое, что он когда-либо сказал или подумал о своем друге. Больше всего на свете ему сейчас хотелось, чтобы Пенн смог воспользоваться его перчаткой. Он шептал: «Пожалуйста, пожалуйста… Пожалуйста!» – что одновременно становилось и молитвой за Пенна, и мольбой о том, чтобы эти ужасные воспоминания ушли и оставили его в покое.

Когда Джим открыл глаза, на улице у окна стоял Авраам.

– Привет, Ави, – сказал Джим, привстав со стула.

– Здравствуйте, мистер Гласс, – ответил Авраам, – я не хотел вас будить.

– Я не спал, – сказал Джим, – я просто сидел.

– А я просто проходил мимо, – сказал Авраам.

Джим задумался, почему это Авраам проходил через двор лавки, а не по улице.

Авраам улыбнулся, Джим не понял, чему именно, – потянулся и широко зевнул.

– Я бы и сам не прочь прикорнуть, – заметил он. – Слишком много съел за обедом.

– Ох… – вздохнул Джим.

Авраам полез в карман куртки и вытащил оттуда маленький сверток, завернутый в замасленную коричневую бумагу.

– Вот вспомнил, – сказал он. – Я уж слишком наелся, чтобы съесть еще и этот жареный пирожок с яблоками. Ты не хочешь?

Джим посмотрел на пирожок. Только сейчас он понял, что этот жареный пирожок – именно то, чего ему сейчас хочется. Джим только не знал, что скажет мама, если он его возьмет.

– Придется его выбросить, – добавил Авраам. – Я бы и сам его съел, да уж некуда, наелся под завязку.

Джим вспомнил о своем желании дожидаться, когда придет смерть, и решил, что имеет право съесть последний пирожок.

– Хорошо, – сказал он. – Но это только для того, чтобы ты его не выбросил.

Джим взял сверток и положил его под кровать, намереваясь съесть потом.

– Ну и ладно, – сказал Авраам. – Думаю, мне пора возвращаться. Приятно было с вами поговорить.

– Спасибо за пирожок, – поблагодарил Джим.

Авраам кивнул и сделал шаг назад, но не развернулся и не ушел. Вдруг кожа у него на лбу опустилась ниже, прямо к глазам; под ее тяжестью брови сдвинулись вниз; он нахмурился и как-то сразу показался очень старым.

– Вы в руках божиих, мистер Гласс, – сказал Авраам. – Даже когда вам кажется, что это не так. И мистер Карсон, он тоже в руках божиих.

– Он мой лучший друг, – сказал Джим.

– Так что ж, лучшего места нет, чем быть в руках божиих.

– Но у него полиомиелит.

– Ну и что, – сказал Авраам. – Полиомиелит – дело земное. Для бога дела земные значения не имеют. Постарайтесь это запомнить.

– Постараюсь, – ответил Джим.

– Все будет хорошо, – сказал Авраам.

– Да, – сказал Джим. – Я постараюсь.

Пит нес в бумажном мешке что-то очень тяжелое на вид.

– Привет, Пит, – сказал Джим.

– А, Джим, – сказал Пит.

Что еще сказать, Джим не знал. Его разговоры с Питом Хантом редко заходили дальше приветствий. Пит протянул мешок Джиму.

– Я тут разгребал у угольной кучи на днях и нашел вот это, – сказал он. – У меня и места нет, негде хранить. Если хочешь, оставь себе. У меня полно такого добра.

В мешке был большой плоский кусок угля, весь покрытый тонкими отпечатками листьев. Джим не верил своим глазам. Этот образец Пит хранил в своем письменном столе на станции. Пит отказывался даже за деньги отдать его, и не раз.

– Боже, Пит, – сказал Джим. – Спасибо! Почему ты отдаешь его мне?

– Да я просто подумал, нужно расчистить место. Только и всего. Если не тебе, то пришлось бы сжечь его в печи.

Джим провел пальцем по контурам древних отпечатков.

– Здесь их сорок один. Сорок один листик. Все разные. Я их все сосчитал, – сказал Пит. – Если ты рассмотришь их, то увидишь, что они похожи на папоротники.

Джим кивнул, соглашаясь. В летнее время поросшие лесом берега реки манили прохладой от пышно разросшегося папоротника.

– Его загрузили в поезд в Блюфилде, в Западной Виргинии, а здесь сбросили. Как ни подумаю о нем, так удивляюсь.

– Почему?

– Мы ж можем подержать в руках то, что миллионы лет назад было живым! И какой-то угледобытчик его выкопал в Западной Виргинии, и он оказался здесь, в Северной Каролине, у нас, и мы можем его рассмотреть!

Джим поднес кусок угля ближе к лицу и на какой-то миг увидел эти листья зелеными и яркими, растущими на берегу незнакомой реки.

– Когда думаешь о солнце, что оно вот так заходило и вставало сотни миллионов раз, так начинаешь думать, разве то, что происходит сейчас, так уж важно?

– Думаю, что важно.

– Ясное дело, – ответил Пит. – А все ж ты подумай об этом.

– Хорошо, – ответил Джим.

– Тогда ладно. Я пошел.

Джим не знал, что еще сказать. То, что происходило сегодня, казалось ему очень важным. Он сделал вид, что снова рассматривает ископаемое.

– Как мама? – спросил Пит.

– Нормально, – ответил Джим. Подняв глаза на Пита, он увидел, что тот краснеет.

– Передай ей от меня привет.

– Передам.

– Я о ней очень высокого мнения.

Джим кивнул, потому что не знал, что ответить.

Не глядя на Джима, Пит пошел по двору к выходу.

– И про тебя я тоже думаю. Ты – хороший. Но не очень-то об этом рассказывай.

– Не буду.

– Подумай, что я тебе сказал про уголь, – добавил Пит.

– Я подумаю.

– То, что сегодня происходит, – не так уж важно.

– Хорошо.

– Все уладится.

– Хорошо.

– Не волнуйся из-за этого.

– Не буду.

– И не играй в бейсбол, как Кобб. Он – чистоплюй.

– А вы правда думаете, что Тай Кобб был в поезде? – спросил Джим.

– Не исключено, – отозвался Пит. – Но что теперь из-за этого переживать? Где бы он ни был, сейчас-то его нет.

– Думаю, что так.

– Ни и хорошо. Пока, – сказал Пит.

– Пока, – отозвался Джим.

– Ох, – сказал Уайти, – едва не забыл. Это тебе.

Он протянул Джиму кусочек свинца с желобками на одном конце и бесформенно расплющенный на другом.

– Что это? – спросил Джим.

– Это пуля времен Гражданской войны[16]16
  Гражданская война в США между Севером и рабовладельческим Югом в 1861–1865 гг.


[Закрыть], – сказал Уайти. – Ее достали из ноги моего деда.

Джим смотрел на кусок свинца, лежавший в его руке, и не мог поверить.

– Вашему дедушке попали в ногу?

– В битве при Франклине, – ответил Уайти. – Ногу пришлось отрезать. Вот это плоское место здесь то самое, которым она вошла в кость. Раздробила ее на мелкие части.

– Вашему дедушке отрезали ногу?

– Да, – ответил Уайти. – До войны он был фермером. Но после того, как остался без ноги, стал проповедником.

– Ох…

– Из него получился хороший проповедник и с одной ногой. Он отдал мне эту пулю, когда я был твоего возраста. И я хочу, чтобы теперь она была у тебя.

– Спасибо, – сказал Джим. – Я обещаю ее не потерять.

Уайти снял шляпу, почесал затылок и опять надел шляпу.

– Знаешь, Джим, – сказал он, – может, мы с тобой больше и не увидимся.

– Как это?

– Я остался без работы, пояснил Уайти. – Дела не идут. Корм и семена не очень-то сейчас покупают, поэтому компания дала мне отставку. Больше я не буду ездить по этому маршруту, а значит, и в Элисвилл не попаду.

Джим сглотнул слюну и кивнул.

– Мне самому это очень не нравится, – сказал Уайти. – Я и так разрывался на части, чтоб что-то сделать, но здесь уж ничего не поделаешь…

– Я уверен, что дяди найдут для вас работу.

Уайти еле заметно улыбнулся.

– Мы об этом думали, но решили, что это не самый лучший вариант.

Джим вспомнил про ночь в старом доме. Мама никогда об этом не говорила. И Джим тоже ни словом не обмолвился.

– Думаю, да, – сказал Джим. – А что вы собираетесь делать?

– Не знаю, – признался Уайти. – Возможно, поеду на север, а может – на запад. Где нужны будут коммивояжеры – туда и поеду.

– Хорошая идея, – сказал Джим.

– Я только хотел, чтобы ты знал, что мне было очень приятно быть твоим другом. Я думаю, что ты хороший парень.

Уайти протянул Джиму руку.

– У меня может быть полиомиелит, – сказал Джим.

– Я это учту.

Уайти сжал руку Джима двумя руками.

– Джим Гласс, – сказал он. – Мне очень бы хотелось, чтобы все сложилось по-другому.

– Я знаю, – ответил Джим.

Уайти наклонил голову вперед и поднял брови.

– Я видел в ту ночь, как ты разговаривал с мамой в лесу.

– Правда?

– Да.

– Ну вот, твоя мама говорила, будто боится, что кто-то нас увидит. Теперь ясно, что она была права.

– Вы хотели жениться на маме?

Уайти засмеялся грустным, идущим откуда-то из живота, утробным смехом.

– Я сделал попытку, – сказал он, – но она не согласилась.

– Я понял, – заметил Джим.

– Она сказала, что все еще любит твоего папу.

– Он умер до того, как я родился.

– Я знаю, – сказал Уайти. – Очень жаль.

– Мне тоже.

Уайти склонил голову назад и сцепил пальцы за шеей.

– Но мы все должны смиряться со всем, что бы с нами ни происходило. Ведь правда, Джим?

– Да, сэр.

– Мы должны упорно работать и продолжать идти вперед. И стараться поступать правильно.

– Да, сэр.

– Ты уж позаботься как следует о матери, Джим. Хорошо?

– Да.

– И не разменивайся по мелочам.

Не успел Джим сказать «Я не буду», как Уайти развернулся на каблуках и направился через двор к отелю.