444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Тина Рамм » Босс, разреши мне любить (СИ) » Текст книги (страница 8)
Босс, разреши мне любить (СИ)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 09:30

Текст книги "Босс, разреши мне любить (СИ)"


Автор книги: Тина Рамм



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава 24

Полина

Понедельник начинается не с кофе, а с тяжелого, липкого чувства тревоги, которое в последнее время стало моим постоянным спутником.

В университете я пытаюсь сосредоточиться. Мой научный руководитель, Марина Осиповна, сегодня неожиданно улыбается, возвращая мне папку с дипломом:

– Полина, вы проделали отличную работу. Глубокий анализ, свежий взгляд. Так держать.

– Спасибо, – на секунду мне становится легче.

Лекции проносятся мимо, словно я смотрю кино через тонированное стекло. Преподаватель говорит про физиологию, про какие-то кальциевые и натриевые каналы, но я слушаю вполуха.

В фитнес-клуб я влетаю как на поле боя. Раздевалка, зеркало, привычный ритуал: хвост, легкий макияж.

Весь день работаю на автомате. Механически считаю повторения, рот произносит слова мотивации, но все мое внимание, каждый нерв натянуты до предела. Я постоянно ловлю себя на том, что смотрю в зеркала, блуждаю взглядом по залу.

Я боюсь его встретить. До дрожи в коленях, до тошноты. Я боюсь, что он выйдет, посмотрит на меня, и моя жалкая броня, которую я возводила все выходные, рухнет.

Но Игоря нет.

К вечеру напряжение начинает отпускать. Он не приезжал на работу, а если и приезжал, то точно не заходил в зал. Я выдыхаю, чувствуя себя предательское облегчение.

В восемь вечера я наконец-то иду в душ. Горячая вода смывает пот и усталость, но не смывает тяжесть из головы. Я быстро переодеваюсь, натягиваю свой объемный пуховик, прощаюсь с дежурной сменой и толкаю тяжелую стеклянную дверь на выход.

Уличный ноябрьский воздух бьет в лицо холодом. Я жмурюсь, спускаясь по ступеням крыльца, и тут же замираю.

Прямо у входа, наглым образом игнорируя все разметки и знаки «только для клиентского транспорта», стоит черный, тонированный гелик, номерка которого знаю наизусть. Его фары включены, выхватывая из темноты клубы выдыхаемого мной пара.

Мое сердце пускается вскачь.

Игорь стоит, опираясь рукой на капот своего монстра. Высокий, в темной кожаной куртке. Рядом с ним, прислонившись к седану представительского класса, стоит другой мужчина. В свете фар я узнаю в нем Марка. Старший брат Игоря, мэр нашего города, человек, от которого веет такой властью и холодом, что хочется невольно вытянуться по стойке смирно.

Они о чем-то негромко говорят. Я хочу прокрасться мимо незамеченной, но обувь предательски стучит по плитке.

Игорь поворачивает голову. Наши взгляды встречаются.

Мир вокруг затихает. Шум города, гул мотора, ветер – все исчезает. Есть только его темные глаза.

Я стою, вцепившись пальцами в ремешок сумки, и жду. Чего? Что он подойдет? Что в его взгляде мелькнет та самая искра, которая была между нами? Что он остановит меня?

Секунда. Две. Три.

В его глазах нет ничего. Ни злости, ни нежности, ни сожаления. Абсолютная, звенящая пустота. Он смотрит на меня так, как смотрят на незнакомку, которая случайно забрела в кадр.

Затем Игорь равнодушно переводит взгляд на брата, коротко кивает ему и продолжает разговор, словно меня только что и не было вовсе.

Боль обрушивается тяжелым, ржавым катком, вдавливая в асфальт. В горле встает ком, глаза мгновенно наполняются жгучими слезами, но я моргаю, не позволяя им упасть.

Ненавижу свою реакцию. А на что я надеялась? Он сказал, что не собирается за мной бегать, а такие мужчины, как он, сдерживают свое слово.

Я разворачиваюсь и почти бегу к автобусной остановке, глотая холодный воздух и свои рыдания, которые наконец-то вырываются наружу.

…

С тех пор проходит две недели.

Две недели, которые кажутся мне целой жизнью в вакууме. Игорь в «Титане» почти не появляется. По кулуарам шепчутся, что у него какие-то серьезные проблемы в бизнесе, что он уехал решать их в столицу. А вместе с ним исчезла и Оливия. Говорят, она на больничном – то ли грипп подхватила, то ли нервы сдали.

И эти две недели проходят для меня на удивление спокойно. Работа наконец-то перестает быть испытанием. Я хожу в универ, сдаю зачеты, тренирую клиентов.

Я лечусь рутиной. Убеждаю себя, что зажила. Что та сцена на парковке была просто последним актом моей глупости.

Вечер пятницы. Я открываю дверь квартиры и понимаю, что дома никого нет. В прихожей тихо, пахнет мамиными духами и остывшим ужином. Точно, мама сегодня утром говорила, что они с Виталиком идут на премьеру в театр, и вернутся поздно.

Я сбрасываю куртку, скидываю кроссовки и иду в ванную, чтобы смыть с себя этот день.

Открываю зеркальный шкафчик, тянусь за мицелляркой и локтем задеваю коробочку, спрятанную за флаконом тоника.

Маленькая картонная пачка падает в раковину. «Эвитест». Тест на беременность.

Я поднимаю ее, хмурясь. Это мама покупала, когда они планировали ребенка.

Хочу бросить коробочку обратно, но мои пальцы внезапно немеют.

Стоп.

Задержка.

Я закрываю глаза, и перед моим внутренним взором проносится календарь. Когда были последние месячные? Я хмурюсь, пытаясь вспомнить. В том месяце? Или полтора месяца назад?

Я считаю дни. И холод, липкий и страшный, начинает расползаться от живота к самому горлу.

У меня сильная задержка. Больше трех недель точно.

– Нет, – усмехаюсь в пустоту ванной. – Нет, это стресс. Это кортизол. У меня сейчас на работе такой завал, я на нервах…

Не может же моя жизнь окончательно скатиться на дно?

Я резко захлопываю шкафчик. Сердце колотится о ребра так, что кажется, будто оно сейчас пробьет грудную клетку. Я стою, глядя на свое бледное отражение в зеркале, и понимаю, что вру самой себе.

Трясущимися руками я открываю шкафчик снова. Достаю тест.

Вскрываю упаковку.

Пять минут.

Я сижу на краю ванны, глядя на пластиковую палочку, лежащую на холодном кафеле. В телефоне тикает таймер. Секунды тянутся, как густая смола. Я вспоминаю равнодушный взгляд Игоря в свете фар его машины.

Таймер сработал.

Медленно наклоняюсь, протягиваю руку и беру тест.

Я смотрю на окошечко, и мир вокруг меня окончательно рушится, падая в бездну.

Там, четко и беспощадно, виднеются две яркие, алые полоски.

Глава 25

Полина

Свет в холле «Титана» кажется мне слишком ярким, почти слепящим. Я иду по знакомому коридору, но ноги ватные, а в голове – оглушительный шум.

Две полоски.

Я смотрела на них в ванной целую вечность, пока вода в раковине не стала ледяной. Я испугалась. Боже, как я испугалась! В панике, даже не позвонив маме, я схватила куртку и помчалась сюда.

Зачем? Я и сама толком не понимаю. Я же видела его взгляд на парковке две недели назад. Этот равнодушный, пустой взгляд. Я знаю, знаю, что он не обрадуется.

Но в моем сердце, вопреки всякой логике, теплится безумная, наивная надежда. Мы же взрослые люди. Мы решим эту проблему вместе. Он обнимет меня, прижмет к своей широкой груди, и его холодность растает. Он же не заставит меня пойти на аборт, в конце концов…

– Кирилл, – произношу рвано. Я останавливаю парня у стойки администраторов. – Игорь Викторович на месте?

Кирилл удивленно приподнимает бровь, окидывая меня оценивающим взглядом. Видимо, я и правда выгляжу как призрак: растрепанный хвост, бледность, дрожащие руки.

– Да, Полин. Он в кабинете. Только он не один, с ним Марк. Они закрылись, никого не просят...

– Спасибо, – обрываю я его и иду к кабинету директора.

Подхожу к тяжелой дубовой двери кабинета Игоря и замираю. Она приоткрыта буквально на пару сантиметров, из щели падает полоска теплого желтого света. Я хочу толкнуть дверь, но голос Игоря, низкий и напряженный, прибивает мои кроссовки к ковровому покрытию.

– Я не планировал жениться на Оливии, Марк, – устало произносит Игорь. В его голосе нет той стали, которая обычно звучит, когда он отдает приказы. Он звучит... раздраженно. – Это была ошибка, случайность. Но я не собираюсь снимать с себя ответственность. Ребенок будет обеспечен всем необходимым.

– Обеспечен – этого недостаточно, – жестко отрезает Марк. Голос старшего брата звучит как удар хлыста. – Ты женишься на Оливии.

– Она мне не нужна! – рявкает Игорь, и я невольно вздрагиваю, прижимаясь спиной к холодной стене коридора. – Я нихрена к ней не чувствую, брат. Мы просто трахались. Без обязательств, понимаешь?

– Дотрахались, – перебивает его брат, и в его тоне слышится неоспоримая власть. – И ты не посмеешь бросить своего ребенка. Пусть даже от нелюбимой женщины. Твой сын или дочь не будут расти без отца.

– Да я знаю… Я и не собирался. Черт! Почему, сука, так сложно…

– Справедливости в этом мире нет, Игорь, – почти ласково говорит Марк. – Вспомни мою историю. Я ведь думал, что бесплоден… А Варя семь лет одна растила мою дочь! Я чуть не сошел с ума, когда понял, что упустил ее детство. Не повторяй моих ошибок, брат.

Мир вокруг меня перестает существовать.

Буквально рассыпается на мелкие, острые осколки, которые впиваются в кожу, в легкие, в самое сердце.

Оливия беременна от Игоря.

В ушах начинается такой звон, что я глохну. Сердце пропустило удар, затем еще один, и начало бешено колотиться где-то под ключицами, грозясь разорвать ребра.

Меня тошнит от абсолютного, всепоглощающего шока.

Я ношу его ребенка, пусть и не запланированного. А он прямо сейчас, в десяти метрах от меня, обсуждает свадьбу с другой.

Он будет отцом, но не моего ребенка.

Он женится, но не мне.

Я отшатываюсь от двери. Спотыкаюсь, но чудом не падаю. Разворачиваюсь и иду к выходу.

…

Я не помню, как добираюсь домой. Помню только, что автобус вез меня слишком медленно, что я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и что какая-то женщина с сумками попросила меня подвинуться, а я не смогла ответить – просто отодвинулась, будто меня передвинули чужие руки.

Ключ поворачивается в замке с третьего раза.

В прихожей горит свет. Я скидываю куртку, снимаю обувь и иду на кухню.

Мама сидит на стуле. Бледная до синевы под глазами, с застывшими на коленях руками. А Виталик стоит в проходе на кухню, упершись ладонью в косяк, красный, взъерошенный, и дышит так, будто только что тащил на себе холодильник.

– Что случилось?

Голос у меня ровный. Странно ровный для человека, у которого внутри все выгорело дотла.

Виталик пыхтит. Раздувает ноздри, отворачивается к стене, потом снова на меня.

– Мам, что случилось?..

Мама медленно поднимает голову. И я вижу, что она плакала. Тушь смазалась, и она даже не подумала ее поправить.

Она разжимает кулак. На ладони – мой тест на беременность. Я, наверное, оставила его на полке у раковины. Я тогда вообще ничего не соображала.

Мама кладет тест на стол. Аккуратно, будто он стеклянный. Пластик стукает о столешницу.

– Полинка, – говорит она. – Ты беременна?

Виталик зло выдыхает.

Я держусь за спинку стула, и я не столько сажусь, сколько плюхаюсь. Стул скрипит подо мной.

– Да.

Нет смысла врать и утаивать. Я слишком опустошена для этого.

Тишина.

За окном во дворе кто-то сигналит. В холодильнике щелкает реле. Мама смотрит на меня так, как будто я говорю на языке, который она когда-то знала, но давно забыла.

– Господи… От кого? – наконец спрашивает она.

И вот тут меня предательски щиплет в горле. Я сглатываю. Смотрю на скатерть в цветочек. Черт! Только бы не заплакать!.

– Неважно… Ему не нужен ребенок, – словно вырываются рвано и хрипло. – Он не хочет.

Мама ахает. Виталик фаркает.

– Как так, милая? – голос мамы дрожит, а я боюсь поднять голову и встретиться с ее жалостливым взглядом. Я тогда точно расплачусь. – Он сам тебе это сказал?

Я шумно тяну носом воздух и сглатываю ком в горле.

– Нет. Он скоро жениться, и у него… будет ребенок от другой.

– Господи… – пищит мама и встает со стула. Подходит к окну и обнимает себя руками. Плечи дрожат – она плачет.

– Замечательно просто! Залететь от женатого – это же надо было умудриться! – Виталик наклоняется ко мне, и от него неприятно пахнет луком. – В зале подцепила? Или в универе? Хоть фамилию его знаешь? Хоть фамилию, Полина?

– Виталь, – всхлипывает мама.

– А что Виталь?! Что Виталь?! – он отрывается от косяка и делает два шага к столу, и я вижу, как у него на шее дергается жила. – Ира, у нас двушка! Двушка, шестьдесят квадратов, из которых шесть – эта вот кухня, где мы сейчас втроем не разойдемся. Когда нам тут двоих пеленать? У тебя через семь месяцев роды. Потом после тебя эта родит! Ты сама на ногах стоять не будешь. А кто помогать ей будет? Я один тут что, всех потяну? У меня, по-твоему, нефтяная вышка?

– Виталь, не надо! – мама с мольбой смотрит на своего любимого.

– Мне сорок шесть, Ира! Я думал, я вот с этим малышом последний раз в этот ад зайду, а мне тут сразу второй заход! Да мы просто не потянем, не потянем двоих, ты понимаешь это своей головой или нет?!

Что-то внутри меня щелкает.

Боль от предательства Игоря, шок от новости про Оливию, ужас от двух полосок – все это на секунду сжимается в тугую, горячую пружину.

Я медленно поднимаю голову и смотрю на Виталика. Мой взгляд, видимо, настолько холодный, что он на полуслове замолкает, продолжая возмущенно пыхтеть.

Я медленно поднимаюсь со стула, смотрю на этого мерзавца в упор:

– Во-первых, если тебе в нашей квартире тесно – двери открыты. Забирай свои тапочки и возвращайся в свою холостяцкую берлогу. Во-вторых, ты мне никто. Слышишь? Ты просто гость в жизни моей матери. И не тебе здесь командовать.

– Ты мне грубишь?! – рычит он, делая шаг ко мне.

– Я констатирую факты, – перебиваю я его, даже не повышая голоса. – Ты не имеешь ни малейшего права лезть в мою жизнь. Не тебе решать, рожать мне или нет. Не тебе считать мои деньги. Ты много на себя берешь для человека, который просто живет за счет моей мамы.

В кухне повисает гробовая тишина. Виталик открывает рот, но не может выдавить ни слова, его лицо дергается. Мама смотрит на меня, затаив дыхание.

Я встаю, забираю со стола тест и, не глядя больше ни на кого, разворачиваюсь.

У двери в коридор оборачиваюсь.

– И его фамилию я знаю. И тебе она не по карману.

Иду в свою комнату, закрываю дверь и щелкаю замком. Только потом, прислонившись спиной к холодному дереву, я сползаю на пол и наконец-то разражаюсь рыданиями.

Глава 26

Полина

В комнате темно. Я не включаю свет. Сажусь на пол между кроватью и стеной, туда, где я сидела в шестнадцать, когда плакала из-за контрольной по химии, и обнимаю колени.

Из-за стены доносится глухой бубнеж Виталика. Мама отвечает что-то короткое. Он еще бубнит. Потом хлопает входная дверь, и я вздрагиваю всем телом. Надеюсь, он ушел насовсем.

Затем – два тихих стука.

– Поль?

Я не отвечаю. Дверь все равно открывается.

Мама садится рядом прямо на пол. Она молча притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лбом ей в плечо.

Я плачу тихо. Так тихо, что слышно только, как я втягиваю воздух. Мама гладит меня по волосам, как в детстве, от виска к затылку, от виска к затылку.

– Он ушел? – спрашиваю я, когда могу говорить.

– Вышел на улицу покурить, – Она усмехается уголком губ. – Ты на него не обижайся, Полинка. Он не со зла. Виталий переживает очень… И за тебя, и за меня.

Меня мутит от того, что мама даже сейчас умудряется его выгораживать, но я молчу. Плевать на Виталика. Он – фон, шум, пыль на ботинке... У меня под сердцем сейчас жизнь бьется. И это единственное, что сейчас имеет значение.

– Расскажи мне о нем, – просит она.

И я рассказываю, но осторожно обходя самое больное, как обходят битое стекло босыми ногами.

– Да нечего рассказывать, я просто влюбилась, – вытираю ладонью мокрые щеки. – Он мне изначально ничего не обещал. Я знала и меня это устраивало. Мне и не надо было от него ничего, я просто хотела быть рядом. Но знаешь… такая глупая женская черта: в глубине души я надеялась, что стану для него особенной.

– И ты не стала?.. – заканчивает мама за меня.

Мой подбородок снова начинает дрожать.

– А я не стала.

– А он?

– А он женится, – мне тяжело говорить. Горло сводит спазмом. – На другой. Она тоже беременна, мам.

Мамина рука на моих волосах замирает на секунду. Потом продолжает гладить.

– Как же больно, – шепчу я. – Мам, я не знала, что так бывает. Я думала, это в книжках. Я сегодня стояла у его кабинета и слушала, как он говорит про нее, и мне казалось, что я сейчас умру. Что сердце остановится и все.

– Не остановится, – тихо говорит мама.

– А жаль.

– Полинка.

– Я не знаю, что мне с этим делать…

Она обнимает меня крепче.

– Ты меня послушай, – говорит она наконец. – Только не злись сейчас, ладно? Просто попытайся понять.

Я киваю ей в плечо.

– Тебе двадцать три, через год диплом. У тебя вся жизнь впереди, Полинка. Вся. Со взлетами и падениями… Ты даже не представляешь, сколько у тебя впереди интересного.

Я сразу понимаю, к чему она клонит, и меня бросает в холод. Паника вцепляется в горло и я пытаюсь протестовать:

– Мам...

– Ты встретишь мужчину, который будет тебя любить. Обязательно! Который будет переживать за тебя, когда ты болеешь. Который будет ждать этого ребенка вместе с тобой, считать недели, спорить про имя. Который в роддоме будет плакать больше твоего. У тебя будет желанный ребенок, Полинка. Слышишь? Желанный.

Я поднимаю голову, заглядываю в ее лицо:

– Ты хочешь, чтобы я сделала аборт.

Мама не отводит глаз. Она никогда не умела врать, это ее главная беда и главное достоинство.

– Я хочу, чтобы ты не сломала себе жизнь из-за человека, которому ты не нужна.

– А если я хочу?

– Чего ты хочешь, Полин? – очень мягко спрашивает она. – Ты хочешь ребенка, который поставит на “стоп” твою жизнь?

Я открываю рот, и не могу ответить.

Потому что вот оно. Вот тот вопрос, который я два часа обходила по кругу, как зверь по клетке, и он оказался всего в двух словах.

Мама вытирает большим пальцем слезу у меня под глазом.

– Виталик прав, Полина, хоть и преподнес эту правду слишком резко. Ты сама подумай. Куда нам двое младенцев? Мы не справимся. Точнее, мы могли бы справиться, но тебе это не нужно.

Повисает пауза.

– Не решай сейчас, – говорит она. – Утро вечера мудренее. Ложись спать, а завтра мы поедем и просто поговорим с врачом.

– Просто поговорим, – повторяю я.

– Просто поговорим, солнышко.

Она целует меня в макушку и остается сидеть рядом, привалившись спиной к стене, и я снова закрываю глаза.

Глава 27

Полина

В женской консультации всегда пахнет одинаково: дешевым мылом, чужой тревогой и казенным безразличием.

Мама осталась в коридоре, плюхнувшись на пластиковый стул у стены.

– Я тут подожду, Полинка. Ты иди, нас вдвоем все равно не пустят.

Она выглядит такой маленькой и растерянной в своем оверсайз-пальто. Я киваю. Не хочу говорить. Если я открою рот, из меня польется наружу все то, что я так старательно запирала на замок последние сутки.

Я иду по коридору. Ноги ватные, будто я иду по дну моря. В груди – пустота. Боль была вчера, когда я ревела маме в плечо. А сегодня просто выжженное поле. Пепелище. Я приняла решение. Оно тяжелое, как чугунная плита, давит на плечи, но хотя бы дает иллюзию опоры. Хоть и шаткой.

Стучу в дверь с табличкой «Кабинет 4».

– Заходите, – доносится глухой женский голос.

Врач – женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и строгим пучком на голове, даже не поднимает взгляда от монитора.

– Садитесь. По записи?

– Да.

– Что привело?

Я сажусь на жесткий стул. Деревянная спинка холодит спину через тонкую ткань водолазки.

– Я… – голос предательски хрипит. Я сглатываю, пытаясь выдавить из себя эти слова. – У меня задержка. Тест положительный. Я хочу записаться на прерывание.

Врач наконец отрывается от экрана. Смотрит на меня поверх очков. Без осуждения, но и без сочувствия. Просто рабочая рутина. Очередная дурочка.

– Паспорт, полис есть?

– Есть. – Я тяну дрожащие руки в сумку, роняю помаду, слышу, как она катится по линолеуму. Собираю, кладу на стол.

Я не хочу этого делать.

Мысль пульсирует в висках, но я загоняю ее обратно, подальше.

Я не хочу! Боже, как я не хочу! Но у меня нет выбора. Моя реальность – это когда ты одна, с ребенком на шее, пока мама донашивает своего. Это когда отец твоего ребенка женится на другой и даже не смотрит в твою сторону. Я не потяну. Я сломаюсь.

– Ложитесь на кушетку, задирайте кофту, приспускайте штаны. Сначала посмотрим, исключим внематочную, подтвердим срок.

Я ложусь на кушетку. Врач выдавливает на датчик прозрачный гель. Я вздрагиваю, когда он касается моего голого живота.

– Расслабьтесь. Дышите ровно.

На экране загорается зернистое, черно-белое изображение. Врач молчит, водит датчиком, давит сильнее. Я смотрю в потолок, считая трещинки на побелке. Раз, два, три. Сейчас она скажет «записываю вас на четверг», и все закончится. Я выйду отсюда, сяду в машину, и мы поедем домой.

– Срок небольшой, – наконец говорит врач. Голос у нее сухой, деловой. – Три недели, может, чуть больше. Плодное яйцо в матке есть. Беременность маточная.

Я выдыхаю. Слава богу. Хоть одна проблема снялась.

– Да, я поняла. Когда можно…

– Подождите, – перебивает она.

Ее брови сдвигаются. Она придвигается ближе к экрану, меняет настройки, водит датчиком медленнее, почти нежно, но от этого мне становится не по себе.

– Девушка, вы раньше у гинеколога наблюдались? Сдавали гормоны? На УЗИ по-женски ходили?

Я моргаю, не понимая, к чему она клонит.

– Ну… раз в год для галочки. У меня спорт, нагрузки. Цикл был ровный. А что?

Врач убирает датчик, вытирает его салфеткой. Поворачивается ко мне. В ее глазах больше нет скуки.

– Яичники уменьшены в размерах. Объем критически мал. Фолликулов нет, или… вот, смотрите, единичные, антральные. Эндометрий тонкий, для такого срока он должен быть пышным, а у вас он еле нарос.

Она делает паузу, и в тишине кабинета я слышу, как гудит лампа под потолком.

– Предварительный диагноз: преждевременная недостаточность яичников. Синдром истощения.

Я сижу и тупо смотрю на нее. Слова есть, они русские, я их слышу, но они не складываются в смысл.

– Что… что это значит? – шепчу я. – Я не понимаю.

– Это значит, Полина, – врач впервые называет меня по имени, глядя в паспорт, – что ваш яичниковый резерв истощен. У вас ранний, или, точнее, преждевременный климакс. Функция яичников угасает.

Я резко сажусь на кушетке, забыв про все. Начинаю лихорадочно вытирать гель полотенцем, натягивать джинсы. Руки не слушаются, молния заедает.

– Как угасает? Мне двадцать три! Я спортсменка! У меня все впереди! Вы ошиблись!

– Садитесь, не дергайтесь, – строго, но без злобы говорит она. – Я не ошиблась. Картина на экране более чем красноречива. Вам нужно будет сдать кровь на ФСГ, эстрадиол, АМГ. Но я почти не сомневаюсь.

Я застываю, держа джинсы наполовину застегнутыми. Воздух в легких заканчивается.

– То есть… я не смогу…

– Вы практически не сможете, – поправляет она меня, и от этого «практически» мне хочется выть. – Шансы на естественное зачатие при таком диагнозе стремятся к нулю. Это… это, к сожалению, бесплодие, Полина.

Мир качается. Стены кабинета, плакаты на стене про грудное вскармливание, стол с инструментами – все плывет перед глазами. Я хватаюсь за край кушетки, чтобы не упасть.

– Но… – шепчу рвано. – Но я же сейчас беременна.

– Беременность при таком диагнозе иногда наступает. Это, можно сказать, лебединая песня яичника. Последняя вспышка. Случайность, которая требует колоссальных усилий природы.

Она делает паузу, и я уже знаю, что она скажет.

– Если вы сейчас прервете эту беременность, – тихо, но предельно четко произносит врач, – вы больше никогда не забеременеете. Никогда. Это будет ваш единственный и последний ребенок. Вы понимаете, что делаете?

Я сижу на кушетке, в нелепо расстегнутых джинсах, и смотрю на черный экран УЗИ-аппарата.

Там, в этой черно-белой каше, в темноте моего тела, крошечное, слепое, еще не сформировавшееся чудо.

Разве я имею право избавиться от этого, как выразился врач, “колоссального усилия природы”?..


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю