Текст книги "Монстры повсюду"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

– Я ошибался. Он был просто "быком"[41]41
  Бык – оперативник спецслужб, полицейский или инспектор. Более респектабельный термин, чем «свинья».


[Закрыть], каким-то ретивым служакой, который возомнил себя крутым спецагентом. Я все равно убил его.

Луис был немедленно арестован и помещен в столичный исправительный центр в Нью-Йорке в ожидании суда. За убийство, караемое смертной казнью, нельзя было выйти под залог. Поэтому он застрял в исправительном центре, где его дела понемногу пошли на поправку.

Его держали в одиночной камере, и время там текло плавно и совершенно незаметно. Единственным способом отмечать дни были периоды сна или часы, когда ему разрешали включать свет. В положенное время кормили. Иногда "хаки" приносили ему журналы. Постепенно Луис потерял счет времени, проведенному в камере. Искаженное чувство восприятия начало исчезать. Он был, наверное, единственным парнем в исправительном центре, который радовался, что угодил туда, что был вдали от того, во что превратилась его жизнь. Но через неделю, не слыша ничего, кроме биения своего сердца, тиканья каких-то внутренних часов, Луис почувствовал себя изолированным и брошенным. Паранойя захлестнула его, и ему стало казаться, что в темноте с ним по ночам находятся какие-то существа – безликие, бесформенные и злобные.

– Я начал слышать звуки и понял, что меня выследили. Те твари, которые преследовали меня. Я чувствовал их вокруг себя. В соседней камере... я слышал эти забавные звуки... как будто что-то мокрое тащили по полу, и царапающие звуки, как если бы когтями скребли по стене. По ночам я слышал сухое, холодное хихиканье, будто там кто-то смеялся.

Однажды ночью, не в силах унять дрожь, Луис заглянул под раковину и увидел там решетку – вентиляционную решетку, соединявшую камеры. Собравшись с силами, он подполз к решетке и чиркнул зажигалкой, понимая, что должен знать, должен увидеть, должен убедиться, что он не сошел с ума.

Потому что там что-то было.

Что-то, что пришло мучить его.

Что-то из внешних сфер.

Он чувствовал влажную, сырую вонь. Мерцающее пламя осветило днище раковины, трубы, облупившуюся бетонную стену и саму решетку. Сквозь стальную сетку он ясно видел глаза, уставившиеся на него: шесть сверкающих зеленых не мигающих жабьих глаз.

Это продолжалось и продолжалось.

– Я не знаю, что это было, чувак. Не те твари, которых я видел раньше... а что-то другое, может быть что-то вроде Эдди Слоата.

Ночь за ночью Луис слышал оттуда скользящие звуки, как будто змеи ползали по полу и поднимались по стенам. Иногда это звучало так, как будто кто-то пробирался через лужу собственной блевотины.

Это продолжалось и продолжалось. Если он звал кого-нибудь из охранников – а те не торопились к нему приходить, потому что он был убийцей полицейских, – звуки стихали.

Однажды ночью, когда он съежился во тьме, один в этой камере, чувствуя, как безымянные существа прячутся в тенях, его охватило чувство ужаса, которое было осязаемым и разрушительным. Оно поселилось в его сердце, как засевшие намертво ледяные иглы.

Что-то возилось за решеткой.

Луис чувствовал его горячее и лихорадочное дыхание.

Затем тварь заговорила с ним:

– Я следил за тобой годами, живя в сгустках извивающихся теней, ползая по канализации времени/пространства и пробираясь через холодную радиоактивную грязь разрушенных внепространственных гетто в черной пустоте. Просто еще один разум из многих. Но я наблюдал и ждал. В конце концов, ты будешь ползать и пресмыкаться, но не будешь ходить как человек...

Луис замолчал, его история наконец-то была рассказана, и Куган знал, что он был первым человеком, который когда-либо слышал ее. Сам факт, что Луис сидел в федеральной тюрьме, а не в сумасшедшем доме, был доказательством того, что он ни словом не обмолвился об этом ни своим адвокатам, ни прокурорам, ни копам, ведущим расследование.

– Вот и все, Куг. Теперь ты знаешь то, что знаю я. Те способности, которые появились у меня после употребления "Третьего Глаза" – шестое чувство, экстрасенсорное дерьмо, называй как угодно – они, похоже, заглохли после того, как меня засунули сюда пять... или шесть лет назад? Неважно. Все было спокойно, тихо. Я был преступником и оказался в тюрьме. Отбывал наказание за решеткой. Я заслужил то, что получил, а ты не услышишь, чтобы многие из тех животных, что сидят за этими стенами признались бы в этом, – oн пожал плечами и затушил сигарету. – Да, все словно встало на паузу. Ни снов, ничего другого. Потом появился Слоат. Как только я его увидел... ну, все началось снова. Не так сильно, но постепенно набирает силу. И когда я впервые услышал, как он говорит, знаешь что? Я узнал голос, потому что это был голос того существа, которое говорило со мной в исправительном центре.

Куган не знал, что об этом думать. Все это было похоже на огромный заговор, но не аккуратный и упорядоченный, а большой и беспорядочный, не имеющий границ. Он слушал, что Луис говорил еще. Тот считал, что первобытная ненависть, Немезида, находится где-то в Oблаке Оорта, и с каждым днем приближается к Земле. Другие существа... те, что следовали за ним и похищали людей, изменяли их сознание... были как-то связаны с ней. У них тоже был интерес к человеческой расе. Но не с целью истребить ее. Они хотели чего-то другого.

– И чего же? – спросил Куган.

– Я не знаю, братан. Но послушай меня: Эдди Слоат – часть Немезиды. Как-то, каким-то образом. Именно он говорил со мной в исправительном центре. Он родился примерно в то же время, когда умер Фрэнки МакГрат, и я готов поспорить, что до этого он был сотнями других людей. Он – проводник. Он – маяк. И ничего хорошего ждать не приходится. Если мы хотим остановить это, то мы должны остановить Эдди Слоата.

Глядя в окно на расширяющуюся в небе черноту, Куган решил, что это должно произойти как можно раньше. Время истекало, и даже он понимал это абсолютно точно.

11

Когда-то давным-давно, еще в средневековые времена становления тюремной системы, «Дыра» была, по сути, железной клеткой без какой-либо мебели. Ты спал голым в грязи и темноте и мочился в полую трубу, вделанную в пол. В наши дни у тебя есть койка, туалет и раковина. В изоляторе свет можно было жечь с утра до вечера, в карцере же двадцать три часа в сутки стояла темнота. Эдди Слоат был помещен именно в карцер.

Когда капитан Гетцель и двое его охранников вели Слоата в оковах вниз, он чувствовал запах сырости и скисшего молока страданий, сочащегося из бетонных стен, ощущал темноту и клаустрофобию.

Капитан подумал, что это хорошее место для такого человека, как Слоат.

Два дня спустя он зашел посмотреть, как идут дела. Охранник сказал, что они держат Слоата в темноте все двадцать четыре часа, и что тот пока ведет себя тихо.

– Посмотрим, может, это его сломает, – сказал Гетцель.

Пока Слоата в цепях вывели в душ, Гетцель осмотрел его камеру.

Он изучил рисунки на стенах – нацарапанные имена, различные части женской анатомии. Но над койкой были сложные каракули и какие-то диаграммы. От одного взгляда на них у капитана похолодело внутри. Он присмотрелся, и ему показалось, что к ним примешаны символы и цифры, написанные судорожным почерком. Это было похоже на какую-то странную математику, возможно, алгебру или геометрию... но не на ту, которую Гетцель видел раньше.

– Что это за дерьмо? – спросил он наконец.

Охранник пожал плечами.

– Не спрашивайте меня.

– Он пишет это в темноте?

– Подозреваю, что так, сэр.

Теперь все это нравилось Гетцелю еще меньше.

– Похоже на какие-то расчеты.

– Так точно, сэр, похоже.

– Как, блядь, он делает это в темноте? Ты уверен, что у него нет фонарика, спрятанного в заднице?

– Уверен, сэр. Мы каждый день проводим ему осмотр полостей. Никаких источников света.

Гетцель продолжал разглядывать граффити. Это была математика... он видел цифры и расчеты, множество переплетающихся геометрических фигур, но символы – полумесяцы и перевернутые треугольники, скрещенные посохи и сгруппированные шары – и слова, которые он видел, были ему совершенно чужды. Здесь были сложные формулы, кривые, неровные углы, экзотические формы, похожие на сложные многогранники и антипризмы, сливающиеся и накладывающиеся друг на друга или превращающиеся в абстрактные наборы пересекающихся поверхностей и линий. Это выглядело как причудливое сочетание математики, астрологии и алхимии.

В этом было что-то очень неправильное, и Гетцель начал обливаться то холодным, то горячим потом. Возможно, это было его воображение, но казалось, что по мере того, как он прослеживал глазами фигуры – дойдя до суммы определенного выражения, занимавшего половину стены, – сама стена словно мерцала, становилась туманной. Казалось, что она движется, пытаясь схлопнуться.

Почувствовав тревожное головокружение, Гетцель отвернулся.

– Следи, чтобы никто с ним не разговаривал, – сказал он, быстро направляясь к двери. – У него... с ним что-то не так.

Пока он дошел до лестницы, Гетцель только и успел подумать: Слава Богу, слава Богу, что не я дежурю здесь по ночам рядом с этим уродом.

12

Три дня спустя, когда карантин был снят, Тони Боб вышел из здания Тюремного промышленного комплекса, рухнул на колени в пожухлую траву, и его вырвало. К тому времени, когда двое других охранников добрались до него, он был белым и дрожал.

– Там, – пролепетал он. – В столярном цеху... O, Боже...

Два надзирателя – Филли и Уайтстеп – посмотрели друг на друга, а затем, сообщив через свои рации, ворвались внутрь. В это время дня – 3:30 пополудни – большинство заключенных были собраны и возвращены в свои камеры, кроме попечителей и тех, у кого был особый наряд на работу. Тони Боб ходил собирать отставших и рабочих из производственных цехов. Последним местом, куда он заглянул, была столярная мастерская.

И именно туда сейчас смотрели Уайтстеп и Филли.

То, что они увидели, было настолько выразительно, жестоко и похоже на голливудскую кровавую бойню, что поначалу казалось, что это не может быть реальностью. Но это была реальность, и когда вонь крови и мяса ударила им в носы и проникала в кишки, их ноги затряслись, и им пришлось отвернуться.

Трупы.

Столярная мастерская была превращена в свалку трупов, в лагерь смерти – груда вздутых туловищ, зияющих глаз цвета тухлого яйца и окоченевших конечностей. Обильное содержимое склепа, влажное покрытое гнойными волдырями, казалось, сочится и плавится, превращаясь в дряблое рагу из разлагающейся кожи, розовой мышечной массы и сгустков вытекших желто-фиолетовых органов.

Такие слова, как «отвратительный», «ужасный» и «мерзкий», едва уловимо отражали суть этого чудовища.

Позже Уайтстеп сказал, что это выглядело так, будто тела попали в штамповочный пресс для металла и из них выдавили соус, но Филли подумал, что это неточно. То, что он увидел, напомнило ему один из документальных фильмов о природе, где поднимали глубоководных рыб, и те взрывались от сильной декомпрессии. Именно так выглядели трупы: раздувшиеся, превратившиеся в багрово-пурпурные мешки плоти, глаза выскочили из орбит, телесные жидкости растеклась по полу, как свежий слой воска, кровь забрызгала стены, токарные станки и настольные пилы. Один ботинок взрывом отбросило на стропила, где он и остался висеть, с носка капала кровь. А внизу перекошенные в агонии лица с разинутыми ртами из которых выплеснулись внутренности, словно фонтан кровавого рагу, как у раздавленных лягушек.

Когда прибыл начальник тюрьмы Шинс и смог наконец взять под контроль свой желудок, он выслушал то, что рассказали Уайтстеп и Филли, хотя это звучало немыслимо и допускало возможность безграничных кошмаров. Они узнали некоторые из изуродованных лиц, те принадлежали пропавшим осужденным.

Их забрали, – размышлял Шинс, наблюдая за тем, как тела издают треск и лопающие звуки, продолжая разлагаться и растворяться. – Эти люди были похищены отсюда, задушены, раздавлены, разорваны, изломаны, взорваны давлением внутренних газов... а потом брошены обратно. И как вам это нравится?

Честно говоря, ему это не очень нравилось.

– Они тают, – сказал Уайтстеп, и Шинс тут же решил, что с ним, вероятно, что-то не так, потому что ни один человек не может смотреть на это и не испытывать тошноту до глубины души, но Уайтстеп был практически беспристрастен в своей оценке.

– Как такое может быть? – сказал комендант, поморщившись, когда большой желтый глаз выскользнул из глазницы и лопнул, как мыльный пузырь, выплеснув кровь на носок отполированный туфли.

– Смотрите, начальник, вы можете видеть прямо сейчас, как это происходит.

И он видел: как застывшее желе, которому дали оттаять. Так выглядели тела. Как тающие ледяные скульптуры. Они растворялись в мясистом, сочащемся море тканей, жидкостей и пузырящейся плазмы. Через час не останется ничего, кроме чертовски уродливых пятен. Коронеру понадобится швабра и ведро.

– Я хочу покончить с этим дерьмом, – сказал Шинс. – Это, блядь, чертовски неестественно, и если эти говнюки наверху пронюхают об этом, у нас на руках будет четыре яруса гребаного бунта. Ни слова. Ты меня понял? – oн посмотрел на Уайтстепа, который кивнул. – Ни единого, мать его, звука.

Он посмотрел на Филли, который был таким же зеленым, как яйца и ветчина в одной детской сказке.

– Да... э... так точно.

Затем Шинс, которому каким-то образом удавалось держать свое самообладание в узде, а желудок – на своем месте, вышел на улицу, надменной, уверенной походкой... и, упав на колени, выблевал свой обед.

13

Во дворе Куган курил, наблюдая, ожидая, слушая, как Луис и Чи-Чи говорят о вещах, о которых он не хотел слышать.

– Дерьмо, которое они заливают нам в уши, – это чушь собачья, – сказал Чи Чи. – Кого они хотят обдурить? Я слышал об этих трупах.

– Тебя не устраивает версия начальника тюрьмы? – спросил Луис.

– Я тебя умоляю.

Куган, конечно же, слышал обо всем этом, и даже слышал ту бездарную чепуху, которую комендант крутил на своей шарманке: будто группу зэков раздавило грузом сорвавшихся брёвен. Даже "хаки" отпускали по этому поводу дурацкие шуточки. Что произошло на самом деле, никто не говорил. Но слухов было предостаточно.

– У меня есть приятель на Ферме Трупов, чувак, – сказал Луис. – Хочешь знать правду – вот она. Он подслушал разговор начальника тюрьмы с доком. ФБР провело вскрытие тел. Понимаешь, они не просто выблевали свои кишки... их легкие были разрушены от отравления газом, кровь полна обогащенного метана.

– Что, черт побери, это значит? – спросил Чи-Чи. – Где они могли надышаться метаном?

– Не на этой планете, братан.

– Так или иначе, они все равно мертвы, – сказал Куган.

Луис хмыкнул.

– Мертвы? Черт, мужик, мертвец мертвецу рознь. Вскрытие показало, что смерть наступила в результате взрывной декомпрессии. Те тела были кристаллизованы. Пусть меня считают сумасшедшим, но чтобы произошло что-то подобное, нужно очень необычное стечение обстоятельств.

– Уайтстеп проболтался мне, что тела плавились, – сказал Чи-Чи. – Но, если что, я тебе этого не говорил.

Луис кивнул.

– Они... растворялись. К тому времени, как федералы добрались сюда, большая часть останков превратилась в жижу. Но есть кое-что еще хуже, кое-что еще более странное.

Куган и Чи-Чи смотрели на него.

Луис огляделся по сторонам, словно готовился выдать государственную тайну.

– У них не было мозгов.

– Чего? Что ты имеешь ввиду? – воскликнул Чи-Чи.

Луис облизал губы, которые к этому моменту были бледнее его лица.

– Я имею в виду именно то, что сказал. Во всех телах отсутствовал мозг, а на черепах не было ни единого разреза. А теперь скажи мне вот что: как можно извлечь мозг, не оставив даже следа?

Куган сидел, дрожа, и чувствовал, как что-то вторгалось в него, проникая глубоко, как корни, ищущие горячей красной влаги.

14

Идея убийства Фрэнки МакГрата возникла у Кугана в Обернской исправительной колонии, когда он зашел в подготовительную комнату тюремного морга, в котором работал, и увидел МакГрата, сидящего на корточках голышом над трупом, который он разделывал на полу. Труп, как выяснилось, был не каким-то мясным ассорти из одного из ящиков – что было бы уже достаточно скверно, – а телом худощавого латиноамериканского парня девятнадцати лет по имени Армандо Рамирес, рецидивиста, тянущего десятилетний срок за грабеж. Когда Рамирес исчез, все решили, что он перебрался через стену.

Оказалось, это не так.

Позже стало известно, что Фрэнки МакГрат избил его и, пока он лежал в тюремном лазарете, задушил, а после каким-то образом доставил тело в морг.

Там его и нашел Куган.

При виде этого неуклюжего, дикого ужаса, сидящего на корточках над телом, Куган почувствовал во рту вкус желчи. Он так и застыл на месте, не зная, что ему делать. Джимми "Штырь", Шон Болланд и еще один громила по имени Винни Скуццио были уже на подходе, и Куган надеялся, что они поторопятся.

Он потерял дар речи.

МакГрат посмотрел на него снизу вверх, огромный, как бритая горилла, голый и весь в татуировках, его рыжие волосы пылали адским пламенем, в глазах опарышами шевельнулось безумие, а в руках были ножи с кровавыми потеками. Он ухмылялся, оскалив зубы, похожие на окровавленные белые бриллианты торчащие в могильной яме.

– Убери это дебильное выражение с лица, Куг, – сказал МакГрат скребущим, грязным голосом. – Это мое дело, и оно не касается ни тебя, ни других. То, что я делаю, позволяет мне оставаться в живых.

К этому моменту Куган уже много где побывал. Он видел все зверства, которые может предложить тюремная жизнь. И никого не боялся. Но это... это заставило его рот наполниться привкусом ржавого металла и тошнотворной сладости. Он чувствовал вонь трупа и крови – резкий, липкий запах жира и мяса, и мог только смотреть на МакГрата вытаращенными глазами.

МакГрат продолжал улыбаться, зубы торчали из бледно-розовых десен.

– Смотри, что я делаю, потому что ты можешь чему-то научиться. Сейчас ты тусуешься с этими парнями, но лишь вопрос времени, когда тебе придется разделывать тело, соединять труп, и я могу показать тебе, как это делается. Конечности трудно выворачивать из суставов, Куг, так что не морочь голову, просто возьми пилу и отрежь их. Конечности нужно удалить. Потом голову. Чтобы ни стоматологические карты, ни отпечатков пальцев не смогли помочь в опознании. Затем возьми куски и разбросай их на все четыре стороны, так далеко друг от друга, чтобы они никогда не смогли собрать Шалтая-Болтая снова.

В конце концов Куган спросил его, почему он вообще это сделал, почему убил парня, а затем сделал с ним это.

– Ты ни хрена не знаешь, Куг, никто из вас не знает, – ответил ему МакГрат. – Однажды со мной кое-что случилось. Давным-давно. То, чего ты никогда не сможешь понять. Но с тех пор я стал другим, понимаешь? На улицах я убивал людей по заказу. И, да, мне это нравилось. Но это – нечто большее. Многие первобытные воины считали, что если кого-то убить, то впитаешь в себя его силу, его душу, его сущность. Видишь эти татуировки на моей спине? На груди? Это не просто татуировки, Куг, а чертежи, инструкции, описывающие некий ритуал. Если я убиваю людей определенным образом, если я довожу их до абсолютного страха – то, что в них есть, становится сильнее, и когда я забираю это, сильнее становлюсь я сам. Понимаешь? То, что вытатуировано на моем теле, описывает ритуал, показывает как его проводить, такие мелочи, как высасывание ужаса из жертв и соединение их трупов особым образом, чтобы добиться благосклонности извне... от других...

Абсолютное безумие... и все же Куган поверил в это. Он почти чувствовал притяжение тех, кто ждал за порогом, чтобы принять свою жертву. И татуировки... таинственные слова и символы, черепа и полумесяцы, кости и растерзанные тела, бесчисленные кричащие лица, абстрактные изображения демонов с головами жаб или призраков с клубками щупалец там, где должны были быть волосы... все это перемешалось, сгрудилось, сгруппировалось на теле МакГрата так, что у вас почти перехватывало дыхание, когда вы следовали по лабиринту чернил и видели, где начинается одно и заканчивается другое, все это таяло в галлюциногенной дымке образов, слов и символов.

Позже Куган рассказал об этом Джимми "Штырю".

Джимми "Штырь", он же Джимми Пагано, был человеком из нью-йоркской семьи Луккезе. В Оберне мало что происходило, к чему не приложили руку Джимми "Штырь" и некоторые другие старые макаронники. Пусть банды устраивали разборки во дворе сколько угодно, парни вроде Джимми "Штыря" практически владели этим местом. Ходили слухи, что МакГрата убьют в качестве одолжения одному высокопоставленному члену мексиканской мафии; Рамирес был его двоюродным братом. Кровь требовала крови. Когда Джимми "Штырь"привлек к этому делу Шона Болланда и Кугана, все уже было решено.

– В пятницу вечером большинство арестантов в блоке "К" будут смотреть кино, – сказал он. – Я собираюсь устроить для Фрэнки небольшое развлечение с "петухом", о котором я ему рассказал. Только, когда он придет в комнату отдыха, его будет ждать не пидорок, а мы.

К тому моменту Джонни успел сцепиться с несколькими парнями, пырнул одного заточкой и избил многих других, но он никогда никого не убивал. Он был вором, а не убийцей. Но все же Куган решил присоединиться, и в основном потому, что Джимми "Штырю" нельзя было отказать, ведь он был тем парнем, который мог сделать вашу жизнь очень легкой или очень тяжелой. Отчасти это было так. Но настоящая причина была в том, что МакГрат был животным, абсолютным зверем... и после того, что он делал, и тех ужасных вещей, которые он говорил, с этим ублюдком нужно было покончить.

Когда МакГрат вошел в комнату отдыха и увидел Джимми "Штыря" и Кугана, стоящих там в пластиковых пончо и со свинцовыми трубами в руках, он догадался, как животное, приведенное на бойню и почувствовавшее смертоносный смрад кишок, мозгов и крови, – он все понял.

Его лицо ухмылялось, как жертвенная зарождающаяся луна.

Он бросился вперед и вцепился в Кугана, прежде чем тот успел даже подумать о том, чтобы замахнуться трубой.

– Ах, ты, ублюдок! Я мог бы столько тебе показать! Я мог бы отвести тебя в такие места...

Когда огромные обезьяньи руки МакГрата схватили его, с Куганом произошло то, что он никогда не сможет объяснить: это было похоже на удар током. Электрический разряд пронзил его, как будто он только что сжал в кулаках оголенные провода. Его тело напряглось, пылающий жар огня поглотил его, а в голове... словно дюжина солнц взорвалась вспышками призматических цветов, а затем рухнула в собственную массу, в нечто вроде засасывающей, вихревой гравитационной воронки, которая выдернула его, брыкающегося и кричащего, из его собственной головы, швырнула на световые годы через какое-то извращенное многомерное гиперпространство в расколотый черный космос, где звезды были продолговатыми мертвенно-белыми лицами, глядящими вниз из бездонной шепчущей черноты, и он увидел огромную сферу, мчащуюся на него. Она была окутана туманом, как маской, которая медленно растворялась, открывая...

Но к тому времени Шон Болланд взмахнул своей трубой, и она с чавкающим мясистым звуком врезалась в голову МакГрата, его череп раскололся, из него потекла кровь, серая слизь и что-то похожее на белый гной, а сам он рухнул на колени.

Куган пришел в себя сидя на заднице, обмякший, онемевший, с мурашками на коже.

Потом он поднялся, и все они замахали своими трубами с диким, идиотским ликованием. Голова МакГрата была разбита, кровь и мозговое вещество сочились по полу, как застывающий пудинг. Зубы разлетелись как игральные кости, зазубренные концы костей торчали под безумными углами из синюшной, набухающей багряными пятнами плоти. Трубы продолжали опускаться, пока МакГрат не превратился в огромный растянутый, скулящий кожаный мешок с разорванными органами и раздробленными костями, ползущий по слизистым следам собственных жидкостей. Один раз он посмотрел вверх, прямо на Кугана оставшимся целым глазом, который плавал в месиве из желчи и внутричерепной жидкости, его голова превратилась в раздробленную головоломку из обломков костей черепа, а лицо – в мясистую кровоточащую массу.

И на одно безумное, нереальное мгновение, когда эта сфера ненависти впилась в него, Кугану показалось, что он видит, как что-то поднимается из тела МакГрата – что-то вроде тысячи зеленых резиновых червей, распустившихся в сумасшедшие заросли гигантских грибов с ухмыляющимися изумрудноглазыми клоунскими лицами, которые распадались на сверкающую сахарную белизну мертвых детей, открывающих свои огромные тлеющие глаза-щели, чтобы показать засасывающую, безграничную вихревую черноту, которая пришла, чтобы превратить мир в кладбище начисто обглоданных костей.

Потом и это исчезло.

МакГрат умер с пронзительным воплем десятка гиббонов, с которых заживо сдирали шкуры, и оглушительным воем истекающих кровью призраков, который эхом разнесся по комнате отдыха вместе с заряженным энергией песнопением, превратившимся в кровавый туман, оседающий и стекающий каплями с потолка и стен.

– Дело сделано, – сказал Джимми "Штырь", стоя в своем залитом кровью пластиковом пончо, лицо его было белым, как мука.

– Ты видел... – начал Куган.

– Ни хрена я не видел, и ты тоже, – сказал Джимми "Штырь". – Что сделано, то сделано, и мы больше не будем об этом говорить.

Пластиковые пончо и трубы отправились в мешок для стирки, и на этом все закончилось.

По крайней мере так думал Куган в то время.

15

Через два дня после того, как они сгребли останки с пола столярной мастерской, Бастер Крэй пришел к Кугану. С ним была целая компания охотников за головами и громил из гетто: черные, белые, латиноамериканцы, даже азиат со шрамом от ножа через все лицо от уха до уха, как извивающийся розовый червяк. Отморозок. Труподел. Выглядел так, будто мог сожрать чугуна и даже не подавиться.

– Ты Куган? Джонни Куган? – спросил Бастер. – Слышал, ты пытался вырваться из "Теплицы", но не совсем удачно.

– Правильно слышал.

– У меня есть там друг по имени Рауль Мингл, – сказал Крэй. – Ты знаешь его под именем Эль Минг. Он сказал, что ты должен ему пять косарей, и я здесь, чтобы получить долг.

Дерьмо. Вот что это было. Потому что было правдой. Куган был должен Эль Мингу "зеленых", но надеялся, что попытка побега и перевод в Гриссенберг аннулируют это. Но не тут-то было. Тюремная молва снова нанесла удар.

– Скажи Мингу, что он получит их, когда они у меня будут.

Бастер был толстым и рыхлым – мясистый розовый арканзасский черномордый боров. Он постоянно вытирал полотенцем свою потную лысину, обезжиривая ее, из его кривого рта торчал изжеванный окурок сигары. Куган сразу понял, что тот не склонен к физическому насилию. Он платил другим за то, чтоб они причиняли людям боль. За глаза Крэя называли "Шоколадный пудинг", но никогда в лицо, потому что в этих глазах смерть кипела на медленном огне.

– Мингу плевать на твои проблемы, сука. И мне тоже. Ему нужны его деньги.

– Ну, у меня их все равно нет.

– Все может обернуться плохо.

– Как будто сейчас все хорошо.

Куган уже напрягся, готовый сорваться.

Его рост был ровно шесть футов[42]42
  Шесть футов – примерно 183 см.


[Закрыть], он был крепко сложен и накачал мускулы, добросовестно делая 2000 отжиманий в день, качая железо и работая с боксерской грушей. Он был известен как спокойный, по большей части, человек, с которым можно поговорить, парень, который поможет тебе, если ты действительно заслуживаешь помощи. Но он также славился своим абсолютно грозным нравом. Он требовал уважения в каждом заведении, в котором проводил время. Это был единственный способ выжить. В тюряге строгого режима ты был либо хищником, либо добычей. И если этот толстяк думал, что Джонни можно запугать, то он был прав: для кого-то все может очень плохо обернуться.

– Есть, конечно, и другой способ решения этого вопроса – сказал ему Бастер, стараясь выглядеть абсолютно безразличным. – Ты можешь присоединиться к нам. Видишь ли, мы представляем организацию нового типа, основанную на братской любви и слепую к цвету кожи, расовой принадлежности и прочей подобной ерунде. Если хочешь подняться на борт – добро пожаловать. У нас есть то, чего нет у остальных – "хаки" на побегушках. А эти пять штук? Забудь о них.

Куган прикурил сигарету.

– И что я должен сделать, чтобы избавиться от этого долга?

– Ты знаешь Эдди Слоата?

Вот оно.

– Слышал о нем.

Бастер кивнул, его глаза наполнились бессмысленным страхом.

– У нас с ним будут кое-какие дела. Ты знаешь, о чем я говорю?

Куган знал, и ему не понравилась эта идея.

Потому что если он убьет кого-то – даже такого паразита, как Слоат, – это будет долгая, гребаная жизнь в клетке.

Бастер вытер свой блестящий купол. Куган изучал линии на лице мужчины: гусиные лапки, расходящиеся от уголков глаз, швы и морщины, расходящиеся, как трещинки на тонкой керамике. Следы от всего, что он когда-либо сделал, и всего того, что хотел бы, чтобы никогда не происходило.

– Все стало забавным с тех пор, как этот крекер[43]43
  Крекер – американский сленг для обозначения белого человека с Юга.


[Закрыть] попал сюда, – сказал он.

– В каком смысле забавным?

Бастер посмотрел на свою банду, а те все склонили головы, прикрыв глаза, как бы в знак почтения к этому преступному божеству, которое ходило среди них.

– Что за вопрос, что за вопрос, – сказал Бастер, покачав головой. – Ублюдок, ты увидишь его, узнаешь его и признаешь его таковым. Вот и все, что я могу сказать.

Кугану показалось, что большой плохой тюремный воротила и подколодный змей Бастер Крэй дрожит на грани того, чтобы признаться в чем-то, вылить яд из глаз, может быть, выжать черную кровь из души. Он был близок, очень близок. Ему нужен был кто-то, кто услышал бы его, кто-то, чьи уши были бы подключены к работающему мозгу... а не эти пустоглазые ходячие швабры, которые были у него в бригаде.

Так что Куган рискнул, воспользовался моментом и, как говорится, взял быка за рога.

– Ты говоришь загадками, друг мой, – сказал он. – Но я тебя понимаю. У меня тоже есть одна для тебя. Как парень, которого убили в Оберне четыре года назад, мог сегодня разгуливать по двору?

Бандиты нервно поглядывали друг друга. Они были примитивными, простыми существами, которые только что эволюционировали из черных джунглей животного невежества, чтобы познать страх перед мертвыми.

Бастер облизал губы.

– Кошмары и реальность здесь становятся мягкими, текучими, начинают смешиваться, – oн затянулся сигарой. – У тебя бывают видения, Куг?

– Никогда.

Бастер рассмеялся с резким металлическим звуком.

– Будут, парень. Поверь мне, ты был здесь достаточно долго, так и будет, – oн оглядел своих головорезов. – Рано или поздно Слоат выберется из "Дыры". Мы забудем об этих пяти штуках, если ты сделаешь то, что нужно.

Куган выпустил дым ему в лицо.

 – Если ты хочешь, чтобы его убрали, почему бы тебе не поручить это одному из своих долбоебов?