Текст книги "Улей (ЛП)"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Если у вас есть идеи...

– Ох, Христосе, ЛаХьюн, что с тобой, блять, не так? – он хотел знать. – Ты, также как и я, знаешь, что произошло. Те существа... ебанные окаменелости Гейтса... они не совсем мертвы, как мы с вами понимаем мертвых. Их разумы все еще активны, и если мы не предпримем что-нибудь, чтобы снова отключить эти разумы, то кто знает, сколько из нас встретит весну.

ЛаХьюн сглотнул.

– Я не собираюсь верить в эту чушь. Просто нет реальных доказательств. Я ожидаю этого от Рутковского... у него истерика, но не от тебя, Хейс.

– Да неужели? Думаешь, потому что они были заморожены миллион лет или что-то в этом роде, они не смогут снова проснуться?

– Нет, не думаю.

– Тогда все в порядке. Мы скажем, что это не замороженные, ладно? Может быть, это были те из того озера, ЛаХьюн, потому что я могу сказать тебе, что эти ублюдки и близко не мертвы. Так что давай не будем ебать друг другу мозг, ладно? Я знаю, что ты уже видел видеозапись. Ты знаешь, что там внизу.

ЛаХьюн выглядел обеспокоенным. – Да, я видел запись. Но я склонен думать, что то, что внизу, в том озере, и то, что здесь, – это две разные ситуации.

Прежде чем Шарки смогла остановить его, Хейс сгреб ЛаХьюна и прижал к стене с силой, достаточной, чтобы сбить несколько вещей с полок.

– Послушай меня, претенциозный чертов дурак, – сказал Хейс, – эти существа физически мертвы, но психически весьма живы. Они убили Сент-Оурса, потому что он собирался сжечь тела, а эти твари пока этого не хотят. Он был для них опасен, поэтому они его раздавили. Их разумы... я не думаю, что они закончили, но когда они это сделают, когда они, черт возьми, это сделают, мы все поджаримся, и ты это знаешь. Если к весне в этом лагере кто-нибудь останется, я могу гарантировать вам только одно: они возможно будут выглядеть людьми, но то, что будет в их головах, будет совсем нечеловеческим.

25

«Он сказал, что будет онлайн в шесть. Вот что было сказано в его электронном письме, – сказала Шарки, – давайте подождем еще немного».

Они сидели в лазарете, Шарки, Катчен и Хейс, глядя на ее ноутбук, как будто это был какой-то оракул, который предскажет их будущее, когда решит, что пришло время. Никто не разговаривал, и так было по всему лагерю: просто занимайтесь своими обязанностями и полностью погружайтесь в свою работу, а когда вам нужно было поговорить с другими, делайте это легко и непринужденно. Говорите о том, как долго длилась зима и что она была ваша последняя, что вы собирались делать, когда вернетесь в мир. В любом случае, не говорите о том, что происходит и что еще впереди.

Поэтому они сидели и ждали, ждали, пока Гейтс выйдет в сеть. Он все еще был в палаточном лагере, на раскопках, и написал Шарки по электронной почте, что хочет поговорить с ней, но не по радио. Хейсу это показалось забавным и странным... но опять же, в эти дни он видел все немного не в балансе. По его мнению, за каждым деревом скрывались призраки и заговоры.

Хорошая, здоровая паранойя, любил говорить он себе, иногда это все, что может спасти тебя.

Когда он думал об этом, пытаясь разобраться в вещах и найти разумный баланс, он уже не мог быть уверен, как раз тогда, к нему пришло осознание, что на станции Харьков все пошло по пизде. С самого первого момента, как он прибыл в лагерь, у него было плохое предчувствие. И для этого не было никакой реальной причины, вообще никакой. Но оно продолжалось, как летняя простуда, раздражая и временами заставляя думать, что он сходит с ума. И только когда пришло известие о том, что Гейтс нашел эти мумии и эти руины, что-то, что было у него в животе, действительно начало терзать его, и когда он увидел эти ужасные существа в Хижине № 6 в тот день – день, когда Линд сошел с ума – каким-то образом он знал, что они все в ужасной опасности. И это была самая забавная часть всего этого, то, что он знал. Иногда, когда он начинал говорить, он говорил вещи, о правдивости которых не знал, но тем не менее был уверен. Например, он не знал, что существует прямая связь между мумиями и живыми существами в озере Вордог, но был уверен, что она есть. Точно так же, как он был уверен, что Старцам нужны их разумы и что люди знают их из смутного прошлого, так же и ненависть и ужас, которые они внушали, хранились внутри него и других как своего рода расовая память.

Господи, терапевт получил бы массу удовольствия от работы с ним, и он это знал, но уверенность в этих вещах оставалась.

Хейсу снились сны, как и всем остальным, но для него это было нечто большее. Это существо в хижине вторглось в его разум и почти уничтожило его, но в отличие от Майнера и Сент-Оурса, он пережил вторжение. Возможно, это дало ему преимущество, и, возможно, часть этой телепатии все еще оставалась в его голове. Тем не менее, он знал, что между всеми этими вещами есть связи такого рода, что на них можно повеситься.

"Что-то получаю", – сказала Шарки.

Ее ноутбук издал звуковой сигнал, сообщая ей, что у нее входящий звонок.

Палеодок: гейтс здесь, ты там, Элейн?

Шарки: Я здесь. Как дела?

Палеодок: у нас определенный прогресс в выяснении вещей, о которых, возможно, нам лучше не знать, но не обращайте на меня внимания, я устал

Хейс мог поспорить, что так оно и есть. Там, наверху, в этих руинах, среди мертвых Старцев. Господи, им там, наверное, снились сны. Удивительно, что они до сих пор не перерезали себе глотки, а, возможно, некоторые из них уже это сделали.

Шарки: Здесь происходит много всего. Об этом заброшенном лагере я узнала от своего русского друга. Что он об этом знал. Судя по всему, это был аванпост для бурения, и команда слегка спятила от одиночества. Начали видеть призраков и убивать себя.

Палеодок: выжившие?

Шарки: Никого в своем уме. Их вывезли. Станция называлась "Аванпост Врадаз", и она заброшена с тех пор, как случилась беда, вот уже более двадцати лет.

Палеодок: он сказал, в чем была суть проблемы?

Шарки: Обычный дом с привидениями. Явления и звуки. Стук и постукивание. Вещи такого рода. Это важно?

Палеодок: что с проектом по озеру?

Шарки: Криобот имел успех. Хейс был там, когда они выпустили гидробота. Они нашли город. Гигантский город на дне озера.

Палеодок: все еще там? Я думал, что такое может быть

Шарки: Ты знал об этом?

Палеодок: Я изучал пиктограммы в городе, они рассказывают довольно дикие истории, если я их правильно читаю, думаю, что было что-то, что я интерпретировал как массовый исход вниз в озеро, когда ледники начали двигаться.

Шарки: Хейс видел их, доктор Гейтс, по каналу гидробота. Там сотни, если не тысячи этих Старцев. Они роились. Примерно в это же время они потеряли связь с гидроботом.

Палеодок: да, я думаю, они это сделали.

Шарки: Что все это значит?

Палеодок: Я пока не уверен, но скорее всего тот факт, что они все еще живы там, это плохо, хотя, если я правильно читаю эти глифы, у Старцев есть планы на нас, они хотят нас эксплуатировать.

Шарки: Они земные? Можете ли вы мне это сказать?

Палеодок: нет, и не могли быть, есть свидетельства глифов, вытравленных на стенах, нашей звездной системы и других, я читаю это как свидетельство межпланетных и, возможно, межзвездных путешествий, я считаю, что эти существа существовали как раса задолго до того, как наша планета остыла и полагаю, если бы мы могли посетить Марс и внешние планеты, мы бы нашли доказательства их колонизации, они были с нами с самого начала

Шарки: Можете ли вы рассказать об этом поподробнее?

Палеодок: крылатые дьяволы, Элейн, они были с нами с самого начала, все наши истории о крылатых демонах и дьяволах имеют один источник, вы следите?

Шарки: Чего они хотят?

Палеодок: Я не могу быть уверен, но полагаю, что они ждали много миллионов лет, пока мы их найдем.

Шарки: Зачем?

Палеодок: послушай меня, элейн, эти твари опасны настолько, что я даже не могу тебе сказать, я верю, что они засеяли сотни миров в галактике жизнью и направляли эволюцию этой жизни, у них есть план, и я верю, что это подчинение рас, которые они произвели

Шарки: У нас здесь было две смерти.

Палеодок: у тебя будет больше, они соберут одни умы и раздавят остальные, послушай меня, Элейн, я думаю, тебе следует убираться оттуда, садись в снокат и направляйся на станцию Восток, ты в опасности

Шарки: Тебе лучше сначала спуститься.

Палеодок: не могу слишком много сделать здесь слишком много зацепок, чтобы следить за ними, если я или другие вернутся, наблюдайте за нами, очень внимательно, что-то не так с Холмом, я думаю, они заполучили его разум, теперь они хотят и мой, и твой тоже, элейн, уходи, убирайся, уходи, пока можешь

Шарки сделала все возможное, чтобы вернуть Гейтса, но его уже не было. Согласно ее мессенджеру, он был офлайн. В конце концов она сдалась, выключила компьютер и была вынуждена посмотреть на эти два суровых лица.

Катчен заговорил первым.

– Ну, – сказал он, – ну... либо наш добрый доктор Гейтс сошел с ума, либо мы в ужасной опасности.

– Я не верю, что он сошел с ума, – сказала Шарки, но не стала вдаваться в подробности. – Я вообще в это не верю.

– Я тоже, – сказал Хейс. Он посмотрел на Катчена. – Я не думаю, что ты тоже. То, что сказал Гейтс... что он прочитал из этих иероглифов или того, что он нашел в том старом городе... нет ничего такого, чего я не подозревал или не чувствовал. Многие из нас видели сны о сумасшедшем дерьме и чувствовали вещи похуже, но все это не имело смысла. Возможно, мы все связывали это с теми мумиями, но было ли это потому, что мы были уверены, что они виноваты, или потому, что мы были напуганы и нам нужен был козел отпущения, ведьма, которую можно было бы сжечь? Но сейчас -

– Ты что упускаешь, – сказал Катчен. – Небольшой разговор Гейтса накануне его отъезда. Людям потешались по поводу его окаменелостей, нервного срыва Линда, но то, что он говорил нам в кают-компании, было довольно диким. Я не думаю, что найдется кто-нибудь из нас, кто не вышел бы оттуда с воспаленным воображением.

– Конечно. Я признаю это. Но это больше, чем просто воображение, Катчи, давай, блять, признаем это. Мы не придумали себе ни сны, ни нервный срыв Линда, ни мозги Майнера и Сент-Оурса, превращенные в желе. У этих событий есть общая причина, и она находится прямо в Хижине Шесть, нравится тебе это или нет. Потому что эти существа не мертвы в том смысле, в котором мы понимаем смерть, их разум все еще активен, и, возможно, это как-то связано с живыми существами в озере, я не знаю, но Гейтс прав: мы в ужасной опасности здесь. Вы слышали, что он сказал. Те существа... они ждали нас здесь внизу, они хотят нас использовать. У них есть планы на нас.

– Это довольно дикое дерьмо, Хейс, – вот и все, что мог сказать Катчен, и тем не менее, прямо в его глазах можно было увидеть принятие всего этого.

– Конечно, это, без сомнения, самая дикая вещь в нашей истории.

На стене висела большая табличка "КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО", но Хейс все равно закурил, полностью увлеченный тем, что говорил, и, возможно, просто счастливый возможностью выкинуть все это из головы.

– Представь их, Катчи. Попробуйте представить себе расу, подобную им, настолько чертовски терпеливую, что они могут ждать нас миллионы лет. И такую умную, что они знают, что рано или поздно мы приедем сюда, потому что нам придется.

– Откуда они могли это знать?

– Вы видели, что сказал Гейтс... другие миры, другие звезды... одному Богу известно, сколько раз они наблюдали, как существа вроде нас развиваются, пока не достигают состояния, когда они могут быть им полезны. Нет, Гейтс прав. Они знали, что мы придем. Это в нашей природе, и они полностью осознавали этот факт. Они древние и знают то, чего мы никогда не узнаем. Кто знает, сколько рас, подобных нашей, они вырастили?

– Ты заставляешь меня чувствовать себя картошкой, – сказал Катчен.

– Для них ты не более того, – сказала Шарки.

Хейс какое-то время молчал. Возможно, он боялся того, что скажет, если откроет рот. – Крысы в лабиринте, вот кто мы. Просто крысы, бегающие по лабиринту, -сказал он наконец, смеясь над чем-то, что ему, похоже, совсем не казалось смешным. – Это прекрасно, не так ли? Мы в ловушке здесь, внизу, и они это знают. Это именно то, чего они хотели. Я думаю, прошло уже некоторое время с тех пор, как у них появилась возможность проникнуть в человеческие умы. Но теперь мы здесь, и они здесь. Этот лагерь – отличная живая лаборатория, и у них есть месяцы, чтобы сделать все, что они захотят.

– Сделать что? – спросил Катчен.

Хейс сглотнул. – Собрать наши разумы.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ОБИТАЕМЫЕ И ОДЕРЖИМЫЕ

Самые глубокие пещеры... не для постижения глаз видящих; ибо их чудеса странны и ужасны. Проклята земля, где мертвые мысли живут в новых и странных телах, и злой разум не удерживаемый никакой головой.

– Г.Ф. Лавкрафт

26

После того, как Хейс вышел из лазарета, до него дошло, насколько удачной была его аналогия с крысами в лабиринте. Аналогия была настолько близка, что ему захотелось с криком убежать из комплекса... только, конечно, бежать особо было некуда. Его разыгравшееся воображение представило ему людей в виде микробов на предметном стекле, в то время как какой-то огромный, ужасный глаз смотрит на них сверху, оценивая их реакцию. Это было очень неприятно.

Итак, поскольку он не мог бежать, он сделал следующее: избавился от снега.

Обычно Биггс и Стоттс делали это, но после того, что случилось с Сент-Оурсом и того, что они видели... или нет... они были не в той форме, чтобы делать что-то, кроме как прятаться в своих комнатах. Рутковский делал то же самое. Им не было так плохо как Линду, но они определенно были сломлены.

Поэтому Хейс решил, что он сделает это за них.

Снегоуборщик, который они использовали для очистки дорожек, представлял собой, по сути, большой садовый трактор с насадкой для снегоочистителя и маленькой кабиной, которая защищала вас от ветра. Хейс был в своем отапливаемом комбинезоне ECW, поэтому холод, который колебался в районе шестидесяти градусов ниже нуля, его не беспокоил. Ночь была черной и ветреной, ее прерывали только охранные огни самих зданий. Хейс медленно двинул трактор вперед, расчищая дорожки, ведущие от дома Тарга к буровой вышке и электростанции. Второстепенные дорожки, соединявшие их с многочисленными гаражами, хозяйственными постройками и хижинами, в некоторых из которых хранилось оборудование, а некоторые превратились в импровизированные лаборатории. Он подгонял снег к стенам зданий, чтобы укрепить их, и к тому моменту долгой зимы у большинства из них уже не было стен как таковых, а были лишь сугробы снега, которые скатывались с крыш на твердый слой земли. Были прорезаны дверные проемы и окна, и здания все больше напоминали иглу.

Он расчистил путь к метеорологическому куполу – Катчен это оценил бы – и попытался разобраться в том, что было у него в голове. То, что сказал Гейтс, было именно тем, чего Хейс не хотел слышать. Просто подтверждения того, что все безумное дерьмо, о котором он думал и чувствовал, было не полной чушью, а фактом. Это было трудно принять.

Но, опять же, все происходящее здесь в этом году было трудно принять.

Было столько блядства, что трудно было все это вместить, сдержать. Шарки сказала, что Линду не становится лучше. Он больше не представлял никакой опасности как таковой, и его не нужно было ограничивать, но за ним нужно было присматривать. Она сказала, что считает, что сейчас у него клиническая депрессия. Он не хотел покидать маленький лазарет. Он сидел там и смотрел телевизор, в основном то, что транслировалось через антарктическую сеть американских сил – Мак-Мердо (American Forces Antarctic Network-McMurdo). Иногда он читал журналы. Но большую часть времени он просто сидел на своей койке, склонив голову набок, как щенок, прислушивающийся к приближению своего хозяина.

"И, возможно, именно это он и делает", – подумал Хейс.

И, возможно, именно это они все и делали, даже не осознавая этого. Выжидают и ждут. Потому что, когда он подумал об этом, разве это не казалось почти правильным? Может быть, то, что он чувствовал с тех пор, как ступил на замерзшую почву станции Харьков, было чувством ожидания? Конечно, по большей части опасения, страх и натянутые нервы, но в основном ожидание. Как будто каким-то образом он знал, что произойдет, что они собираются с вступить в контакт с чем-то.

Звучит как полная чушь, когда вы действительно об этом думаете, облекаете это в слова, но кажется, похоже на правду. И, возможно, если разобраться, не было способа узнать, что происходит в этом огромном беззвучном вакууме человеческой психики и ее подвале, подсознании. Там были вещи, императивы, воспоминания и сценарии, о которых ты просто не хотел знать. На самом деле, ты -

Господи, что это, черт возьми, было?

Хейс заглушил трактор.

Ужас пронзил его, как отравленный дротик. Он тяжело дышал, думая о разных вещах, думать о которых не хотел совершенно. Сглотнул. Сглотнул еще раз. Он думал... Господи, он был почти уверен, что видел что-то возле хижины №6, что-то, что на мгновение осветили тракторные огни. Это выглядело как какая-то фигура, исчезающая, удаляющаяся во тьму. И это была не человеческая фигура. Он посмотрел сквозь прозрачный пластиковый экран кабины. Сейчас он ничего не видел, и возможно не видел и в первый раз.

Ебись конем, там что-то было. Я знаю, что там что-то было.

Но чем бы это не было, теперь оно исчезло.

Хейс посидел еще несколько минут, а затем снова начал убирать снег. На них надвигалась буря, и снег был густым, как гусиный пух, закрывая дрожащие огни системы безопасности комплекса белыми сгустками, выглядящими как помехи на экране телевизора. Снег дрейфовал и хлестал, засыпая кабину трактора, как песок. Ветер и тьма превратили его в огромные летающие фигуры, танцующие в ночи.

Хейс снова остановил трактор.

Ветер был странным: он выл и кричал, а потом перешел в ровный жужжащий шепот. Если вы слушали достаточно долго, вы начинали не только видеть вещи, но и слышать голоса... сладкие, соблазнительные голоса, протяжные и глухие из-за ветра. Голоса женщин и влюбленных затерянных во времени. Голоса, которые хотели, чтобы вы убежали в эти мрачные, замерзшие равнины, где вы могли бы потерять себя навсегда и, возможно, на секунду, вы были бы не против потеряться, эти снежные ветры крепко окутывали вас и ворковали вам на ухо, пока не становилось слишком поздно. И к тому времени вы бы узнали в голосе ветра то, чем он был: смертью. Одинокой, голодной смертью и, возможно, чем-то еще, возможно, чем-то дьявольским и тайным, что было старше смерти.

"Прекрати, черт тебя дери", – предупредил себя Хейс.

Но это могло достать тебя, и ветер, и снег, и вечная ночь. Так много людей сошло с ума от этого, что медики придумали термин, чтобы объяснить то, что, возможно, вообще необъяснимо: Антарктическая деменция (Dementia Antarctica). Они видели в этом болезнь, порожденную одиночеством и изоляцией, и, может быть, они были наполовину правы, но уродливая и горькая истина заключалась в том, что это было также состояние души и ее темной, разрушительной поэзии, которая, казалось, кричала в твоей голове: Я твоя душа и я прекрасна, я любовный сонет и серебряный дождь, теперь уничтожь меня... если ты любишь меня, уничтожь меня и себя тоже.

До Хейса дошло, что если он продолжит в том же духе, то убежит в безмолвное опустошение полярной ночи. Поэтому он сосредоточил свои мысли на других вещах, вещах, которые он мог взять в руки и обдумать, заставить работать на себя. И то, о чем он начал думать, было не тем, что можно было бы по-настоящему потрогать или узнать: город. Тот огромный затонувший циклопический город, дремлющий на дне озера Вордог. Покрытый сорняками и болезненными водной порослью, временем и безумием, он напоминал какой-то гротескный, покрытый мхом скелет инопланетянина.

Воспоминания о городе казались каким-то кошмаром сейчас, но Хейс видел все отчетливо, и оно видело его. В то время он не мог по-настоящему понять, что он чувствовал, это было слишком шокирующим и ошеломляющим, но теперь ему казалось, что он понял: этот город был табу, его избегали. Он... и все люди, полагал он... сохранили рудиментарную память об этом месте. Ужасный архетип, запечатленный в человеческой душе с самого зарождения расы, который позже превратился в дома с привидениями, проклятые замки и тому подобное. Злые места. Места злокачественности и бестелесного ужаса. Может быть, что-то о углах и ощущении покинутости, но это воспоминание сохранилось и будет всегда. Первый настоящий сон о божественном ужасе, который знало человечество.

И снова Хейс думал о вещах, о которых не имел права думать. Может быть, все было так, как сказал Катчен, а может быть, отчасти это было тревожным разговором Гейтса в сочетании со всей той злобой, которую излучали эти мумии. Но он, честно говоря, думал, что это нечто большее. Искренне верил, что Старцы и их призрачный, жуткий город были заперты в сознании всех людей в форме первобытной памяти.

"Мы взаимодействовали с этими вещами, – подумал он, – в нашем далеком прошлом. Должны были. И, вероятно, не по своей воле. Это единственное, что может объяснить наш инстинктивный ужас перед ними и этим безымянным городом..."

Сам того не осознавая, Хейс остановил трактор.

Большая часть работы была сделана, но, учитывая обрушившуюся на них метель, он вполне мог начать заново, поскольку дорожки уже были наполовину занесены. Но дело в том, что он остановил трактор на пути к хижине №6 и не знал почему. Он просто сидел там, чувствуя холод и жар, отчаянно оглядываясь по сторонам в поисках причины и ничего не шло в ему в голову. Ночь была полна вязких теней и крадущихся фигур, а ветер был полон голосов. Сквозь дуновение белой смерти он слышал, как они звали его: Не торопись, Джимми. Сиди и жди, и тебе все откроется. Потому что, то, что ты ждешь, ты ждешь с самого первого дня, а может, и всю свою жизнь, и оно приближается, Джимми. Оно выходит из тьмы полярного кладбища и, словно хамелеон, вот-вот покажет себя...

И тогда это случилось.

Примерно в то время, когда он был готов назвать себя гребаным лунатиком, это случилось.

Но прежде, чем он увидел, он услышал.

Услышал тот странный, высокий музыкальный писк, который, как он знал, был голосом. Услышал в своей голове и снаружи кабины, и в глубине души он помнил этот голос как голос власти, как голос хозяина, и такова была его власть, что он не осмеливался попытаться уйти от него. Он чувствовал, как лед Антарктиды дышит в его кишках, испуская дыхание мороза, которое заморозило его, заставляя наблюдать.

Потом он увидел.

Оно выплыло из тени, призрачная инопланетная фигура с распростертыми крыльями, дрожащими щупальцами и злобными красными глазами, которые вскрыли его мозг, как консервную банку, и полезли туда холодными пальцами. Он закричал, он предполагал, что закричал, потому что что-то вырвалось из него и сильно ударило его по лицу.

Существо подошло ближе, и Хейс нажал на педаль газа трактора, его шины, опутанные цепями, сцепились с поверхностью и бросили Хейса вперед и прямо на существо. И он почувствовал, как что-то щелкнуло в его мозгу, словно ветка дерева, и боль была чудовищной. Но затем трактор врезался в существо, и оно разлетелось на тысячу светящихся осколков.

Затем он остался один.

И ветер был просто ветром, а снег был просто снегом. Но в его сознании были тени. Древние тени, зовущие его по имени.

27

В жизни были вещи, которые разрушали тебя постепенно.

Выпивка, наркотики, депрессия, табак. Хейс знал все о табаке, потому что курил уже почти тридцать лет. Он знал это, понимал это и осознавал, как и любой другой, что ты теряешь минуту, пять или типа того каждый раз, когда закуриваешь.

Но он никогда не смотрел на это таким образом.

Он смотрел на это с точки зрения месяцев и лет. Что он покупает себе участок кладбищенской земли, лопату за лопатой. Но это его не остановило и не замедлило. Никотин овладел им, и это была чистая и бессмысленная вещь, которая была не просто физической зависимостью, а чем-то разрушительным в душе, что видело свой собственный конец и приветствовало его.

Да, он понимал, что есть вещи, которые медленно забирают твою жизнь. Но были и вещи, которые съедали твою жизнь большими кусками, полными ложками. И то, что на следующее утро лежало на койке в лазарете, определенно было одним из них.

Линд.

А может, и вовсе не Линд.

Шарки привязала его ремнями, он был потный, его лихорадило, а кожа пузырилась, как горячий жир. Действительно пузырилась. Вы могли бы сказать про себя, что это были кровавые или водяные волдыри, но это не помогало, и вы это знали. Так же, как это знал Хейс. То, на что он смотрел, то кем стал Линд, было чем-то вроде маленькой девочки из того старого фильма ужасов. Та, которую рвало зеленой слизью и в которой был Дьявол.

– Что с ним, черт возьми, не так? – спросил Хейс.

– Ты мне скажи, – сказала Шарки, – я не могу объяснить эти поражения, как и его душевное состояние. Я бы предположила, что это что-то психосоматическое, но...

– Да?

– Но до такой степени? Это не в моей компетенции, Джимми.

Она мудро закрыла дверь в лазарет и внешнюю дверь в сам лазарет. Линд просто лежал, глядя в потолок, открывая и закрывая рот. Он издавал сглатывающий звук, словно рыба, выброшенная на берег.

Хейс загнал далеко внутрь все, что заставляло его повернуться и бежать. Он загнал это и подошел к Линду. Он выглядел ужасно. Его плоть была белой, как брюхо жабы, и от него исходил странный запах... резкий химический запах, напоминающий скипидар.

– Линд? Ты слышишь меня? Это Хейс.

Глаза моргнули, зрачки сильно расширились, но больше ничего. Не было никакого чувства узнавания. Чего-либо. Рот Линда сомкнулся, а затем медленно приоткрылся. Голос, который раздался, был ветреным и гулким, неземным... почти так, как будто Линд говорил со дна очень глубокого колодца.

– Хейс... Джимми... о боже, помоги мне, Джимми, не позволяй им...

Он остановился, снова издав этот сглатывающий звук. Хотя он и был привязан, его руки хаотично болтались в поисках чего-нибудь, за что можно было бы ухватиться. Как бы он ни был в ужасе от всего этого, Хейс увидел просто человека в ужасном положении и вложил свою руку в руку Линда. Он почти сразу отстранился... прикоснуться к Линду было все равно, что положить руки на электрическую изгородь для коров. Хейс чувствовал энергию, электричество, пронизывающее этого человека. Казалось, оно двигалось волнами, и он чувствовал, как оно ползет по тыльной стороне его руки.

Линд глубоко вздохнул, и эта энергия угасла. К счастью.

Теперь все, что осознавал Хейс, – это фактическое ощущение плоти Линда против своей собственной. Она была горячей, влажной и отвратительной. Все равно, что держать зародыш рептилии, изгнанный из чрева матери в приступе лихорадки. Рука Линда была такой... гладкой, горячей, потеющей токсинами и желчью. Хейсу потребовалось все, что было в нем, чтобы не отстраниться.

– Линд... да ладно, старина, ты не можешь так продолжать, ты...

– Я слышу тебя, Джимми, но не вижу тебя, я не вижу ничего, кроме этого места, этого ужасного места... ох, где я, где я?

Этот голос издавал стремительный, глухой звук, на который человеческие легкие просто неспособны. Хейс не мог отделаться от мысли, что звук идет издалека. Казалось, что он прошел огромные расстояния.

Хейс взглянул на Шарки, и она закусила губу.

– Ты в лазарете, Линд.

Рука Линда ходила в его собственной, она была гибкой, как теплая глина, которая могла растаять от тепла тела.

– Я не могу тебя видеть, Джимми... Господи Иисусе, но я, блять, не могу тебя видеть, – захныкал он, – я... и я не вижу лазарета... я вижу... о, я вижу...

– Что ты видишь?" – спросил его Хейс, думая, что это может быть важно, – скажи мне.

Линд просто лежал, глядя в дыры в потолке.

– Я вижу, я вижу... – он начал метаться, из его рта вырвался влажный и мучительный крик. И это было больше похоже на крик удивления или ужаса, – море... есть только море... это большое-большое море... дымящееся, кипящее море... и небо над... туманное, туманное. Оно... оно больше не синее... оно зеленое, Джимми, мерцающее, светящееся и полно сверкающего тумана. Ты чувствуешь этот запах? Это плохой воздух... как отбеливатель, как аммиак.

Он начал давиться и кашлять, двигаясь бескостными круговыми движениями, как змея, пот катился по его покрытому волдырями лицу. Он безумно заглатывал воздух.

– Не могу... дышать... я не могу дышать, Джимми, сука, я не могу дышать!

Хейс держал его, пытаясь отговорить.

– Да, ты можешь, Линд! На самом деле тебя там нет, там только твои глаза! Только твои глаза!

Линд немного успокоился, но продолжал глотать воздух. Его глаза были огромными и наполненными слезами и безумием. Дыхание пахло неестественно, как креозот.

– Успокойся, – сказал ему Хейс. – Просто расслабься и расскажи мне, что ты видишь. Я помогу тебе найти выход.

И Хейс решил, что, возможно, он бы смог, если бы узнал, где, черт возьми, находится это место. Шарки наблюдала за ним, не одобряя и не порицая того, что он делал. Просто стояла рядом со шприцом, если дойдет до этого.

– Жарко, Джимми, здесь жарко... все дымится и покрыто туманом, и эти огромные зазубренные листы стекла... листы битого стекла поднимаются из моря и разбиваются на свет... это зеленое, зеленое, зеленое небо... пурпурные и розовые облака и тени... эти тени извиваются, как змеи, посмотри, как они это делают..., ты видишь? Ты видишь? Тени с... венами, венами... живые тени в зеленом туманном небе...

– Да, – сказал Хейс, – я вижу их. Однако они не могут причинить нам вреда.

– Я тону, Джимми, не отпускай меня, не дай мне опуститься туда! Я погружаюсь в море, а вода теплая, очень теплая и густая... как желе... как это можно чувствовать вообще? Глубины, о эти сверкающие изумрудные глубины. Море светится и показывает вам разные вещи... и... и я не одинок, Джимми. Здесь есть другие, много других. Ты их видишь? Они плавают со мной... плавают и скользят, поднимаются и падают. Да, да! Они существа, существа как в хижине... но живые, все живые, собираются в городе!

Это мог быть город под озером Вордог, но к тому моменту Хейс серьезно в этом сомневался. Где бы это ни было, это не то место, где когда-либо ступал человек. Ужасный, чужой мир с ядовитой атмосферой. И самое безумное заключалось в том, что хотя Хейс не мог этого видеть и был рад этому факту, он мог это чувствовать. Он чувствовал жар этого места, этот густой и распухший жар. Пот стекал по его лицу, и воздух внезапно стал тесным и удушливым, как будто он пытался всасывать воздух через горячую прихватку.