Текст книги "Желание и чернокожий массажист"

Автор книги: Теннесси Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Грейс. Но, Корнелия, ведь я всегда ее вам даю.

Корнелия. И еще одного: немножко откровенности.

Грейс. Откровенности?

Корнелия. Да, откровенности, если я не выпрашиваю лишнего у такой молодой и гордой женщины, как…

Грейс (вставая из-за стола). Но я вовсе и не гордая, и не молодая.

Корнелия. Сядьте или выходите из-за стола.

Грейс. Это приказ!

Корнелия. Я никогда не приказываю – только прошу!

Грейс. Просьбы хозяйки порой так трудно отличить от приказаний. (Садится.)

Корнелия. Пожалуйста, выключите «виктролу». (Грейс встает и выключает граммофон.) Грейс, а вам не кажется, что в наших отношениях есть нечто невысказанное?

Грейс. Нет, не кажется.

Корнели я. А мне вот кажется. Кажется! Уже долгое время я чувствую, что мы что-то умалчиваем.

Г р е й с. А вы не думаете, что между двумя людьми всегда есть нечто невысказанное?

Корнелия. Какой же в этом смысл?

Г р е й с. А разве великое множество всего на свете не существует без смысла?

Корнелия. Только давайте не впадать в метафизику.

Грейс. Ладно, но вы меня мистифицируете.

Корнелия. Сейчас объясню. Просто я чувствую, что между нами есть нечто невысказанное, а пора бы уже все выяснить. Почему вы на меня так смотрите?

Грейс. Как я смотрю на вас?

Корнелия. По-моему, с ужасом.

Грейс. Корнелия!

Корнелия. Да-да, но я не хочу, чтобы меня пытались заставить замолчать!

Грейс. Продолжайте, пожалуйста!

Корнелия. И продолжу, еще как продолжу… (Звонит телефон. Грейс собирается взять трубку.) Нет-нет, пусть звонит. (Телефон надрывается.) Снимите трубку! Просто снимите трубку и положите на стол!

Грейс. Можно я…

Корнелия. Снимите трубку, я сказала!

{Грейс снимает трубку. Слышится: «Алло! Алло! Алло! Алло!»)

Грейс (неожидан!:' всхлипывая). Я больше не могу!

Корнелия. Да тихо! Все же слышно!

(Голос: «Алло! Алло! Корнелия? Корнелия Скотт?»)

Корнелия (схватив трубку и с грохотом бросив ее на рычаг). Сейчас же прекратите! Прекратите эти дурацкие бабские штучки!

Грейс. Вот вы говорите, что между нами есть нечто невысказанное. Может быть, – я не знаю. Но я твердо знаю, что о чем-то лучше и промолчать. И еще я знаю, что когда люди столько лет по существу не разговаривают, то между ними вырастает, ну что ли, глухая стена. Так, может, между нами она и выросла? И через нее уж не перебраться. Или, может, вам под силу сломать ее* а вот я не могу – и даже не пытаюсь. Вы сильнее и, конечно, это знаете. Вот мы обе поседели, но седина-то у нас разная. У вас, в этом вельветовом халате, вид как у императора Тиберия в его великолепной тоге! И волосы, и глаза у вас – одного цвета! Стальной ^ просто непобедимый! И люди почти всегда испытывают перед вами какой-то трепет! Чувствуют силу, потому и восхищаются. Приходят к вам совета просить: какие пьесы сейчас смотреть на Бродвее, какие книги читать, а какие ерунда, какие слушать пластинки и – и как относиться к законопроектам в Конгрессе! О-о, вы просто кладезь мудрости! А ко всему еще и ваше богатство! Да – ваше состояние! Все ваши угодья, акции, ваши связи, ваш особняк на Эджуотер-драйв, ваша – ваша скромная маленькая секретарша, ваши – ваши чудесные сады, пилигримам там, конечно, не место!..

Корнелия. Наконец-то заговорили, наконец-то! Продолжайте, пожалуйста, продолжайте!

Грей с. А я – я совсем другая! Я тоже поседела, но моя седина не такая, как ваша. В ней нет отблеска стали. Это – не седина императора! Мои волосы – седые, но это седина, подернутая паутиной времени. (Опять ставит пластинку; она звучит очень негромко.) Будто запылилось белое платье, или всплыла седая память о чем-то забытом. (Телефон снова звонит, но кажется, что его не слышат.) В этом-то все и дело, в этой разнице между нашими сединой. Вам не следует ожидать от меня смелых ответов на вопросы, которые заставляют весь дом трястись от тишины. Говорить по душам о том, о чем молчали пятнадцать лет? Да за это время из молчания выросла такая стена, что разрушить ее можно разве что только динамитом. (Поднимает трубку.) У меня же нет таких сил и такой храбрости…

Корнелия (яростно). Вы же в трубку говорите!

Г р е й с (в трубку). Алло! Да-да, она здесь. Эсмеральда Хокинс.

Корнелия (хватая трубку). Что еще, Эсмеральда? Что вы говорите? Полно женщин? Какой галдеж! Так что вы хотите мне сказать? Уже были выборы? Что-что? О, с ума сойти! Ничего не слышу! Они что – празднуют Четвертое июля? Ха-ха! Повторите и говорите в трубку! Что-что? Согласна на что? О, хватит шутить! Вы с ума сошли! (Обращаясь к Грейс, паническим тоном.) Хочет знать, согласна ли я стать заместителем! (В трубку.) Эсмеральда! Вы меня слышите? Что происходит? Появились новые отступники? Это что еще такое? Почему вы позвонили мне до выборов? Громче, пожалуйста, говорите громче и прикрывайте ладонью трубку – если нас подслушивают! Дорогая, кто задается вопросом, соглашусь ли я на этот пост? О, конечно, миссис Колби – эта коварная ведьма! Слушайте, Эсмеральда! Я не займу никакого другого поста, кроме высшего! Вы меня поняли? Я не займу никакого другого поста, кроме… Эсмеральда! (Бросает трубку.)

Грейс. Голосование уже было?

Корнелия (не очень соображая). Что? Нет! Сейчас пять минут перерыв, а потом начнется…

Грейс. Там что-то неладно?

Корнелия. «Не согласились бы вы стать заместителем, – спросила она, – если по какой-нибудь причине председателем вас не изберут?» А потом швырнула трубку, телефон что ль у нее отняли или дом загорелся?

Грейс. Вы так кричали – наверное, она испугалась.

Корнелия. Кому в этом мире можно верить, на кого положиться?

Грейс. По-моему, вам надо было все же туда сходить.

Корнелия. А по-моему, мое отсутствие красноречивее всяких слов.

Грейс (опять вставая). Ну что, я пойду?

Корнелия. Нет-нет, останьтесь!

Грейс. Если это просто просьба, я…

Корнелия. Это приказ! (Грейс садится и закрывает глаза.) Когда вы впервые появились в этом доме, знаете, – я ведь не возлагала на вас надежды.

Грейс. Но Корнелия, вы же сами меня сюда пригласили.

Корнелия. Да, хотя мы едва знали друг друга.

К р е й с. Мы виделись летом, за год до этого, когда Ральф еще был…

Корнелия. Жив! Да, мы встретились в Сиуони, он там преподавал на летних курсах.

Г р е й с. Он уже тогда болел.

Корнелия. Ия подумала: жаль эту прекрасную хрупкую девушку, ведь ей больше не на кого опереться, ее некому защитить! И через два месяца я узнала от Кларабель Дрейк, что Ральф умер.

Грейс. Вы написали мне тогда такое чудесное письмо – как вы одиноки, с тех пор как умерла мама, и убеждали пожить здесь, пока шок от смерти Ральфа не пройдет. Я решила, что вы меня поняли: ведь мне необходимо было на какое-то время уйти от прежних воспоминаний. Я колебалась, но от вас же пришло второе письмо!

Корнелия. После вашего ответа. Вы же пожелали, чтобы я настояла!

Грейс. Просто желала убедиться, что действительно желанна! Я приехала сюда на недельку-дру-гую – не больше. Боялась злоупотребить гостеприимством!

Корнелия. Но вы же должны были видеть, как отчаянно я стремилась удержать вас здесь навсегда!

Г р е й с. Я действительно видела, что вы… (Звонит телефон. Грейс берет трубку.) Резиденция мисс Скотт! Да, она здесь…

Корнелия (вырывая трубку). Говорит Корнелия Скотт! Это вы, Эсмеральда? Ну, как там? Не может быть! Нет – не верю! (Грейс спокойно садится за стол.) Выбрали миссис Хорнсби? Но это же темная лошадка! Меньше года в обществе… А вы… вы-то выдвинули меня? Да, понимаю? Но я же сказала, чтобы вы взяли назад мою кандидатуру, если… Нет-нет, не объясняйте, это не имеет значения. Для меня и так достаточно. Знаете, я ведь собираюсь перейти к «Дочерям барона Раннимида»! Да, это решено. У меня прямое родство с графом… Нет, все выяснено, установлено прямое родство. Кроме того, я могу перейти и к «Колониальным дамам», и в «Общество гугенотов». К тому же, учитывая мою разностороннюю занятость, я вряд ли смогла бы занять этот пост – даже если бы все они захотели этого… А из местного отделения «Дочерей конфедерации» я, конечно, выхожу. Да-да. Со мной рядом мой секретарь. У нее в руках перо и бумага. Как только мы поговорим, я тут же продиктую ей письмо о моем выходе из местного отделения общества. Нет, нет, и еще раз нет, я не сошла с ума и даже не сержусь. Вовсе нет. Мне просто немножечко – ха-ха – немножечко весело… Миссис Хорнсби? Посредственность всегда побеждает, разве не так? Спасибо, Эсмеральда, и до свидания!

(В оцепенении Корнелия кладет трубку. Грейс встает.)

Грейс. Вам перо и бумагу?

Корнелия. Да, перо и бумагу… Срочно продиктовать письмо…

(Грейс выходит из-за стола и идет к двери. Перед тем как уйти, она оборачивается, смотрит на прямые плени Корнелии, и в тот же миг легкая загадочная улыбка появляется на ее лице – не то чтобы злобная, но лишенная сочувствия. Потом она выходит, а через мгновение из темноты доносится ее голос.)

Грейс. Какие прелестные розы! По розе – за каждый год!

ЗАНАВЕС

СПЕКТАКЛЬ ДЛЯ ДВОИХ^[9]

(Пьеса в двух действиях)

«Запертый сад – сестра моя…» Песни песней Соломона (гл.4:12)

Время действия: до и после «спектакля» – вечер в неизвестной местности; во время «спектакля» – чудесный день в Нью-Бетесде на крайнем юге США.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Декорация занимает всю сцену. На переднем плане, в виде широкой латинской буквы «К» две прозрачные стены, составляющие неполный интерьер гостиной летнего домика где-то на юге. Направо – дверь, налево – большое окно с видом на заброшенный двор или сад, в центре которого высятся огромные подсолнухи.

Обстановка интерьера – викторианская, включая старое пианино; повсюду различные астрологические символы; очевидно, здесь читались лекции по астрологии. На стенных обоях могут быть нарисованы знаки зодиака, солнечный лотос о двенадцати лепестках и т. д. (Художнику хорошо бы проконсультироваться по этому поводу с астрологом – ведь эти символы должны придавать интерьеру таинственный вид. Весьма полезной может оказаться книга «Эзотерическая астрология».)

На сцене, вокруг этого неполного интерьера, разбросан и реквизит из других пьес, не относящийся к «пьесе в пьесе», которая сейчас будет здесь разыграна. Возможно, эта часть декорации даже более существенна. Разбросанный реквизит должен олицетворять собой не только искаженные представления мозга, находящегося на грани коллапса, но и, соответственно, фантасмагорию того кошмарного мира, в котором в настоящее время веемы живем, не абстрактного, а вполне реального, со всеми его пугающими нас очертаниями и тенями.

Интерьер должен быть освещен мягким светом – словно это поздний летний день; в соседней же части сцены должны стоять фиолетовые сумерки, иногда сгущающиеся до полной темноты.

Из разрозненного реквизита на заднике наиболее примечательна статуя великана (из папье-маше). Он стоит на постаменте и смотрит на сцену зловещим взглядом.

Занавес поднимается. Феличе, премьер гастрольной труппы, находящейся в турне – оно длится дольше, чем ожидалось, – нерешительно выходит из темноты, словно боится света. В нем есть что-то мальчишеское, хотя он далеко не мальчик. Он драматург и актер, но более всего похож на поэта – своей, возможно, чрезмерно обостренной чувствительностью. Он носит длинные, почти до плеч, волосы и огромное пальто с потертым меховым воротником, которое доходит ему чуть ли не до пят, – Феличе набросил его на плечи. Из-под пальто виднеются экзотическая рубашка, украшенная астрологическими знаками, и слегка поношенные брюки из мягкой ткани серого цвета. В целом, у Феличе вид театрального актера, не лишенного самолюбования.

Он выносит на свет стульчик для пианино, садится и делает в блокноте поправки к монологу.

Феличе (медленно пишет, размышляя). Играть в страхе – играть с огнем! (Смотрит на публику, словно знает, что его фраза будет иметь важные последствия.) Нет, хуже, гораздо хуже, чем играть с огнем. Огонь знает пределы. Подойдет к реке или морю – там и погаснет. Подползет к камню или голой земле – через них не перепрыгнуть, вот и остановится, взять-то ему больше нечего. А страх… (Слышится резкий звук – за сценой сильно хлопает дверь.) Фокс, это ты, Фокс? (Снова хлопает дверь) Невероятно! (Запускает руки в свои длинные волосы.) Страх! Этого свирепого человечка заперли в клетку, и он все время колотит по решетке – по ребрам. Да, но если это уже не страх, а паника, безграничная паника, и она не желает уходить, а хочет остаться, с чем тогда сравнить ее, с каким другим чувством, на которое способно живое существо? Нет, даже не с любовью и не с ненавистью – разве сравнить их по силе, по глубине?

Клэр (из-за сцены). Феличе!

Ф е л и ч е. И любовь, и ее суррогаты, искусственные привязанности, обречены на короткое существование – как бы сильно в них ни нуждался… Нельзя, ни в коем случае нельзя обращаться к человеку, которого любишь и в котором до такой степени нуждаешься, словно любишь, и взывать к нему: «Помоги же мне, я боюсь, я не знаю, куда мне деваться!» И тот, без кого жить не можешь и кого так сильно любишь, обожжет тебя презрением. Потому что в душе этого человека – его или ее – установлен маленький звуковой аппаратик, он-то и нашептывает: «Обдери его, пусть все выложит, а потом унизь и пошли подальше!»

К л э р (в кулисах). Феличе!

Феличе. Клэр!.. Надо сделать все, чтоб она не слишком паниковала, – впереди ведь спектакль, и должен быть успех… Но ее нелегко провести – несмотря на ее состояние.

(В готической двери, ближе к кулисам, появляется Клэр. В неясном, призрачном свете она и сама похожа на привидение. В ней тоже чувствуется какая-то детскость; так же, как и Феличе, она элегантна, возможно, даже высокомерна. Ее манеры напоминают театр прошлого – театр актеров-менеджеров и театр звезд-диктаторов. Ее величественные театральные манеры будут в дальнейшем чередоваться с потрясающей грубостью, причем это чередование происходит столь внезапно, словно на сцене в эти минуты не она, а кто-то другой. Но и величие, и вульгарность мгновенно улетучиваются, когда она появляется в роли Клэр в «спектакле»; там она будет играть не по годам развитую, простую, чистую и грустную маленькую девочку.

Клэр свободно держит на пальцах тиару – в ней нет нескольких камней. Она замечает это и, чуть удивившись, смеется, пожимает плечами, а затем неловко надевает ее на всклокоченную светлую прическу. Выступает немного вперед, а затем, неровно дыша, тяжело отступает.)

Ф е л и ч е. Так что?

К л э р (с неопределенным смешком). Мне кажется, я видела…

Ф е л и ч е. Привидения?

Клэр. Нет, всего лишь свою тень. Я действительно испугалась ее, но это была всего лишь тень – и только. (Неуверенными шагами выходит из двери.) Доктор как-то сказал мне, что мы с тобой самые храбрые на свете. Я ему ответила: «Ну, это уж абсурд! Мы с братом боимся даже собственных теней». «Да, знаю, потому-то и восхищен вашим мужеством…»

(Феличе включает магнитофон. Играет гитара. Затем он смотрит на авансцену.)

Феличе. Ночью вползает чудовище – страх.

Клэр. Тень его вижу у самых ворот.

Феличе. Быстрый, как ртуть, невесомый, как прах.

Клэр. Вмиг он сквозь пальцы мои проскользнет.

Феличе. Дверь от него закрывая, дрожишь.

Клэр. Все бесполезно – он в доме сейчас.

Феличе. Тихо в углу притаился, как мышь.

Клэр. Ждет, чтобы стены обрушить на нас.

(Феличе выключает магнитофон.)

Клэр (поправляя тиару). Ну где ж они, эти дамы и господа из прессы, я готова принять, а их – нет.

Ф е л и ч е. К счастью, у нас…

Клэр. Что?

Ф е л и ч е. Не запланирована встреча с прессой перед сегодняшним спектаклем.

К л э р. Не будет встречи с прессой? Но ведь Управление театров гарантировало, сам Магнус обещал, что не будет ни одной премьеры без максимального ее освещения прессой – и для этого будут организовываться лихие попойки… Бог мой, ты же знаешь, что я прекрасно себя чувствую с прессой… (Хрипло смеется.)

Ф е л и ч е. Думаешь, всегда тебе так хорошо, во всех ситуациях?

К л э р. Не думаю – а знаю.

Ф е л и ч е. Даже когда яростно выступаешь против фашизма перед гогочущей гусиной стаей скрытых фашистов?

Клэр. Да, сэр, особенно тогда. А ты с ней груб, все болтаешь и болтаешь о каком-то «тотальном театре». И вот они уже к тебе задом, а слушают-то меня!.. Таракан! И здоровый! (Давит его ногой) Вот тебе!.. Где-то я читала, а может, слышала, что тараканы невосприимчивы к радиации, и им суждено остаться последними на земле существами после конца света. Через несколько столетий появятся тараканы-актеры, тараканы-актрисы, тараканы-драматурги, тараканы в Управлении театров и тараканы в публике… (Показывает на зрительный зал.)

Ф е л и ч е. «Горячительное» у тебя еще осталось?

Клэр. Есть немножко для особых случаев, но…

Ф е л и ч е. По-моему, сейчас тебе лучше приложиться.

К л э р. До антракта – никогда. А сейчас лучше всего просто кофе. (Борясь с искушением.) Скажи Францу, пусть принесет стаканчик дымящегося черного кофе. А вообще Франц меня сильно раздражает – даже не дал знать! (Издает смешок.) Или это ты ему запретил? (Фелине не отвечает.) Так я и вынуждена коротать весь вечер в нетопленном помещении государственного театра неизвестного штата? Мне должны сообщать, когда спектакль отменяют или переносят! (Тиара спадает, и она неловко нагибается за ней.)

Ф е л и ч е. Спектакль не отменили, и вызвал тебя я, Клэр.

Клэр. После того, как я сама обратилась к тебе…

Ф е л и ч е. Хочу тебе что-то показать, пойди-ка сюда.

К л э р. Я и с места не сдвинусь, пока… О, свет-то какой, настоящий дневной свет! Но, по-моему, светло не от окна, а…

Ф е л и ч е (перебивая). В стенке, на заднике, есть маленькая дырка. (Идет смотреть на публику.) Зрители уже собираются.

Клэр. Как они настроены, по-человечески?

Ф е л и ч е. Не-е. А может быть и – да!.. Уж скоро занавес, Клэр.

Клэр. Феличе, где все? Я спрашиваю: «Где все?»

Ф е л и ч е. В одном месте, Клэр.

Клэр. Хватит выпендриваться, я ведь тоже могу! Ты ответишь?

Феличе. Спектакль не отменен.

Клэр. Но его и нет!

Ф е л и ч е. А что же будет, по-твоему? У тебя же всегда есть свое, необычное, мнение!

Клэр. Восстановится порядок!

Феличе. Какой еще порядок?

Клэр. Разумный, разумный! (Тиара опять спадает.)

Ф е л и ч е. Не напрягай так связки перед…

Клэр. Феличе – выстрел!

Феличе. Какой выстрел?

Клэр (грустно), Я слышу, а ты – нет, и так теперь будет всегда, caro^[10]. (Видит трон с позолоченными деревянными львами на ручках и вышитой золотой нитью геральдикой на вершине.) О Господи, да это же аквитанский трон Элеоноры! А сейчас в него усядусь я – ну на минутку! (Поднимается по ступенькам и горделиво, словно судья в зале суда, садится на трон.)

Феличе (хватаясь за голову), О черт, да чтоб ей на плечах не сидеть – как болит голова!

Клэр. Что ты там бормочешь?

Феличе. Мигрень замучила!

Клэр. Кодеин прими.

Феличе. По-моему, после наркотика лучше не заиграешь – уж ты прости мне эту ересь, Клэр.

Клэр. Когда же, наконец, закончится это турне?

Феличе. Может и сегодня, если плохо сыграем, несмотря на…

Клэр. Хватит, саго, пора кончать. Сколько мы сюда добирались? Я только и помню – то светло, то темно, а потом опять светло и опять темно, и вместо гор – прерии, а потом опять горы, и, честно говоря, я даже не имею представления, где мы сейчас.

Ф е л и ч е. После спектакля, Клэр, я отвечу на любой твой вопрос, но сейчас держать занавес и отвечать тебе…

Клэр (вставая). Это все усталость… у нее свои симптомы.

Ф е л и ч е. Так же, как у алкоголя и других транквилизаторов – о них ты предпочитаешь не говорить.

К л э р. Да у меня и было-то всего ползернышка…

Ф е л и ч е. Сдобренное спиртным, это дает синергический эффект. Доктор Форрестер сказал: у тебя сердце может остановиться – прямо на сцене!

Клэр. Только не из-за того, что в бутылке или коробочке, а…

Ф е л и ч е (перебивая). Что ж делать – приходится играть с экзальтированной, неуравновешенной…

Клэр (перебивая). Так играй сам с собой, ты, длинноволосый маменькин ублюдок!

Ф е л и ч е (перебивая). Ты только послушай себя – голос твой осип, слова проглатываешь, а выражения подбираешь такие, которые пишут на заборах!

Клэр (перебивая). А того, кого подбираешь ты, остановят при входе в любой приличный отель.

Ф е л и ч е (перебивая). Прекрати! Не могу больше слушать…

Клэр (перебивая). Правду!

Ф е л и ч е (перебивая). Твои болезненные фантазии!

(Пауза.)

Клэр (как ребенок). А когда мы поедем домой?

Ф е л и ч е. Клэр, наш дом это театр, везде, где он есть.

Клэр. Если этот театр – дом, тогда лучше я его сейчас подожгу – хоть согреемся на несколько минут… Знаешь, я ничего не вижу и могу только ползать, до тех пор пока ты…

Ф е л и ч е. Подожди-ка, надо проверить реквизит… Кувшин с водой, а соломинка только одна…

(Клэр вдруг видит готическую деревянную статую мадонны.)

Клэр. Знаешь, после неудач в прошлый и позапрошлый сезоны нам надо было подольше отдохнуть, поразмышлять где-нибудь на Ривьере. А мы все ездим черт знает куда.

Ф е л и ч е. Но ты же не могла останавливаться дольше меня, Клэр!

Клэр. Останавливался бы со мной – я смогла бы пребывать там и дольше.

Ф е л и ч е. Но нам некуда возвращаться, и мы должны были ехать дальше, ведь ты же знаешь.

Клэр. Все дальше и дальше, пока наконец не приехали сюда. Но я так устала, что сразу же вырубилась в каком-то кресле со сломанной спинкой.

Ф е л и ч е. Рад, что ты все же немножко отдохнула.

К л э р. На зеркалах было столько пыли, что в них ничего не было видно. А голос садится, слышишь, он практически сел!

Ф е л и ч е. Где должен быть телефон? На пианино? Нет, на столе… Да ты еще ни разу не вышла на сцену во время премьеры, чтобы перед этим чем-нибудь не обрадовать меня, сказав, например, что у тебя сел голос или что… (Подражая ее голосу.) «Сегодня придется играть в пантомиму».

Клэр. Зажги-ка мне спичку.

(Феличе зажигает спичку – она подходит к нему нетвердыми шагами. Он смотрит на нее в недоумении.)

Ф е л и ч е. А почему в тиаре?

Клэр (iнеопределенно). Просто под руку попалась – вот и надела. (Он горько усмехается.) Знаешь, я ужасно стараюсь, изо всех сил стараюсь понять твои проблемы, так почему бы и тебе не попытаться понять мои?

Феличе. Им нет конца, Клэр.

Клэр. Или ты все еще не можешь простить мне мою Клеопатру? О, я тогда была так экстравагантна, а твой Антоний – скован и напряжен!

Феличе. Клэр, ты меня ненавидишь?

Клэр. По-моему, это я тебя должна об этом спросить. В тот вечер, когда мы играли премьеру в каком-то городе… (Пытается вспомнить место, где это было, но не может.) ты набросился на меня как какой-то черт и заорал – о, лучше я тебя цитировать не буду!

Феличе. Давай. Скажи, пожалуйста.

Клэр. Ты назвал меня нажравшейся шлюхой и сказал: «Пошла на…»

Ф е л и ч е. Да ты и сама-то не веришь, что я мог так сказать.

К л э р. Да ладно, все прошло… (Идет к просцениуму.) Взгляну-ка на вражеский лагерь.

Ф е л и ч е (хватая ее за руку). Не надо, никогда не смотри на публику перед спектаклем. А то испугаешься и не войдешь в роль.

К л э р. Не хватай меня так – синяки останутся! (Сбрасывает его руку,) Почему ты так рассвирепел, cher?^[11]

Ф е л и ч е. Да потому что я весь на нервах, а они… Сегодня, наверное, пропадет дар речи, но… (Быстрыми шагами идет зажигать свет в интерьере,)

Клэр (осматривая интерьер), О Господи, да это же декорация из «Спектакля для двоих». А где же лестница?

Ф е л и ч е (возвращаясь). Пока привезли только часть декораций.

Клэр. Так что же мне делать, когда, по пьесе, нужно будет идти наверх за зонтиком и перчатками?

Ф е л и ч е. Пойдешь к заднику, а я скажу, что ты пошла наверх. Зонтик и перчатки будут на пианино.

Клэр. Ты это серьезно? Так и играть?

Ф е л и ч е. Абсолютно.

К л э р. И, конечно, сегодня ты изобретешь что-нибудь новенькое?

Ф е л и ч е. Сегодня будет море импровизации, но если мы как следует войдем в роли, то отдельные импровизации беспокоить не будут. Собственно говоря, пьеса от них становиться лучше. (Криво улыбается,)

К л э р. Я хотела бы знать, какой характер играю, и особенно – как заканчивается пьеса.

Ф е л и ч е. Когда поднимется занавес и зажгутся огни, мы, как птицы, на протяжении всего спектакля будем летать. А иссякнет запал, – прибегнем к импровизациям.

Клэр. Феличе, у тебя что, зуд? (Фелине выходит на авансцену.) Сам туда смотришь, а мне не даешь.

Феличе. Должен же я знать, пришли они или…

К л э р. А что, мы ни с кем в театре связаться не можем? (Кашляет и плюет.)

Феличе. Ни с кем.

Клэр. Значит, мы..?

Феличе. Изолированы. Ото всех.

Клэр. Мне все же нужно побыть месячишко где-нибудь на водах, в Баварии например.

Феличе. Подобные мечты через полчаса улетучатся, вот увидишь, и станешь как водоросль в спокойной воде… Но я хочу, чтобы сразу же после турне ты легла в клинику.

Клэр (громко). После турне – это когда? Когда все-таки настанет его конец?

Феличе. Скоро.

Клэр. Скорее бы! Давай остальные спектакли отменим и – отдыхать!

Ф е л и ч е. И что – назад? Опять эти сорок, пятьдесят границ, эти деревянные полки в вагонах третьего класса?

Клэр. Хочешь сказать…

Феличе. Хочу сказать, что именно к такому итогу мы и придем, если не доиграем еще неделю и не получим своего!

Клэр. Мы что, в долговой яме?

Ф е л и ч е. В яме? В пропасти – и такой, что в ней и стадо слонов можно уместить.

Клэр. Что ж ты мне не сказал об этом раньше?

Феличе. Потому что невозможно вести серьезный разговор с человеком, который… (Поднимает три пальца.) Сколько пальцев?

Клэр. Ты же видишь, что я без… Господи, да вот же они! (Вынимает из внутреннего кармана пальто пару «бабушкиных» очков, надевает, подходит к Феличе и, запрокинув голову, вглядывается ему в лицо.) О Феличе, у тебя такой ужасно усталый вид!

Феличе. Ав этих очках ты как…

Клэр. Старуха? Ну и ты в них тоже как старик. Можно сделать еще одно замечание по поводу твоей внешности – как бы это потактичнее?

Ф е л и ч е. Гримироваться времени не было.

К л э р. Да я о волосах – они почти такие же длинные, как у меня.

Феличе. Но ты же знаешь, что это парик для роли Феличе.

Клэр. Но это не единственная твоя роль.

Феличе. Отныне, может, и единственная.

К л э р. А что скажет труппа? Что они станут делать?

Ф е л и ч е. Не имею ни представления, ни интереса.

К л э р. О, как по-королевски!

(Феличе трижды стучит по сцене посохом.)

Клэр. Слышишь?

Феличе. Слышу.

К л э р. Там словно сборище разъяренных, некормленных макак.

Ф е л и ч е. А может, так оно и есть.

Клэр. Феличе, а где все? (Феличе снова стучит посохом.) Я спрашиваю, где все, и настаиваю на ответе.

Феличе. Скажите, она настаивает на ответе! А ты уверена, что хочешь ответа?

Клэр. Да, и сию же минуту.

Феличе. Что ж, может, это тебя больше обрадует, чем меня (протягивает ей бланк).

К л э р. О, телеграмма?

Феличе. Да!

Клэр. Но я ничего не вижу в этой кромешной…

Феличе. Ладно, Клэр, давай ее сюда.

Клэр. Нет уж, раз это относится к… зажги же спичку! (Феличе зажигает спичку. Клэр читает вслух, медленно, взволнованным тоном.) «Ты и твоя сестра обезумели. Нам не платят с…» (Спичка гаснет.) Другую! (Зажигает другую.) «А мы назанимали и выпросили – теперь пора отдавать…»

Ф е л и ч е. И подпись – «Труппа». Мило? (Задувает спичку.)

Клэр. Господи! Что ж, как говорят… (Поворачивается к пианино и берет ноту.)

Феличе. Что говорят?

Клэр. Ну, когда хотят завязать.

Ф е л и ч е. Да, они с нами порвали, ушли все, кроме двух рабочих сцены – они-то и приволокли эту декорацию. Но теперь и они…

К л э р. И они смылись?

Ф е л и ч е (вновь на авансцене, глядя в зал). Ну вот, наконец-то расселись!

Клэр (отходя в глубь сцены). Феличе, я еду в отель. Придешь в норму – найдешь меня там. Приеду – и сразу замертво. Лучше так, чем упасть прямо на сцене перед чужими и чуждыми мне людьми.

Феличе. Ив какой же отель ты собираешься, Клэр?

К л э р. В тот, в котором мы… остановились…

Ф е л и ч е. А ты помнишь, что мы регистрировались в отеле?

Клэр. Когда?

Феличе. Вот именно – когда? После того как мы сошли с поезда и перед тем как приехать в театр… Так когда же?

Клэр. Хочешь сказать, что Фокс нам ничего не забронировал?

Феличе. Фокс сделал одну вещь. Нет, даже две: он потребовал жалование, а когда я ему не заплатил, то – исчез! (Клэр тяжело вздыхает. Феличе протягивает к ней руку. С безучастным взглядом, словно смотря в пустоту, она подает ему свою.) Клэр, я протянул к тебе руку, чтобы взять твое пальто.

Клэр. Думаешь, я его собираюсь снимать в этом холодильнике?

Феличе. Мы у себя дома, Клэр, это юг, глубинка, и стоит лето.

Клэр (кутаясь в пальто). Вот когда в этих краях будет и соответствующая температура…

(Неожиданно он срывает с нее пальто – она вскрикивает.)

Феличе (показывая на авансцену, на воображаемый занавес). Тихо!

Клэр. Ты – чудовище!

Феличе. Пусть так, но иди на место.

(Она хватает пальто, которое он бросил на диван.)

К л э р. Я буду ждать тебя в моей уборной – а ты пока объяви об отмене спектакля. Ты куда?

Ф е л и ч е (бежит к кулисам, оборачивается и яростно шипит на нее). Ты займешь свое место? Я поднимаю занавес! Сейчас же!

Клэр. Ты это серьезно?

Ф е л и ч е. Абсолютно.

К л э р. Но это же невозможно!

Ф е л и ч е. Это необходимо.

Клэр. Но ведь не все необходимое возможно.

Ф е л и ч е. Бывает, что даже невозможное необходимо. Сегодня мы играем спектакль.

(Секунду она на него смотрит, а затем резко бьет по клавишам.)

Клэр. Ведь я сказала, что не буду больше играть в «Спектакле для двоих», пока ты не сократишь эту пьесу. Сделал? Купюры сделал?

Ф е л и ч е (уклончиво). Ну, это уж мое дело.

К л э р. Я спрашиваю, ты сделал купюры?

Ф е л и ч е. Когда сделаю – получишь.

Клэр. Подачки мне твои не нужны, я сделаю купюры сама. Слышишь до диез? (Берет ноту на пианино.) Когда услышишь, значит, я делаю купюру. И не вздумай мешать или я уйду.

Ф е л и ч е. Какое…

Клэр. Кощунство?

Ф е л и ч е. Идиотство!

К л э р. В тотальном театре должно быть тотальное взаимодействие, и ты, милый, давай…

Ф е л и ч е. Займи свое место.

Клэр. Мое место здесь, у телефона.

Ф е л и ч е (показывая на окно). Твое место…

Клэр. Здесь, у телефона.

Ф е л и ч е. Ты, мать твою, давай тиару! (С насмешливой улыбкой она снимает тиару и неловко надевает ему на голову. Он ее сбрасывает.) Ты – кастрированная сука, ты – нажравшаяся шлюха. Да, я тебя так зову. Я не смотрю на тебя на сцене, потому что не выношу твоего взгляда. Твои глаза – это глаза старой сумасшедшей проститутки! Да-да, первостатейной проститутки! Исходящей похотью, развратной!

Клэр. Вижу-вижу!

Ф е л и ч е. Нет-нет, ты не видишь, ты слепаая!

(Он бежит за кулисы. В течение нескольких секунд она, ошеломленная, застывает на месте. Затем хватает пальто и набрасывает его на себя. Делает несколько шагов к противоположной кулисе, как вдруг интерьер освещается теплым янтарным светом и занавес рывками открывается. Она замирает в оцепенении. Из зала доносятся несколько гортанных восклицаний, хриплый смех мужчины и пронзительный – женщины. Клэр горящим взглядом следит за «залом». Вдруг она резко сбрасывает пальто на пол, как бы вызывая публику на дуэль. Феличе возвращается на сцену. Он кланяется Клэр, затем зрительному залу.)