Текст книги "Желание и чернокожий массажист"

Автор книги: Теннесси Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Старый отшельник наделал очень много долгов. За последние несколько лет кредиторы стали его постоянными гостями. Они буквально оккупировали дом – иногда приходили даже ночью. Дом вдовы Холли стоял в той части Французского квартала, где находились увеселительные заведения и бары, а почти все кредиторы были горькие пьяницы. Когда наступала ночь и бары закрывались, а хмель в их крови продолжал бродить, они заявлялись к вдове Холли, звонили и барабанили в дверь, требуя долг. И если старик не отвечал, в окна летели разные предметы – в те окна, где ставни сорвались с петель или не затворялись. В Новом Орлеане порой устанавливается прекрасная погода; в такие дни кредиторы были не столь несносны – оставляли под дверью счета и тихо удалялись. Но в плохую погоду кричали такое, что бедной миссис Холли приходилось затыкать уши. А один кредитор, по фамилии Кобб, который работал в похоронном бюро, имел привычку громко употреблять самые грязные эпитеты, какие только были в английском языке, причем раз от раза словечки становились все крепче. Только Флоренс и Сюзи – женщины средних лет – могли его остановить, и когда они однажды выступили вместе, ему пришлось ретироваться– единственный ущерб составили сломанные перила.

При все этом миссис Холли только раз затронула тему кредиторов в разговоре со своим жильцом – после сцены с перилами: в холле она робко осведомилась о том, не мог ли бы он прийти к какому-либо соглашению с приятелем из похоронного бюро.

– Нет, – ответил старик. – Пока я жив, не уступлю!

А потом, забинтовывая голову, принялся объяснять, что заказал себе гроб, и ему его сделали, прекрасный гроб, специально для него, но мистер Кобб совершенно безосновательно требует деньги вперед, а ведь заказчик пока еще даже не скончался.

– Этот сукин сын, – продолжал жилец, – подозревает, что я буду жить вечно. Я-то, конечно, не против, но мой доктор уверяет, что еще восемьдесят семь лет я не проживу.

– О! – воскликнула бедная миссис Холли.

И хотя у нее был мягкий характер, она чуть не набралась мужества спросить холостяка, останется ли он у нее до конца своих дней, но как раз в это время одна из старых дев, Флоренс или Сюзи, открыла дверь ее спальни и просунула голову в щель.

– Когда прекратится этот кошмар? – закричала она.

И чтобы усилить впечатление, бросила в них алюминиевый таз. Человеку, который заказал себе гроб, таз задел голову, а миссис Холли попал прямо в грудь и вызвал страшную боль. Но поскольку голова холостяка была обтянута влажным картоном и обвязана фланелью в несколько слоев, удар не причинил ему вреда и даже не лишил присутствия духа. Когда Изабел Холли, плача от боли, бежала по лестнице в подвал – ее постоянное убежище, она оглянулась и увидела, как старый, но еще сильный мужчина вырывает из балюстрады столбик, а затем услышала ругань хлеще той, которая вылетала из уст гробовщика.

ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ ПРОБЛЕМЫ, ОБРАЩАЙТЕСЬ К А. РОУЗУ, МЕТАФИЗИКУ!

Так было написано на визитной карточке, которую она нашла под своей дверью, выходящей на Бербон-стрит.

Она пошла по этому адресу, и мистер Роуз с готовностью ее принял.

– Моя дорогая миссис Холли, – начал он. – Мне кажется, вас что-то беспокоит.

– Беспокоит? – повторила она. – О да, очень беспокоит. По-моему, во всем этом мне не хватает чего-то важного.

– В чем – «во всем этом?» – мягко спросил он.

– В моей жизни, – ответила она.

– И чего же именно вам не хватает?

– Ясности и определенности.

– О! Ясности и определенности! Мало кто нуждается в этом сейчас!

– Но почему же? Почему? – спросила она.

– Ну, видите ли… Впрочем, вам нет смысла это объяснять!

– Тогда зачем же вы пригласили меня сюда?

Пожилой мистер Роуз снял очки и закрыл регистрационный журнал.

– Моя дорогая миссис Холли, – сказал он, – по правде говоря, вас ждет весьма и весьма необычная судьба. Вы – первый человек вашего типа, который был заброшен на землю с далекой звезды из другой вселенной.

– И что из этого следует?

– Потерпите, моя дорогая. Постарайтесь пережить все нынешние невзгоды. Перемены грядут, очень скоро, не только для вас, но практически для всех, кто населяет этот свихнувшийся мир!

Миссис Холли пришла домой и сразу же забыла об этом разговоре, как и о многом другом. Все ее прошлое стало похоже на негативы непроявленных фотопленок, на которые попал свет. Она хотела бы отделаться от прошлого, отсечь его от своей жизни, как отрезают конец ненужной нитки. Вот только куда запропастились ножницы? Куда вообще подевалась острота из ее жизни? Иногда она пыталась найти хоть что-нибудь режущее, но все вокруг было округлым и мягким.

А между тем дела в доме шли все хуже и хуже.

Флоренс Доминго и Сюзи Пэттен уже некоторое время находились в ссоре. Причиной тому была зависть.

Примерно раз в месяц в гости к Флоренс Доминго являлась престарелая родственница; приходила она в надежде – как правило, напрасной – получить что-нибудь более или менее ценное от Флоренс и с этой целью захватывала пустой пакет. Бедная старая кузина была глуха, как пень, и ее разговор с Флоренс Доминго превращался в сплошной крик; а поскольку разговор шел – почти исключительно вокруг других квартирантов, то, какой бы худой мир не царил в это время под крышей дома миссис Холли, сразу же после визита родственницы, а иногда и во время него, в доме разгоралась война. К Сюзи Пэттен не приходил никто, и ее относительная непопулярность просто не могла не стать темой беседы Флоренс с родственницей.

– Как поживает Сюзи Пэттен? – кричала кузина.

– Как всегда, ужасно, – кричала ей в ответ Флоренс.

– Неужели она никогда ни к кому не ходит в гости? – продолжала кричать кузина.

– Никогда, никогда! – отвечала ей Флоренс во всю силу легких. – И никто к ней никогда не приходит! У нее нет друзей, она совсем, совсем одна во всем мире.

– И никто к ней не приходит?

– Никто.

– Никогда?

– Никогда! Никогда в жизни! Абсолютно никогда!

Когда кузина собиралась уходить, Флоренс ей говорила:

– А теперь закрой глаза, я тебе кое-что положу в пакет. А что – ты увидишь внизу.

Так она разыгрывала кузину, а той не терпелось посмотреть, что внутри; она сломя голову сбегала с лестницы и за дверью обнаруживала, что в пакете всего лишь какие-то объедки, например, старый почерневший огрызок яблока со следами зубов Флоренс. А однажды, когда мисс Доминго посчитала, что их разговор был бесполезным, кузина нашла в пакете дохлую крысу; после этого на два-три месяца визиты прекратились. Но в последнее время наезды кузины следовали один за другим, и раздражение Сюзи Пэттен перешло все границы. И тут ее осенило! Идея была что надо! Сюзи решила перейти в контрнаступление – выдумала себе гостя. А стоит сказать, что Сюзи умела подделывать голоса – она могла говорить то за себя, то за другого. Таким образом создавалось впечатление, что она с кем-то беседует. На этот раз выдуманный гость был не старухой, а неким мужчиной, который называл ее «мадам».

– Мадам, – говорил выдуманный гость. – Какое красивое у вас сегодня платье!

– О, вам нравится? – вскрикивала Сюзи в ответ.

– Да, оно так идет к вашим глазам, – отвечал гость.

Затем Сюзи чмокала губами – будто целуется, сначала тихо, потом громче, а затем садилась в кресло-качалку и начинала раскачиваться, постанывая: «Ах-ах-ах!» И после небольшой паузы вскрикивала: «О, нет-нет-нет!» Ну, а потом, после следующей паузы, разговор возобновлялся и переходил на личность Флоренс Доминго. Оценки давались нелестные: и самой Флоренс, и тому, что она собирает оберточную фольгу, и тому, что она кладет в пакет своей родственницы.

– Мадам, – кричал гость. – да ей же не место в приличном доме!

– Конечно, не место, – громко соглашалась Сюзи, зная, что Флоренс ее внимательно слушает. Флоренс не до конца верила в то, что это настоящий, а не выдуманный гость, но доказательств у нее не было, а поскольку сомнения не переставали ее терзать, она решила кое-что предпринять.

И предприняла.

Изабел Холли, вдова, которой принадлежал этот дом, мужественно терпела весь этот – как его назвать? – бедлам. Но когда мисс Доминго вошла однажды вечером в дом с небольшим свертком с надписью «динамит», хозяйка поняла – скоро что-то произойдет.

Ждать она не стала, а тут же, в чем была – в лифчике и спортивных брюках, – выскочила на улицу, и не успела забежать за угол, как квартал потряс сильный взрыв. Она бежала и бежала, дрожа от холода, пока не прибежала в парк, – тот, который рядом с Кабильдо. Там она остановилась, упала на колени и несколько часов молилась. И только после этого пошла обратно.

Когда Изабел Холли подошла к своему дому на Бербон-стрит, она увидела жуткую картину. Дом был отчасти в руинах. В комнатах стояла тишина. Пройдя по холлу на цыпочках, миссис Холли обнаружила человек двадцать, лежащих в крови, без движения – лишь некоторые хрипло дышали. Среди них был и вымогатель Кобб. Весь пол и ступеньки лестницы были усыпаны чем-то блестящим; вначале она подумала, что это битое стекло, но потом, подняв несколько кругляшек, поняла, что в руках у нее монеты. Очевидно, эти деньги во время взрыва растеряли кредиторы старика; у них просто не было сил их собрать. А деньги, наверное, добывались не без боя.

Изабел Холли попыталась собраться с мыслями, но они стали растекаться, словно вода из разбитого кувшина; к тому же силы ее были на исходе. Поэтому она решила отложить все назавтра и пошла в спальню. Под дверью она нашла конверт с запиской, которая ее еще более озадачила.

Записка была следующего содержания:

«Моя дорогая миссис Холли, полагаю, что к данному моменту тот кошмар, который происходил в Вашем доме, благодаря силе моих убеждений прекращен. Жаль, что не смогу дождаться, чтобы утешить Вас в Вашей печали и смятении из-за случившегося. Однако скоро мы увидимся и сможем пообщаться.

Искренне Ваш – Кристофер Д. Космос.»

Последующие недели прошли чрезвычайно спокойно. Все трое неисправимых жильцов сидели в своих комнатах и не выходили наверное, очень испугались. Кредиторы больше не появлялись. Пришли плотники и тихо починили поломки. Почтальоны на цыпочках поднимались по лестницам, осторожно стучали в двери и отдавали жильцам письма и телеграммы. Вдруг тюки и чемоданы начали перемещаться из комнат в нижний холл, и миссис Холли стала подозревать, что жильцы делают какие-то приготовления.

Через несколько дней ее лучшие подозрения подтвердились она получила от них записку.

«Вследствие происшедшего, говорилось в ней, – мы решили дольше здесь не задерживаться. Наше решение абсолютно неизменно, и мы предпочли бы его не обсуждать». И подписи – Флоренс Доминго, Сюзи Пэттен, Режис де Винтер.

После отъезда жильцов Изабел почувствовала, что ей стало трудно на чем-либо сосредоточиться. Днем, не находя себе места, она нередко садилась за кухонный стол или на незаправленную постель и бормотала:

– Я должна сосредоточиться, я просто должна сосредоточиться.

Но это ей не помогало – ничуть не помогало. О да, временами казалось, будто она о чем-то думает, но оформить свои мысли она не могла. Получалось, как с кусочком сахара, который попал в чашку с горячим чаем и пытается уцелеть. Мысли растворялись и исчезали.

Наконец она решила снова пойти к метафизику. На дверях его дома висела записка: «Уехал во Флориду, чтобы оставаться вечно молодым. С нежной любовью ко всем моим врагам. Всего доброго!» Несколько секунд она в отчаянии смотрела на записку, а потом повернулась и хотела уйти. Но в это время из-под двери выскочила маленькая белая мышка и бросила к ее ногам конверт, точно такой же, какой оставил под ее дверью Кристофер Космос сразу после взрыва. Она разорвала его и прочитала следующее: «Я вернулся и сплю в вашей спальне. Не будите раньше семи. У нас была долгая и трудная поездка вокруг мыса солнечного штата; теперь нужно как следует отдохнуть перед новым путешествием туда. Искренне Ваш – Кристофер Д. Космос.»

Когда Изабел Холли вернулась домой, она действительно обнаружила в своей спальне спящего мужчину. Остановилась на пороге и затаила дыхание – что делать? Однако, какой он красивый! Он лежал в новенькой форме морского офицера, которая сверкала, как только что выпавший снег на ярком солнце. Тесьма с рубиновыми заколками окаймляла плечи. Пуговицы – аквамариновые. Из-под расстегнутого кителя видна его красивая грудь, усеянная золото-алмазными бусинками пота.

Он приоткрыл один глаз, подмигнул ей, пробормотал: «Привет!» и, медленно перевернувшись на живот, снова заснул.

Она стояла, не зная, что предпринять. Потом немного походила по дому, удивляясь происшедшим в ее отсутствие переменам.

Дом был теперь в идеальном порядке. Чистота такая, будто здесь славно поработал полк слуг, который вылизал все до блеска в течение нескольких дней. Старая и ржавая посуда сложена внизу и ждала мусорщика. «Эту дрянь – сдать», – было написано в лежащей рядом записке почерком командира. Среди вещей, предназначенных ее чудесным гостем к отправке на свалку, были и вещи покойного мистера Холли: желудочный зонд, великолепно обрамленная фотография его матери в чрезмерно открытом платье, миска с бараньим жиром, которым он мазался три раза в неделю, вместо того чтобы мыться, девятисотсемидесятистраничная нотная тетрадь с произведением под названием «Меры наказания» – он безуспешно пытался его исполнять на духовом инструменте собственного изобретения; все эти реликвии теперь обречены на уничтожение.

– Чудеса продолжаются! – воскликнула миссис Холли, поднимаясь наверх.

Нерешительность и апатия, ранее присущие вдове Холли, вдруг впервые уступили место легкости и даже легкомысленности: она устремилась в верхние комнаты безо всяких усилий – так с восходом солнца от воды поднимается туман и растворяется в ярких лучах. Наверху было не слишком много света, даже в гостиной, окна которой смотрели на Бербон-стрит; куда больше света исходило из неприкрытой груди молодого командира, лежавшего сейчас в ее спальне. И чтобы узнать время, ей пришлось нагнуться к часам словно для поцелуя. Семь часов – как летит время!

Вдова не была простужена, но поскольку ее одежда сейчас лежала в гостиной у камина, она начала чихать. Чихала и чихала. Все мускулы ее молодого, но остудившегося тела стали дрожать мелкой дрожью. Это происходило еще и потому, что в доме стоял сквозняк из-за непрерывно открывавшихся и закрывавшихся дверей – будто какие-то бесплотные существа носились по комнатам. А надо всем господствовало нечто особенное: создавалось впечатление, что кто-то держал над дерзким языком пламени яблоко в сахаре, подвешенное на металлической вилке, держал до тех пор, пока кожура не почернела и не треснула, – из яблока потек сладкий сок и стал капать в огонь. И аромат этого печеного яблока наполнил весь дом – все его студеные и полутемные комнаты, наверху и внизу. Аромат, который бывает в церкви во время Рождественского поста.

КАРАМЕЛЬ^[90]

Жил однажды в американском южном портовом городе семидесятилетний коммерсант-пенсионер по фамилии Круппер, человек с большим и непривлекательным лицом. Близких родственников у него не было. Когда-то он являлся владельцем маленькой кондитерской, которую потом продал своему дальнему родственнику (кузену в каком-то колене) – человеку, значительно более молодому, нежели он сам. С его родителями (их теперь уже нет в живых) он эмигрировал в Америку свыше пятидесяти лет назад. Однако мистер Круппер не забыл про магазин, чем доставлял кузену, его жене и их двенадцатилетней дочери массу огорчений. Дочку мистер Круппер с его неискоренимой любовью к допотопным остротам называл не иначе, как «маленьким совершенством большого мира». Правда, прозвище это изобрел сам кузен, когда ей было пять лет и когда ее склонность к полноте еще не так обнаруживала себя, как теперь; ныне же оно звучало издевкой, хотя мистер Круппер спрашивал «как там наше маленькое совершенство большого мира?» вполне благожелательно. И при этом обычно трепал девочку по щеке или по плечу, а ребенок резко отвечал: «Убирайся!» Но мистер Круппер не реагировал, потому что из-за высокого давления у него звенело в ушах, и он слышал только тогда, когда кричали. По крайней мере, делал вид, хотя уверенности в этом быть не могло. Насколько он прост, – никто не знал.

Старые больные люди находятся от мира на определенной дистанции, но каждый раз на разной. То они дрейфуют в каком-то невидимом море на тысячу миль от ближайшего берега, с парусами, развернутыми в обратном направлении, и, кажется, не ведают, что происходит в мире. А то вдруг становятся такими чувствительными, что улавливают малейшее движение, легчайший шорох на берегу. Но так как, в целом, их чувства, словно кожа, от старости грубеют, неприязни и ненависти они не ощущают. И мистер Круппер, видимо, даже не догадывался, как кузен со своей семьей относится к его утренним появлениям в магазине. Как только он приходил, они ретировались во внутренние комнаты (если только их не задерживали покупатели); но мистер Круппер терпеливо ждал, когда кто-нибудь из троих к нему все же подойдет. «Не спешите, – любил говорить он, – чего-чего, а времени у меня навалом». И никогда не покидал магазин, не зачерпнув совком карамелек; он насыпал их в пакетик, а пакетик клал в карман – такова уж у него привычка. Это раздражало родственников больше всего, но поделать они ничего не могли.

С тех пор, как кузен и его семья стали владельцами магазина, они отнюдь не процветали; им едва удавалось заработать больше, чем они должны были выплачивать мистеру Крупперу в процентах от стоимости сделки. Потому-то им и приходилось терпеть его грабеж. Однажды кузен заметил, что у мистера Круппера, должно быть, очень хорошие зубы, раз он ест так много карамелек, но тог сказал, что их ест не он. «А кто же?» – спросил кузен, на что старик с желтозубой улыбкой ответил: «Птички!» И правда, они никогда не видели, чтоб он съел хоть одну конфету. Иногда карамельки скапливались в пакете и тот оттопыривал карман, словно у старика выросла огромная опухоль. А иной раз пакет таинственным образом истощался, становился совершенно плоским и едва виднелся из-под замасленного темно-синего клапана кармана. И тогда кузен говорил жене или дочке: «Наверное, птички были голодными!» Эти сердитые, злые шуточки – с незначительными вариациями – продолжались в течение очень долгого времени. Силу неприязни семьи кузена к старику трудно было измерить, равно как и степень равнодушного отношения мистера Круппера к поведению родственников. В конце концов ведь ничего серьезного не происходило: ну, причинял им старик убыток на два – три цента в день; ну, обменивались они несколькими совершенно безобидными фразами – и что из того? Но длилось это долго – много лет.

Стоит сказать, что члены семьи кузена, не обладавшие особым воображением, даже самим себе не могли признаться в беспросветной монотонности своей жизни, в душераздирающей безысходности своего упрямого желания продолжать дело и преуспеть в нем. Ко всему прочему, девушка все время полнела – надувалась, как резиновая игрушка. Ни на миг не сосредоточивая на этом внимания и даже не сознавая, что делает, она то и дело бросала в рот карамельки, а когда ее останавливали, горько плакала и совершенно искренне уверяла, что не знает, как это произошло. А через пять минут все повторялось сначала, ей давали по пухлым рукам, и она вновь плакала, и все забывала. Еще в школе ее прозвали «толстуха» – приходила домой и рыдала. Теперь она стала тучнее своих тучных родителей и продолжала набирать в весе. К тому же у нее развилась дурная, не подобающая женщине привычка: ей ничего не стоило рыгать в присутствии покупателей или выходить к ним с текущим носом. Все эти неурядицы стали ассоциироваться в сознании членов семьи кузена с регулярными утренними визитами старого мистера Круппера; они уверяли себя, что именно из-за старика все беды и происходят…

Излагая эту историю, мы должны будем – и весьма скоро – поведать о мистере Круппере нечто такое, о чем рассказывать сразу в столь кратком повествовании неудобно. В жизни сугубо натуралистические проявления, включающиеся в чрезвычайно широкий ее контекст, смягчаются и находят там свое место. Но когда касаешься их в рассказе, то требуются определенные ухищрения, чтобы обеспечить такой же – или примерно такой же – сглаживающий эффект, как это бывает в жизни. Когда я говорю, что в жизни мистера Круппера была некая тайна, я прибегаю к тем самым намекам, которые крайне необходимы в этом случае, потому что излишний натурализм может вызвать у читателя отвращение и испортить рассказ, фактически извратить всю историю.

Если вы кого-нибудь презираете или ненавидите, как кузен с семьей – мистера Круппера, предполагается, что об этом человеке вы знаете практически все самое важное. Но если этот человек для вас – загадка, ваша враждебность к нему станет неоправданной. Никакой тайны в жизни старика кузен с семьей не видели. Иногда, когда он выходил из магазина, кузен или жена кузена провожали его до двери, а затем стояли и наблюдали, как он ковыляет дальше: рука охватывает карман (где лежит пакет с карамелью), словно там сидит птица, готовая вылететь наружу. Ими руководило отнюдь не любопытство и не забота о старике. Так смотрят на камень, о который только что споткнулись, – бессмысленный злой взгляд обращается на бесчувственный вредный предмет. Оба, кузен и жена, были настолько толсты, что вместе в дверях не помещались; поэтому за мистером Круппером наблюдал тот, кто успевал первым. И когда старик исчезал из виду, с отвращением говорилось «Тьфу!»; этим «Тьфу!» они словно затрагивали существо той тайны, к раскрытию которой мы приближаемся с такой осторожностью. Ну, а тот, кто не успевал, оставался внутри. Спектакль из магазина виден не был – приходилось довольствоваться комментариями; а комментировать было почти нечего – ничего существенного со стариком не происходило. Тот, кто стоял в дверях, сообщал: «Он что-то нашел на тротуаре!» – «Тьфу! Что, что именно?» (Не дай Бог что-нибудь ценное!) И к удовольствию слышалось в ответ: «Выбросил – через несколько шагов!» Или комментатор говорил: «Он смотрит на витрину». – «На какую?» – «Магазина мужского белья». – «Тьфу! Да он же никогда ничего не покупает!» Обычно репортаж оканчивался так: «Он перешел через улицу и идет на площадь! Пришел. Тьфу!» Создавалось впечатление, что мистер Круппер проводит на площади все утро каждый раз, когда он посещает кондитерскую. Что же касается пристального наблюдения, комментариев и всех этих «Тьфу!» (символов презрения), то они не могли выражать подлинного интереса, заботы или даже простого любопытства, а воплощали собой совершенно бесчувственное отношение ко всему, у чего, как считалось, не должно быть никаких тайн.

С этой точки зрения, постороннему было бы трудно понять, что же придавало мистеру Крупперу такой вид, будто он занят гораздо более важным делом, нежели обычные бесцельные прогулки человека, отошедшего от бизнеса и не имеющего близких родственников.

Чтобы понять, надо стараться это сделать. И даже в этом случае можно потратить и утро, и день, и целые сутки, но так и не выйти на нечто, что дало бы вам важную зацепку. Да, внешне он был похож на других стариков, которые с трудом нагибаются за упавшей газетой или пытаются трясущимися руками застегнуть себе брюки, когда, шаркая ногами, выходят из общественного туалета. Или в нерешительности стоят на углу, не зная куда повернуть. Оставшись без связей и без цели, старики всегда до крайности следуют каким-то мелким условностям и заведенному порядку, которые регулируют их жизнь – как и видимую постороннему глазу жизнь мистера Круппера. Привычка – вторая натура; мы и живем-то по привычке. Когда живешь и делаешь одно и то же – забываешь о смерти, а что-то неожиданное вновь о ней напоминает. Старики будут полчаса стоять и сердито смотреть на занятую кем-то «свою» скамейку, не сядут на другую, «незнакомую», – она кажется им небезопасной: на ней и сердце может остановиться, и кровоизлияние произойти. Старики всегда все подбирают и очень неохотно выбрасывают, даже если это и какая-нибудь ерунда – они ее уже подбирали, а потом выбросили. Как правило, они носят шляпы, а на Юге – старые белые шляпы, которые становятся такими же желтыми, как их считанные зубы, или седыми, как их потрескавшиеся ногти и поредевшие бороды. А как они их снимают! С каким изяществом, словно приветствуют какую-нибудь невидимую даму, которая только что прошла мимо них и едва наклонила голову в знак признания! А потом, через несколько секунд, когда ветерок уже освежил им головы и взъерошил волосы, шляпа водружается обратно, причем проделывают они это еще более тщательно и степенно. А с какой осторожностью меняют положение на скамейке, аккуратно подкладывая под ляжки согнутые пальцы. Вздохи и ворчание – язык, на котором они сами с собой разговаривают, жалуясь на усталость и бренность жизни; иногда им при этом становится лучше, иногда хуже. В жизни стариков обычно не больше таинственности, чем в часах, купленных за доллар, которые останавливаются сразу же после того, как их приобрели. Милые, хорошие старики, да кто чище вас в этом мире? Но наш мистер Круппер – другого поля ягода, и сейчас настало время – если еще не поздно – последовать за ним на площадь, где мы его оставили, после того, как родственники перестали за ним наблюдать. Прошел по крайней мере час, настал полдень, и вот, покинув площадь и перейдя через улицу, мистер Круппер сел в трамвай, который направлялся в другую часть города.

И с ним сразу же произошли перемены – не такие уж несущественные, чтобы их не заметить: лицо приобрело живость, которой не было, когда он располагался на площади, сидел он теперь прямее, движения и жесты – рылся ли он в карманах, ерзал ли на грязном сиденье, опускал ли трамвайное окно, – стали куда более точными и уверенными, почти как у значительно более молодого человека. Ключ к изменению его состояния – предвкушение тайного действа, и оно все усиливалось, по мере того как трамвай, скрежеща и громыхая, приближался к заветной цели. Воображение может легко нарисовать картину, как за квартал до остановки он начинает слегка рдеть, готовится позвонить водителю и идет к выходу. Как сходит, сосредоточив все внимание на ступеньках, будто это начинающий альпинист спускается по канату на склонах Альп; как бормочет «спасибо» – слишком тихо, чтобы водитель мог услышать; как ступает на мостовую. Выход из трамвая сопровождается глубоким, почти космическим, вздохом; он поднимает глаза и смотрит не высоко в небо, а лишь поверх домов – тщательно выверенный угол зрения, когда-то, вероятно, имевший большое значение, – словно благодарит разумное Провидение, которое где-то там и находится, если существует вообще. Теперь мистер Круппер – на расстоянии квартала от того места, куда направляется и где тайны его характера раскроются перед нами во всей неприглядности. По совершенно определенной причине – в силу своего дурного, до тошноты лицемерного, характера – мистер Круппер предпочитает пройти последний блок зданий пешком, а не проехать на трамвае и сойти в нужном месте. Пока он идет – а мы еще не совсем знаем, куда идет мистер Круппер, – понаблюдаем за ним и увидим, как, волнуясь, он делает необходимые приготовления. Прежде всего, похлопывает по пакету с карамелью. Затем лезет в другой карман пиджака и достает горсть монет по двадцать пять центов; пересчитывает и, убедившись, что их ровно восемь, кладет обратно. Потом из нагрудного кармана пиджака – из торчащего оттуда белого платка, самой белой вещи, которая у него есть, – достает темные очки, настолько темные, что глаз за ними не видно. Надевает. И теперь впервые осмеливается взглянуть туда, куда направляется, и если мы поймаем его взгляд, то увидим, что его взор обращен на всего лишь невинный старый кинотеатр под названием «Джой Рио».

Итак, часть тайны раскрыта: нет ничего более примечательного, чем то, что три раза в неделю (по понедельникам, четвергам и субботам), к половине пятого с точностью часов человек регулярно ездит в третьеразрядный кинотеатр «Джой Рио», находящийся недалеко от реки. Даже если мы проследуем за мистером Круппером только до дверей кинотеатра, то обнаружим немало странного. В частности, зачем три раза в неделю ходить на один и тот же фильм, зная, что программа меняется лишь по понедельникам? Почему, подходя к кинотеатру, мистер Круппер никогда не останавливался и не рассматривал афиши, – как делает большинство стариков, – а шел прямо в кассу? По какой причине, перед тем как перейти улицу, на которой находится кинотеатр, он не только надевал свои «шпионские» очки, но и убыстрял шаг – словно в спину ему вдруг начинал дуть холодный ветер?

Но мы, конечно, не оставим его у входа, и последуем за ним в кинотеатр, мимо билетера. И только туда войдем – у нас появится предчувствие чего-то чрезвычайно необычного. Ибо «Джой Рио», несомненно, необычный кинотеатр. Это призрак того элегантного театра, где когда-то ставились оперы и пьесы. Но находится он в той части города, которая не имеет исторической ценности, и его упадок – превращение в третьеразрядный кинотеатр – бульварная пресса и публика обошли молчанием. От других дешевых кинотеатров его можно отличить лишь в короткие минуты перерывов между сеансами, когда в зале вспыхивает свет. Нужно только посмотреть наверх. Если вы это сделаете, то увидите, что здесь есть не только оркестровая ложа и балкон, но также два яруса зрительских лож, которые подковой тянутся от одной стороны просцениума до другой; почерневшая от времени позолота, изъеденная молью камка не производят должного впечатления, потому что свет в кинотеатре почти не зажигается. И чтобы действительно почувствовать атмосферу тайны, нужно последовать за мистером Круппером по широкой мраморной лестнице, – а он идет как раз в одну из этих лож, – что мы, конечно, сейчас и сделаем.

Но давайте сначала поточнее определим время действия, потому что, хотя мистер Круппер и приходил в «Джой Рио», наверное, тысячу раз, этот случай – уникальный, и не только для него, а и еще для одного персонажа, которого тоже надо представить, прежде чем мы встретимся с ним в обществе мистера Круппера.

Тогда нам придется вернуться на несколько минут назад, ко времени, когда в кинотеатр вошел юноша неопределенной наружности (как его звали – не имеет значения), который, конечно, и понятия не имел о том, что это за великолепное здание; пришел просто чтобы часок-другой здесь поспать. Потому что он был иногородний, гостиница была ему не по карману, а он страшно боялся, что его заберут за бродяжничество и заставят выполнять общественные работы бесплатно, за скудный обед. Он очень хотел спать, настолько хотел, что передвигался скорее инстинктивно, чем сознательно. В этот день в «Джой Рио» шел вестерн, актеры на экране без конца скандалили и палили друг в друга из ружей; поэтому юноша стремился укрыться от оглушающего и ослепляющего экрана, уйдя куда-нибудь подальше. Поднялся в бельэтаж – там было темно, но все еще шумно; тогда он решил взобраться еще выше, слегка удивившись, когда ему это удалось. Наверху было еще темнее и тише. На повороте лестницы во мраке он неожиданно увидел обнаженную женскую фигуру; дотронулся до ее холодных пальцев, пощупал впадинку между ног – она оказалась на удивление твердой, и только тогда понял, что это статуя – фигура нимфы, поставленная в нишу. Юноша поднялся еще выше, и тут сон окончательно сморил его; ко времени, когда он, как слепой, ввалился в ложу, черное, пушистое одеяло сна уже накрыло его. А через несколько минут именно в эту ложу вошел старик, чью мрачную тайну хранили стены «Джой Рио».