Текст книги "Желание и чернокожий массажист"

Автор книги: Теннесси Уильямс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Annotation

Предлагаемая книга крупнейшего американского писателя и драматурга Теннесси Уильямса (1911–1983) могла бы иметь подзаголовок «Теннесси Уильямс, шокирующий Америку»: здесь собраны «запретные» и «полузапретные» плоды его творчества – интервью, пьесы и рассказы, в которых он предстает как «крутой» автор.

Крупнейший американский писатель драматург ХХ века Теннесси Уильямс (1911–1983) всегда представал перед русскоязычным читателем сильно подрумяненным»: его шокирующие пьесы либо вообще у нас не ставились, либо шли с большими купюрами; из рассказов выбирались самые невинные, переводчики опускали не только «крепкое словцо», но и тщательно вымарывали целые абзацы из его произведений.

А между тем Уильямс нередко эпатировал самих американцев, которые считают его одним из самых «крутых» писателей страны. Предлагаемая книга могла бы иметь подзаголовок «Теннесси Уильямс, шокирующий Америку»: здесь собраны «запретные» или «полузапретные» плоды его творчества.

Теннесси Уильямс

ФИАЛКИ – К СВЕТУ, РОЗЫ – К ЖИЗНИ

В ПОИСКАХ ТРАМВАЯ «ЖЕЛАНИЕ»

«ТВОРЧЕСТВО – ЭТО ТОЖЕ ИСПОВЕДАЛЬНЯ…»

ПЬЕСЫ

И ВДРУГ МИНУВШИМ ЛЕТОМ[5]

КАРТИНА ПЕРВАЯ

КАРТИНА ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

НЕЧТО НЕВЫСКАЗАННОЕ[7]

СПЕКТАКЛЬ ДЛЯ ДВОИХ[9]

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАМИНО РЕАЛЬ[14]

ПРОЛОГ

БЛОК ПЕРВЫЙ

БЛОК ВТОРОЙ

БЛОК ТРЕТИЙ

БЛОК ЧЕТВЕРТЫЙ

БЛОК ПЯТЫЙ

БЛОК ШЕСТОЙ

БЛОК СЕДЬМОЙ

БЛОК ВОСЬМОЙ

БЛОК ДЕВЯТЫЙ

БЛОК ДЕСЯТЫЙ

БЛОК ОДИННАДЦАТЫЙ

БЛОК ДВЕНАДЦАТЫЙ

БЛОК ТРИНАДЦАТЫЙ

БЛОК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

БЛОК ПЯТНАДЦАТЫЙ

БЛОК ШЕСТНАДЦАТЫЙ

РАССКАЗЫ

Что-то из толстого[80]

АНГЕЛ В АЛЬКОВЕ[81]

КРАСНОЕ ПОЛОТНИЩЕ ФЛАГА[82]

ОДНОРУКИЙ[83]

ЖЕЛТАЯ ПТИЦА[86]

ЖЕЛАНИЕ И ЧЕРНОКОЖИЙ МАССАЖИСТ[88]

СТРАННЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ В ДОМЕ ВДОВЫ ХОЛЛИ[89]

КАРАМЕЛЬ[90]

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

Теннесси Уильямс

Желание и чернокожий массажист. Пьесы и рассказы

ФИАЛКИ – К СВЕТУ, РОЗЫ – К ЖИЗНИ

Август 1991 года. В Хельсинки, в драматическом театре, принадлежащем одновременно Швеции и Финляндии, вместе со шведскими актерами мы работаем над постановкой «Татуированной розы» Теннесси Уильямса. Девятнадцатого утром на лицах моих партнеров замечаю тревогу и озабоченность. Догадываюсь: в Москве что-то случилось.

Трудно передать, с каким волнением смотрели мы в перерывах между репетициями телевизор, как вместе радовались нашей победе. И вскоре после нее с огромным-подъемом сыграли премьеру-успех грандиозный!

Поставить в Хельсинки «Татуированную розу» предложил я сам; столько было постановок пьес Уильямса, и российских и зарубежных, но, как мне кажется, большинство из них не передавало того своеобразия, которым обладает этот замечательный мастер. Почему? Причин, по-моему, несколько. Произведения Уильямса всегда казались безнадежно-мрачными – вот и приделывали к его пьесам счастливые концы. Или же слишком неприличными и «животными» – вот и «кромсали» их. Критики даже обзывали Теннесси порнографом. Порнография?! Ну уж, извините! Да, есть у Уильямса неприятные темы, есть и отталкивающие герои, только в них ли дело? Не лучше ли дать себе труд повнимательнее вглядеться в идеалы, которые он утверждает, попытаться окунуться в своеобычный и чрезвычайно колоритный мир уильямсовских образов: ведь красота, наряду со всем безумием и уродством, так или иначе обязательно присутствует в его произведениях. Вынести на авансцену мир красоты – значит показать подлинного Уильямса, уж конечно, не порнографа и не обличителя буржуазных общественных отношений, а художника-романтика, принципиально ориентированного на иную, лучшую действительность.

Обращаясь к Уильямсу, мы, люди искусства, почему-то обычно забываем о выдвинутой драматургом в предисловии к знаменитому «Стеклянному зверинцу» концепции «пластического театра». А ведь в этой концепции и спрятан ключ к его творчеству – с ее помощью можно открыть двери тесной «дома быта» и устремиться в прекрасное.

Меня больше всего удивляет то, что на «пластический театр» Теннесси Уильямса не слишком обращают внимание и сами американцы. Его нет в знаменитом «Трамвае «Желание» Элиа Казана с очаровательной Вивьен Ли: ее Бланш – тоже не романтическая героиня. Нет в фильме Пола Ньюмэна «Стеклянный зверинец». Нет в многочисленных постановках «Кошки на раскаленной крыше». Нет и в показанном пару лет назад в Москве группой «Эктин компани» спектакле «Пятерка теннессистам». Пять одноактных пьес Уильямса, сыгранных в один вечер, навеивали скуку: на сцене присутствовало лишь стремление к правдоподобию – ни один ангел в спектакль не залетел! Но, помилуйте, ведь не бытописательством же Уильямс занимался! А где же столь присущая его пьесам театральность? Где яркие краски, игра света, выразительные жесты, сценическое движение, пластика персонажей, музыка, танцы? Где причудливые символы? Где, наконец, герои «не от мира сего»? А ведь из всего этого и складывается неповторимая атмосфера уильямсовских пьес.

Я. правда, хотел бы сделать еще одно предостережение. Бытописательский подход к творчеству Уильямса – это только одна опасность, но, как мне кажется, есть и другая. Не надо забывать, что большой художник никогда не изменял себе, то есть не любовался существующим в мире уродством и тем более не впадал в натурализм. В страшных картинах, довольно часто рождающихся под его кистью, непременно присутствует Поэзия; и если забыть о том, что Уильямс – Поэт, атмосфера его произведений окажется утраченной, а их восприятие-поверхностным.

Книги Уильямса у нас – библиографическая редкость, а ведь этим писателем, который аккумулирует весь художественный опыт XX века, написано очень много – пьесы, рассказы, романы, стихи, эссе. Среди произведений есть и такие, которые в свое время шокировали публику (даже в Америке), так и не сумевшую понять его полностью.

Сегодня, к счастью, у нас уже нет Сциллы и Харибды цензуры, между которыми раньше трудно было проскочить, как следует не разбившись; поэтому и открылась возможность опубликовать то, что неправомерно считалось у Уильямса отклонением от нормы.

В прошлом веке русский писатель Федор Достоевский высказал предположение, что «красота спасет мир». Американский драматург Теннесси Уильямс в одной своей «картине» рисует фиалки, которые сквозь камни пробиваются к свету, в другой – розу, которая возвращает к жизни сломленную судьбой героиню. Так лучшие мастера разных времен и народов, не сговариваясь, свято хранят веру в непреходящие универсальные ценности и несут эту веру людям.

Роман ВИКТЮК

В ПОИСКАХ ТРАМВАЯ «ЖЕЛАНИЕ»

(О Теннесси Уильямсе и Теннесси Уильямс о себе)

Юнис (не сразу). Что вам, милочка? Заблудились?

Бланш (в шутливом ее тоне проскальзывает заметная нервозность).

Сказали, сядете сперва в один трамвай – по-здешнему «Желание», потом в другой – «Кладбище», проедете шесть кварталов – сойдете на Елисейских полях!

Юнис. Ну вот и приехали. Теннесси Уильямс «Трамвай «Желание» (Перевод В. Неделина)

Ну вот и приехали в самое сердце американского Юга – Новый Орлеан, экзотический уголок света, город-памятник, город-концерт, который джазовые музыканты называют «раем прямо здесь на земле», город-космополит, где, по мнению Уильямса, «люди разных рас живут вперемешку, а в общем, довольно дружно. Ритмы «синего пианино» переплетаются тут с уличной разноголосицей». Цель путешествия – легендарный трамвай «Желание», основной символ знаменитой пьесы.

Широкогубый портье элегантного отеля «Клэрион», находящегося в деловой части города, ослепительно улыбается: «Уильямс из Теннесси? Нет, сэр, здесь Луизиана. И потом, Уильямс – очень популярная у нас фамилия. А трамвай – нет ничего проще: ровно полквартала по этой же стороне – остановка на пересечении Кэнал-стрит и Каронделе. Плата за проезд – шестьдесят центов. Всегда пожалуйста».

«Сейчас в Америке есть только два города, пронизанные романтическим духом, тоже, впрочем, исчезающим, и это, конечно же, Новый Орлеан и Сан-Франциско». (Сборник эссе Т. Уильямса «Где я живу».)

На углу одной из самых широких американских улиц, Кэнал-стрит, останавливается серо-зеленый вагончик с тринадцатью боковыми окнами. На фоне ярких, бешено летящих «хонд», «понтиаков» и «шевроле» он кажется забавным и неуклюжим птеродактилем. На вопрос «куда он следует?» шоколадный вагоновожатый в белоснежной рубашке и синей форменной фуражке, не повернув головы, поставленным тенором объявляет: «Авеню Сент-Чарльз, Зеленый район» – и, не садясь, нажимает на рычаг; звенит колокольчик – двери закрываются.

Зеленый район? В памяти возникают шикарный особняк зловещей миссис Винэбл, решившей здесь послать на ужасную операцию свою ни в чем не повинную племянницу, и жуткий сад-джунгли ее сына Себастьяна из пьесы Уильямса «И вдруг минувшим летом»… А где же «огромные цветы-деревья, похожие на оторванные части тела»? Они должны расти где-то рядом. Но нет, ничего зловещего. Никаких пронзительных криков и резких звуков – все тихо и спокойно. Дорогие, не похожие друг на друга двухэтажные особняки – большинство из них в викторианском стиле. И возле каждого выходящий на авеню, неогороженный и прекрасно ухоженный садик. А рядом – вполне дружелюбные дубы, камелии, пальмы. В прошлом веке Зеленый район был центром американской аристократии, жизнь в нем била ключом; а сейчас здесь безлюдно, зелено и очень уютно. В один из первых приездов в Новый Орлеан именно в этом районе Уильямс пишет одноактную пьесу «Несъедобный ужин». Но трамвай «Желание» здесь не ходит. Может быть, на набережной?

«Мои самые счастливые годы прошли там. Я был беспредельно беден, заложил все, кроме пишущей машинки, но у меня была хорошая квартира за пять долларов в неделю. Новый Орлеан – мой самый любимый город в Америке и, по правде говоря… во всем мире». (Интервью Г. Уильямса журналу «Теннессиец».)

На набережной, в книжном отделе центра международной торговли ("Уорд трейд сентр"), продается книга «Беседы с Теннесси Уильямсом». В нее входят около сорока интервью, взятых у писателя различными людьми в разные годы. В одном из них Уильямс вспоминает: «Видите этот дом, эту дверь под аркой? Да, там я жил в 1939 году, пытаясь писать. Тогда это был небольшой домик – в нем сдавались комнаты, с ужином. Женщине, которая их сдавала, очень нужны были деньги – вот я и решил помочь ей. Даже придумал рекламу: «Комната и ужин – кто еще вам нужен?» – раздавал ее на улице, а потом бежал домой, надевал белый пиджак и становился официантом. Так я платил ей за жилье».

«Интересуетесь Уильямсом, сэр? Он – наша знаменитость, – говорит розовощекий продавец по имени Том. – Трамвай «Желание»? Нет, на набережной только «Риверфрант». Впрочем, если хотите подробнее, вот адрес одной дамы – она о нем знает все».

«Одно из самых приятных воспоминаний ребенка, выросшего в Новом Орлеане, это как мы, ребята, играя, вдруг слышали звуки музыки – будто землетрясение произошло. И хотя звуки раздавались совсем рядом, мы не переставали спрашивать друг друга: откуда они? А потом, спотыкаясь, бежали в их направлении – туда, туда! И вдруг понимали, что находимся совсем рядом, рядом с музыкой. И она звучала всегда, в любое время. Город был буквально наводнен музыкой». (Книга Н. Шапиро, Н. Хентоффа «Послушай, что я тебе скажу».)

А рядом с набережной – «Вьё Карре», Французский квартал, жемчужина Нового Орлеана. Его построили еще в 1718 году французские переселенцы, но через семьдесят лет случился пожар, квартал почти весь сгорел, а город в это время был уже в руках у испанцев, вот они и перестроили квартал в своем стиле. Сегодня «Вьё Карре» – это выкрашенные в неяркие тона двух-, трехэтажные домики, главное украшение которых – увитые зеленью высокие ажурные балконы, нависающие над прямыми и довольно узкими улицами. Садиков, как в Зеленом районе, нет; вместо них «патио» – внутренние дворики с неизменными фонтанчиками. Современный Французский квартал зовут «золотым гетто»; это настоящая творческая мекка, куда стекаются музыканты, художники, писатели. Здесь родился и жил король джаза Луи Армстронг, пел король рок-н-ролла Элвис Пресли, творили классики литературы Марк Твен, Шервуд Андерсон, Уильям Фолкнер. Колоритны и оригинальны улицы «Вьё Карре»: элегантная и респектабельная Ройял-стрит, пахнущая рекой и рынком Дейкетер-стрит, шумная и порочная Бербон-стрит, самая известная улица Нового Орлеана.

«Творчески мыслящие американцы полагают, что этот город необычайно своеобразен и не имеет ничего общего с реальной американской действительностью… Уильямс пытается обрести единство и с самим романтическим кварталом, и с призраками – его обитателями». (Статья Т. Ричардсона «Город дня и город ночи: Новый Орлеан и экзотическая нереальность».)

А вот как обрисовывает Французский квартал сам Уильямс:

«…небо проглядывает такой несказанной, почти бирюзовой голубизной, от которой на сцену словно входит поэзия, кротко унимающая все то пропащее, порченое, что чувствуется во всей атмосфере здешнего житья. Кажется, так и слышишь, как тепло дышит бурая река за береговыми пакгаузами, приторно благоухающими кофе и бананами. И всему здесь под настроение игра черных музыкантов в баре за углом. Да и куда ни кинь, в этой части Нью-Орлеана вечно где-то рядом, рукой подать, – за первым же поворотом, в соседнем ли доме – какое-нибудь разбитое пианино отчаянно заходится от головокружительных пассажей беглых коричневых пальцев. В отчаянности этой игры – этого «синего пианино» – бродит самый хмель здешней жизни». (Из пьесы «Трамвай «Желание».)

Тулуз-стрит, дом № 722. Двухэтажный розовый дом с голубыми ставнями и белым балконом. Мемориальная доска, не имеющая, впрочем, к Уильямсу никакого отношения. Но именно в этом доме происходят события его ранней одноактной пьесы «Королева насекомых» (1941), новеллы «Ангел в алькове» (1943) и, наконец, поздней драмы «Вьё Карре». В ремарках к ней Уильямс пишет:

«Вначале мы слышим эти странные, приглушенные уличные звуки – тяжелый снег как бы благословляет город; уличное движение замедлено, огни притушены. Сцена постепенно освещается и возникает атмосфера «мира вне мира»».

А вот Уильямс беседует об этой пьесе с известным писателем Уильямом Берроузом сразу же после ее премьеры на Бродвее в 1977 году.

«Берроуз. Когда спрашивают, до какой степени мои произведения автобиографичны, я отвечаю: «Каждое слово – и автобиография, и одновременно вымысел». А что бы вы ответили?

Уильямс. Мой ответ таков: каждое слово – это автобиография, в то же время ни единого слова из пьес в мою автобиографию не вошло. Нельзя одновременно творить и придерживаться голых фактов. Например, в моей новой пьесе есть парень, живущий в том же доме, что и я, и с ним происходят некоторые из событий, происходивших со мной, когда я только начинал как писатель. Но это совершенно другой человек. Он и говорит-то по-другому, поэтому я не считаю пьесу автобиографической. Хотя события действительно происходили.

Берроуз. Все?

Уильямс. С двумя персонажами – парнем и девицей – я познакомился позже, не в этом доме. Но все другие жили в доме № 722 на Тулуз-стрит в 1939 году.

Берроуз. А что с этим домом теперь?

Уильямс. Все еще существует, но сейчас пуст. Парень же говорит в этой пьесе: «Дом сейчас опустеет, они исчезают – уезжают…»

Берроуз. Странная штука – этот Французский квартал.

Уильямс. Угу. В первый раз я приехал туда в 39-м и с тех пор видел там всякое, но ни за какие коврижки с ним не расстанусь (так поступает и Писатель из «Вьё Карре»). И даже не знаю почему… Помню, жил я рядом с кларнетистом, тогда еще совсем без денег. И приходилось ловить голубей, чтобы существовать. Но это уже другая пьеса.

Берроуз. А как насчет образа хозяйки?

Уильямс. Такая она и была, только не миссис Уайр, но такая точно. И она действительно лила кипяток в щель на крыше прямо на фотографа. По-моему, он был тогда довольно известен, его звали Кларенс Лафлин. Он устраивал грандиозные бардаки, и ей это не нравилось, – может, потому что не звал ее.

Берроуз, Но в пьесе она действительно великолепна – Силвия Сидни.

Уильямс. Да, она великолепна. Думаю, это одна из наших лучших актрис.» (Книга «Беседы с Теннесси Уильямсом».)

…Синтия Рэтклифф, стройная, изящная блондинка с распущенными волосами, в декольтированном бледно-розовом макси-платье с оборками, кажется, не слишком удивлена пришельцу из далекой страны. «Нет, из России гостей у меня еще не было. Но, во-первых, визитеров стало так много, что организовали специальный тур – «Прогулки с Теннесси Уильямсом по Новому Орлеану». А во-вторых, знаете, кто был его любимый драматург? Правильно, Антон Чехов, он его очень ценил, – так почему бы русским не оценить Уильямса?» Но когда Синтия узнает о том, что только в одной Москве поставлено одиннадцать уильямсовских пьес, удивления своего уже не скрывает: «И" Вьё Карре» тоже? Ну и как, как у них получилось?» Услышав в ответ, что создателям спектакля было, конечно, трудно ощутить истинную атмосферу Французского квартала – удивительно живую и непринужденную, – Синтия понимающе кивает: «Разумеется, ведь в России наверное все по-другому, но какой к нему интерес! А у нас в Нью-Йорке осталась только одна «Кошка» (имеется в виду с успехом идущая на Бродвее драма «Кошка на раскаленной крыше» с Кэтлин Тернер в главной роли). Памятник Уильямсу в Новом Орлеане? Ну что вы! Вот если б он был знаменитым футболистом или генералом, тогда другое дело. А так… Даже отпевание в соборе Людовика Святого местные власти запретили. Город-то в основном католический, официальная мораль весьма строгая – да-да, не улыбайтесь. Вот и решили, что нечего отпевать человека, предпочитавшего однополую любовь. Но мы протестовали, и через шесть недель служба все же состоялась – и какая! В соборе было полно народу, пела наша звезда Силвия Майлз – мертвая тишина. Словом, достойно его памяти…

Да, разумеется, мы с ним познакомились. Только позднее, в середине семидесятых. К этому времени у него здесь был дом – на Дюмейн-стрит, там надо обязательно побывать… Мы с подругой узнали, что он приехал и будет вечером обедать – в кафе «У Марты». Я сидела спиной к двери и не видела, как он вошел, только голос услышала. Это был, конечно же, его, его голос! Стареющий южанин с изысканными манерами – теперь таких не встретишь! Этот голос сказал официанту: «Добавьте, пожалуйста, еще зелени». Я на него взглянула – он улыбнулся в ответ, а ведь в зале было полно народу. Будто некая связь между нами возникла. И в самом деле – вдруг к нашему столику подходит официант и говорит: «Мистер Уильямс хотел бы узнать, какое вино заказать для леди». Ну а после того, как принесли бутылку, я решила, что должна ему ответить тем же. Но Теннесси отказался: «О, нет, мой доктор прописал мне полное воздержание». «Мистер Уильямс, – сказала я, – я много раз вас здесь встречала и, знаете, считаю себя героиней одной из ваших пьес». «Какой именно?» «Героиней «Трамвая «Желание»». Моя мечта – сыграть Бланш». «Что-о-ож, – ответил он, – воще-то, у Бланш длинные волосы, но с дру-у-гой стороны…»

Последняя наша встреча была в январе 1983 ^года, перед той самой его роковой поездкой в Нью-Йорк. Стоял промозглый зимний день. Иду я по Дюмейн-стрит и вдруг встречаю его – он ведет каких-то гостей к себе во дворик. Такой постаревший, осунувшийся, в черной греческой морской фуражке. Мы встретились взглядами, он остановился, улыбнулся и помахал мне рукой».

Погасив сигарету, Синтия показывает отпечатанную на ротапринте собственную книгу: «По следам поэта. Теннесси Уильямс гуляет по Французскому кварталу Нового Орлеана» с многочисленными фотографиями Пэта О’Дэлла и Джона Бертона. Заметив мое недоумение, писательница с грустью поясняет: «Да, она все еще в таком виде. А знаете, что сказал один издатель: «Все это хорошо, но почему вы посвятили ее только одному писателю? Ведь здесь писали и другие". У меня отнялся язык, но я ему все же ответила: «Да это же писатель класса Шекспира!» Вот так…

«Все шестидесятые Теннесси был в подавленном настроении. Боялся, что его талант увядает, и еще понимал, что стареет. Начал крепко пить и в конце концов попал к известному нью-йоркскому доктору, которого он называл «доктор Чувствую себя хорошо». Этот доктор назначил ему уколы, и после первого сеанса Теннесси почувствовал себя настолько здоровым, что даже не позаботился узнать, что именно ему вкалывают. Очень скоро дни его стали начинаться с укола и порции мартини. Через несколько дней состояние, физическое и умственное, резко ухудшилось, и в 1969 году его брату Дэйкину пришлось поместить Теннесси в сент-луисскую психушку. Там-то и обнаружилось, что лекарство, которое ему вводили, было быстродействующим наркотиком и в сочетании с алкоголем давало пагубный эффект». (С. Рэтклифф «По следам поэта».)

«Ко времени возвращения в Новый Орлеан я уже полностью замкнулся и ушел в себя. Правда, внутри что-то продолжало сопротивляться, неистово, почти безнадежно, словно пытаясь как-то выправить положение.

И я нашел идеальное место, чтобы эту попытку предпринять. Кто-то из знакомых (сейчас уже не помню кто) снял мне на полгода во Французском квартале на Дофэн-стрит этот прелестный розовый домик с белыми ставнями. Дом был прекрасно отремонтирован и обставлен покойным Клеем Шоу. Это был один из домов, окна которых выходили и на Дофэн-стрит, и на Сент-Луис и вместе образовывали букву «L»; в каждом был внутренний двор, где кроме садика имелся еще бассейн. Погода стояла солнечная, тихая, и каждый день милая темнокожая девушка приходила делать уборку; но, несмотря на все эти благополучные условия, я чувствовал себя в нем, как герой Кафки в своей норе.

Каждое утро пытался писать, но это оказалось так же трудно, как и разговаривать. Недели через две или три один из немногих приятелей, с которыми я все еще поддерживал контакты, уговорил меня устроить вечеринку. Это было самое нелепое и ужасное, что можно было придумать, если ее вообще можно было назвать «вечеринкой».

Настоящая показуха – были приглашены почти все, кого я в городе знал. Но смог только поздороваться с гостями (лишь немногих из них я помнил по имени) – и тут же уселся в угол с видом холодного равнодушия.

Теперь понятно, как трудно описывать собственную депрессию?» (Книга Т. Уильямса «Мемуары».)

«Вот в эти годы – и под влиянием лекарств тоже – он и написал сборник пьес «Страна Дракона». Теннесси объясняет это заглавие так: «Страна Дракона – это страна боли, необитаемая страна, в которой все же кто-то живет». Действие одной из пьес этого сборника, драмы «Искалеченные», происходит в отеле «Серебряный доллар» на Южной Рэмпарт-стрит во Французском квартале. Но Уильямс перепутал страны света, что в «городе Полумесяца» сделать нетрудно. На самом же деле граница Французского квартала проходит по Северной Рэмпарт-стрит, а Южная Рэмпарт-стрит находится в деловой части города.

Однако Уильямс неслучайно выбрал именно Северную Рэмпарт-стрит. Когда-то она была частью Сторивилля, теперь же превратилась в одну из самых запущенных улиц квартала, а отель «Серебряный доллар» на самом деле был захудалым публичным домом. Смотрите, вот это здание, оно почти разрушено, но все-таки по-своему красиво, построено не без вкуса, ведь эти архитекторы – они потом построили и роскошный Сторивилль. Сегодня «Серебряный доллар» – все еще «меблирашки», гостиница сомнительного свойства. Но похоже, что именно такое здание Уильямсу и было нужно.

В пьесе две главные героини – Тринкет и Селеста. У Тринкет отрезана грудь – рак, и она боится, что подруга станет об этом болтать и она потеряет клиентов. Действие происходит в ночь перед Рождеством; героини пьют и ругаются. Но вот с одного конца улицы к дому подходят песенники, с другой – их лидер Черный Джек (кажется, что он одновременно олицетворяет и смерть и нечто вроде распутного Спасителя). Все поют, и героини чудесным образом успокаиваются и мирятся. Пьеса была поставлена в 1966 году и выдержала всего несколько представлений. Однако я верю, что она опередила время и ее еще ждет возрождение». (Книга С. Рэтклифф «По следам поэта».)

Еще один адрес – Орлинз-стрит, дом № 710. Аккуратный трехэтажный бледно-голубой дом. Здесь в декабре 1946 года Уильямс приступает к работе над своей самой любимой пьесой, «Камино Реаль», пишет ее первый вариант – «Десять блоков на «Камино Реаль» (несколько лет спустя этот вариант даже собирался ставить на Бродвее Элиа Казан с Эли Уоллахом и Барбарой Бэкли в главных ролях). Работа была не слишком продолжительной, но очень напряженной и интересной – драматург буквально заболел этой пьесой. И творческому вдохновению Уильямса, несомненно, способствовала атмосфера Французского квартала.

«Той зимой я приехал туда в полном одиночестве и начал подыскивать себе квартиру во Французском квартале – я жил там в прошлый приезд. И мне посчастливилось: нашел отлично обставленную комнату на Орлинз-стрит, в полу квартале от собора Людовика Святого, позади которого, во дворе, можно было любоваться огромной статуей Христа. Казалось, его широко раскинутые руки призывают весь мир прийти к нему в объятия». (Т. Уильямс «Мемуары».)

Поиски трамвая «Желание» неизбежно ведут туда, где написана самая знаменитая уильямсовская пьеса. Балкон на втором этаже трехэтажного светло-розового дома на Ройял-стрит, в котором сейчас магазин «ти-шерток» (теннисок). На стене небольшая мемориальная доска. Простенькая надпись: «В 1946–1947 годах здесь жил Теннесси Уильямс и написал пьесу «Трамвай «Желание».

«Что мне особенно нравилось в этой моей квартире – это длинный обеденный стол на застекленной веранде. Идеальное место для работы по утрам. Вообще в Новом Орлеане, по-моему, лучшие веранды. Понимаете, город ниже уровня моря, и, может быть, поэтому создается впечатление, что облака и небо здесь совсем рядом. В Новом Орлеане облака всегда у тебя прямо над головой. Наверное, это даже не облака, а, скорее, туман с Миссисипи, но, когда смотришь с веранды, они так близко, что если бы не стекло, то их можно было бы потрогать. Облака кучерявые и вечно куда-то спешат… Весь день был в одиночестве и по привычке – а я следую ей и поныне – рано вставал, пил черный кофе и принимался за работу». (Т. Уильямс «Мемуары».)

Проникнуть в помещение помогает сосед Уильямса, известный в Америке фотограф Джон Доннэлз. Двери его студии, – стены которой увешаны портретами многих знаменитостей, от экс-президента Линдона Джонсона до суперзвезды Дастина Хофмана, – широко открыты для всех и каждого. На подоконнике и на полках выходящего на Сент-Питер-стрит единственного большого окна посуда из разноцветного стекла. Несмотря на свою занятость, хозяин нетороплив, радушен и весьма словоохотлив: «Да, это мой «стеклянный зверинец". На этой стороне всегда солнце – смотрите, как играют блики!.. Его квартира? Хорошо, пошли».

Мы поднимаемся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, и с внутренней площадки между домами Джон показывает: «Вот окно его спальни, а застекленная веранда – его кабинет. Там он ее и написал. В пьесе это квартира Ковальских, да-да, именно здесь, рядом с кварталом, а не на Елисейских полях. Наверное, ему просто понравилось это название, ведь в нем столько иронии! А помните, что говорит Бланш: «Колокола собора… единственно чистое, что есть в вашем квартале», – это о соборе Людовика Святого. Нет, музея здесь нет. И войти в квартиру, к сожалению, нельзя: ее снимает один художник, но сейчас он куда-то уехал. Трамвай «Желание"? Как же помню, он ходил здесь в сороковые, по-моему, еще с прошлого века. Но сейчас – смотрите сколько народу гуляет внизу – вот пути и разобрали. Правда, есть автобус «Желание» – по ту сторону квартала, да и улица «Желание» тоже. Там напечатали этот альбом». И Джон показывает сделанный вместе с дочерью Луреной (кстати, театроведом, диссертация которой посвящена Уильямсу) великолепный фотоальбом о Французском квартале. Настоящее произведение искусства, и на одной из его страниц – студия Теннесси Уильямса.

«Сейчас я немного устал и иду спать здесь, на Дюмейн-стрит, во Французском квартале Нового Орлеана. Я борюсь со временем и не считаю нужным это скрывать: я хочу сказать, что нельзя не говорить о времени, которое убегает так быстро… Когда придет этот день, я хочу умереть во сне и надеюсь, что это произойдет на прекрасной большой железной кровати в моем доме в Новом Орлеане…» (Т. Уильямс «Мемуары».)

Экскурсию по последней новоорлеанской обители писателя на Дюмейн-стрит, дом № 1014, проводит «мэр» этой улицы, восьмидесятичетырехлетний темнокожий философ Дэн Мосли. «Я помню старика Уильямса с конца тридцатых – как только он стал сюда приезжать. Домов, где он останавливался, было несколько, но этот, конечно, самый лучший – вот он в конце концов его и купил. Привез сюда мебель прямо из Нью-Йорка. Искал свободы – а что еще человеку нужно? – вот у нас он ее и нашел. О, этот трамвай, – Дэн загадочно смотрит мимо клумб и бассейна куда-то вдаль. – Он, наверное, наш с ним ровесник, хотя, может, и немножко постарше, самую малость. Но, так же как я, еще живет. Нет, какие шутки, идите на Эспланейд-авеню – там и убедитесь».

На указанной Дэном Мосли улице, в доме № 400, находится музей джаза и карнавала – часть Государственного луизианского музея. А до 1909 года здесь размещался Американский монетный двор. Сейчас монет тут больше не выпускают, а двор остался. И в глубине его, среди высокого китайского кустарника с красными, розовыми и фиолетовыми цветами, – даже не верится – неяркий вагончик, точь-в-точь как на авеню Сент-Чарльз. Старая реклама подчеркивает его возраст. Отбегавший свой век, покрывшийся трещинками-морщинами, одинокий и молчаливый, но все же не отправившийся на кладбище, он остался здесь словно для того, чтобы напоминать современному человеку о глубине чувств и силе страстей, столь свойственных ушедшему времени. Трамвай под номером 04, известный всему миру как трамвай по имени" Желание".

«ТВОРЧЕСТВО – ЭТО ТОЖЕ ИСПОВЕДАЛЬНЯ…»

(Выдержки из интервью Т. Уильямса журналу «Плейбой»^[1])

«П л е й б о й». Почему вы сорвали нашу первую встречу?

Уильямс. Потому что я вижу только одним глазом: вот и подумал, что вы – Билл Бакли; вы на него очень похожи, а я его терпеть не могу. На каком-то сборище столкнулся с его женой и, набравшись, подумал: какая красотка!

«П л е й б о й». Но там вы все же остались, а с последнего представления пьесы «Осторожно, кораблики!» сбежали еще до начала.