Текст книги "Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ)"

Автор книги: Тая Подлунная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 27. Эленора пишет соглашение, голос Печати

К вечеру кабинет Маркерана пах воском, чернилами и юридической неизбежностью.

Очень специфический запах.

В моей прошлой жизни так пахли ночи перед крупным заседанием: кофе, принтер, чужие правки и слабая надежда, что противник забудет приложить приложение номер три. Здесь кофе не было, принтера тоже, зато на столе лежала живая Печать, которая время от времени щёлкала зубцами по черновику и выражала мнение без всякого уважения к канцелярской тишине.

Я сидела за столом, передо мной – проект дополнительного соглашения.

Маркеран стоял сбоку, у второй лампы, с реестровой книгой и своим экземпляром черновика. Не нависал. Не диктовал. Просто был там, где любая фраза могла быть проверена на прочность.

Это не мешало. Что само по себе уже было подозрительно.

Обычно люди рядом с текстом делятся на две категории: те, кто мешает, и те, кто приносит чай. Маркеран открыл третью: человек, который молчит так точно, что абзац становится лучше из чистого стыда.

Печать-юристочка устроилась на верхнем краю листа.

– Название скучное, – объявила она.

– Законное, – отозвался Маркеран.

– Скучно-законное.

– Это допустимый жанр, – сказала я и макнула перо. – «Соглашение о независимом аудите спорной формулировки брачного договора».

– Длинно.

– Хороший юридический заголовок должен отбить у слабого человека желание жить.

– У Эстера отобьёт?

– Нет. Но заставит читать до конца.

Печать задумалась.

– Тогда годится.

Я записала заголовок. Перо скрипнуло по бумаге. Скрип пера в этой комнате звучал почти как ход часов. Только часы считают время, а перо – последствия.

– Преамбула, – произнесла я. – «Мы, нижеподписавшиеся…»

– Плохо, – щёлкнула Печать.

Я остановила перо.

– Что именно?

– «Мы» мягкое. Ускользнёт. Надо по одному. Кто. В каком праве. Зачем.

Маркеран поднял глаза от своего листа.

– Верно.

Я медленно выдохнула. Печать была права.

Мелкий алый комок воска только что разбил мою стандартную преамбулу, потому что стандартная преамбула оставляла Эстеру мягкую щель: коллективное «мы» размывает обязанность третьей подписи.

Триста семьдесят лет ожидания живого юриста, и теперь мой соавтор кусает вводные конструкции.

Я была почти счастлива. Почти – потому что счастье в ситуации с убийственным брачным контрактом, Эстером Кором и книгой с четырьмя печатями звучало бы как диагноз.

– Тогда так, – сказала я. – «Лорд Маркеран Эйт, действующий как арбитр рода Эйт и сторона спорного брачного договора; леди Эленора Лидская, действующая как носитель спорной стороны и заявитель о подмене; храмовый эксперт, уполномоченный по второму перечню заверений рода Эйт…»

– «Обязуются», – подсказала Печать.

– Нет, – возразил Маркеран.

Я повернула к нему голову.

– Почему?

– Эстер не обязался до подписи. Если в преамбуле стоит «обязуются», он может сказать, что соглашение навязывает ему статус до принятия.

Печать недовольно цокнула.

– Скользкий.

– Да, – подтвердил Маркеран. – Поэтому жив.

Я зачеркнула слово до того, как успела его написать. Приятное чувство: избежать ошибки ещё до бумаги. Редкий процессуальный праздник, почти без алкоголя.

– «Устанавливают порядок независимого аудита», – произнесла я.

Маркеран кивнул. Печать щёлкнула тише. Принято.

Мы работали дальше. Не быстро. Точно.

Пункт первый: предмет аудита – не весь брачный договор, только спорная формулировка пункта двадцать один-четыре и связанные с ней магические следы.

Печать настояла на слове «связанные».

– Если написать только «след формулировки», он принесёт чистый кусок и скажет, что там ничего нет.

– Вы недооцениваете людей? – спросила я.

– Я триста семьдесят лет слушала, как люди говорят «я не это имел в виду».

– Снимаю вопрос.

Маркеран внёс пометку на своём листе.

Пункт второй: храмовый эксперт подтверждает не смысл, а происхождение формулировки, линию магической подписи и отсутствие либо наличие подмены заверения.

– «Не смысл» оставить, – сказал Маркеран.

– Почему?

– Эстер может попытаться спорить о толковании. Нам не нужен спор о толковании. Нам нужен след.

Я записала. Иногда правосудие начинается с очень узкой задачи: не доказать весь мир, а не дать преступнику спрятаться в грамматике.

Пункт третий: отказ от подписи должен быть мотивирован письменно, с указанием нормы храмового протокола.

Печать приподнялась на зубцах.

– Иначе кусаю.

– В текст это не войдёт.

– Почему?

– Потому что «иначе кусаю» плохо смотрится в официальном соглашении.

– Зато честно.

– Юридический текст редко выдерживает полную честность.

Печать обиженно сползла к чернильнице.

Маркеран сказал:

– Можно: «Немотивированный отказ приравнивается к уклонению от экспертной обязанности».

Печать замерла.

– Это почти «кусаю», только в мантии.

– Именно, – подтвердила я и записала.

К середине второй страницы у меня заболели пальцы.

Писать в этом мире было физической работой. Никакого тебе копирования абзаца, никакой правки без следа, никакого «откатить версию». Каждая ошибка требовала либо ножа для зачистки, либо честности. Ужасная цивилизация. Очень воспитательная.

Печать подползла ближе к моей руке.

– Тут слабое место.

– Где?

– «По возможности».

Я посмотрела на строку.

«Храмовый эксперт по возможности сверяет…»

Точно. Позор – классическая трусливая подушка для того, кто хочет лечь и не отвечать.

– Убрать, – сказала я.

– Убрать, – сказал Маркеран.

– Укусить, – сказала Печать.

– Слово, не лист.

Печать вздохнула.

– Вечно вы ограничиваете рабочую инициативу.

Я вычеркнула «по возможности» и вписала: «обязан сверить».

В комнате стало ощутимо лучше. Иногда достаточно убрать два мягких слова. Документ выпрямляется как свидетель под присягой.

Третья страница была самой опасной.

Подписи: арбитр, сторона, эксперт.

Мы долго смотрели на три пустые строки. Маркеран молчал. Печать молчала. Я тоже.

Пустые строки опаснее заполненных. Заполненная уже успела соврать или сказать правду. Пустая ещё смотрит на тебя и выбирает, кому испортить жизнь.

– Если я подпишу как сторона, – сказала я, – Эстер может заявить, что я не имею статуса толкователя и не вправе требовать экспертного аудита.

– Поэтому вы подписываете как носитель спорной стороны и заявитель о подмене, – ответил Маркеран. – Не как толкователь.

– А Печать?

Печать подняла край.

– Я не заверяю до подписи эксперта.

– Почему?

– Чтобы он не сказал: «артефакт уже подтвердил, эксперт не нужен». Я буду ждать. Как взрослая.

Пауза.

– Очень взрослая, – уточнила она.

Я посмотрела на Маркерана.

– Она права.

– Да.

– Это начинает пугать.

– Компетентность часто пугает тех, кто привык считать её инструментом.

Я не сразу ответила. Фраза попала не в документ. В меня.

Печать на листе была не инструментом. Она суждала. Я формулировала. Маркеран проверял. Не один главный и два приложения. Три участника одного текста, каждый со своим правом остановить строку.

Вот так, наверное, выглядит партнёрство, если снять с него романтический туман и положить под лампу. Чернила, воск, усталость. И право сказать: «тут слабое место».

Я дописала последнюю строку. Маркеран взял лист, медлено прочитал от начала до конца. Печать, вопреки ожиданиям, не комментировала. Только сидела у подписи эксперта и грела край бумаги, будто заранее прицеливалась.

– Безупречно, – произнёс Маркеран.

Я прищурилась.

– Это опасное слово.

– Процедурно безупречно.

– Ещё хуже.

– Но правда.

Я не стала спорить.

Иногда надо уметь принять комплимент, особенно если он выглядит как экспертное заключение и пахнет чернилами.

Печать-юристочка деловито переползла на центр листа.

– Готово, – объявила она. – Если он откажется ставить подпись – я кусаю его публично. Если поставит – я заверяю. В любом случае мы выигрываем. Я триста семьдесят лет ждала, чтобы сказать это вслух.

Глава 28. Доставка соглашения Эстеру, храм

Соглашение ушло в храм через публичный реестр.

Не через тихого слугу. Не через личного гонца, который мог по дороге внезапно заблудиться, простудиться, жениться, умереть от удобства или обнаружить у себя срочную потребность нести бумагу совсем в другую сторону.

Через публичный реестр. Юридический эквивалент крика на площади, только с печатью, входящим номером и свидетелем, который потом не может сказать: «Я думал, это просто письмо».

Я стояла рядом с Маркераном в нижней приёмной архива и смотрела, как реестровый писарь вносит запись.

Писарь был молодой, худой и очень старался не смотреть на Печать-юристочку, которая сидела у меня на манжете с видом оскорблённого аудитора.

– Номер, – потребовал Маркеран.

– Семьсот сорок второй, господин арбитр.

– Время.

– Пятая свеча после полудня.

– Получатель.

– Храм Серебряных Свитков, адепт Эстер Кор, по второму перечню заверений рода Эйт.

– Срок ответа.

Писарь сглотнул.

– До полуночи, господин арбитр.

– Основание срочности.

– Компрометация нотариуса рода, подделка спорной формулировки, угроза активации пункта 21.4.

Вот теперь он посмотрел на меня. И сразу обратно в книгу.

Правильно. Смотреть на живого носителя спорной стороны дольше трёх секунд вежливому писарю, видимо, не рекомендовали. Я его понимала. Я сама на себя иногда старалась не смотреть.

Маркеран приложил личную печать к записи. Не ту, которую подделывали ночью. Настоящую. Живой серебряный след прошёл по строке и лег рядом с входящим номером.

Печать-юристочка фыркнула.

– Красиво, но кусаться не умеет.

Писарь вздрогнул.

– Она не вам, – успокоила я.

– Я всем, – уточнила Печать.

– Особенно не вам, – добавила я писарю.

Маркеран не вмешался. Только взял второй экземпляр соглашения, проверил скрепление, вложил в кожаную папку и передал гонцу.

Гонец был уже немолодой, плотный, с лицом человека, который за жизнь носил слишком много чужих срочностей и сделал вывод, что бумага опаснее кинжала, потому что кинжал хотя бы видно.

– До храма, – произнёс Маркеран. – Через внешний двор, без остановок. Вручить в книге входящих. Получить отметку о принятии. Если откажутся принимать – привести храмового писаря сюда.

Гонец поклонился.

– Если меня остановят?

– Кто?

– Любой, господин арбитр.

Хороший гонец. Правильные вопросы спасают больше жизней, чем красивые клятвы.

Маркеран достал узкую дощечку с коротким распоряжением.

– Покажете это. Стража Эйт сопровождает до ворот храма.

Гонец взял дощечку.

– Если остановит лорд Мэррус?

В приёмной стало тише. Даже Печать перестала шевелиться.

Маркеран ответил ровно:

– Тогда вы отдадите распоряжение старшему стражнику и вернётесь ко мне. Не будете спорить. Не будете защищать папку собой. Не будете изображать героя. Документ публично зарегистрирован. После записи он уже существует, даже если папку сожгут.

Я посмотрела на него. Вот это было почти нежно, если у человека форма нежности – запрет подчинённому умирать за бумагу.

Мой внутренний юрист поднял руку: возражений нет. Мой внутренний человек тоже.

Гонец поклонился ещё раз и вышел. За ним ушли двое стражников. Папка исчезла за дверью. И началось ожидание.

Ожидание – худшая часть любого дела. Сейчас я считала его самым наглым процессуальным действием. Само ничего не делает, зато занимает весь стол, все часы и половину нервной системы.

Когда пишешь документ, есть действие. Когда споришь, есть противник. Когда читаешь, есть текст. Когда ждёшь, у тебя есть только собственная голова, а она, как выяснилось, плохой собеседник без присмотра.

Мы вернулись в кабинет Маркерана. Он сел за стол с реестром храмовых линий.

Я села у окна с копией соглашения и списком адептов.

Печать-юристочка, на редкость благоразумно, перебралась в кожаный кошелёк на столе и затихла. На предложение кусать время она только глухо щёлкнула изнутри. Жаль. Я бы посмотрела.

Первый час мы работали. Маркеран сверял старые заверения Эстера. Я выписывала повторяющиеся формулировки, которые могли принадлежать не храмовому протоколу, а личной манере. «По надлежащему представлению нотариуса». «Без самостоятельной оценки смысла». «В пределах переданного текста».

Слова были аккуратные. Слова были чистые. Слова были как перчатки на руках человека, который не хочет оставить следы.

– Он всё время отступает от смысла, – сказала я.

– Да.

– Заверяет происхождение бумаги, не содержание.

– Да.

– Значит, если мы заставим его подтвердить происхождение формулировки, он попытается спрятаться в том же.

– Поэтому в соглашении стоит «магический след и линия подписи».

– А не «значение спорного пункта».

– Да.

Я посмотрела на копию соглашения. Безупречно. Параграф тебя задери, приятно.

Второй час мы почти не говорили. Маркеран читал. Я правила выписки. За окном темнело.

Дождь стал тише, потом совсем исчез. Дом перешёл из дневного состояния в вечернее: шаги реже, голоса ниже, двери закрываются мягче. Стража у двери сменилась один раз. Кто-то принёс чай, потом забрал нетронутую чашку Маркерана и мою, почти пустую.

Я не заметила, как выпила. Это было тревожно. Чай без осознанного согласия – первый признак процессуального истощения.

Третий час оказался хуже. Работа закончилась раньше ожидания. Очень подло со стороны работы.

Я перечитала список адептов ещё раз. Потом соглашение. Потом собственные выписки. Потом поймала себя на том, что смотрю на одну и ту же строку и не читаю её.

Не потому что не могла. Потому что читать было нечего. Эстер либо получит документ. Либо уже получил. Либо задерживает ответ. Либо пишет отказ. Либо подписывает. Либо идет к Дриану. Либо Дриан уже знает.

Мозг заботливо построил шесть вариантов и в каждом нашёл дверь в катастрофу. Какая полезная штука. Надо бы выдавать ему предписание не работать без надзора.

– Леди Лидская, – произнёс Маркеран.

Я подняла глаза.

– Вы третий раз читаете заголовок.

– Он длинный. Можно считать, что я читаю разные части.

– Можно. Но это будет ложь.

– Очень мелкая.

– Всё начинается с мелкой.

Ударил точно. Без нажима. Я закрыла список.

– Ждать невыносимо.

– Да.

– Вы могли бы сказать что-то утешительное.

– Мог бы.

– И?

– Не вижу оснований.

Я тихо рассмеялась. Не весело, но живо. Иногда человек нужен рядом не для утешения, а для того, чтобы не дать тебе заняться самовольным производством надежды.

Мы сидели в одном кабинете. Каждый со своими бумагами. Каждый делал вид, что занят.

И это вдруг перестало быть просто общей работой. Стало чем-то другим.

Не домашним в смысле пледа, кота и вечернего света. Котов в доме Эйт я не видела, и подозреваю, что Печать выгнала бы конкурента за право кусать. Но домашним в более опасном смысле: когда чужое присутствие перестаёт требовать объяснения.

Маркеран переложил одну книгу ближе ко мне.

– Здесь старые храмовые отметки. Если вам нужно занять руки.

Я взяла.

– Спасибо.

Он кивнул.

И мы снова замолчали. Четвёртый час был почти спокойным. Плохой знак, конечно. В делах почти спокойный час обычно означает, что где-то уже горит сарай, просто уведомление ещё не доставили.

Но я всё равно позволила ему быть. Перо в моей руке двигалось ровно. Маркеран иногда пододвигал мне книгу, я возвращала ему лист, мы не сталкивались пальцами, не смотрели друг на друга дольше нужного, не создавали из ожидания сцену, которую потом хотелось бы вычеркнуть из протокола.

Просто были в одном помещении. И не мешали. Странно, как быстро это становится ценным.

Ближе к полуночи в коридоре сменился звук шагов. Не гонец. Не стражник. Просто кто-то прошёл мимо двери, но мы оба подняли головы одновременно.

Маркеран посмотрел на часы-свечу.

– Ещё рано.

– Я знаю.

– Вы всё равно услышали.

– Вы тоже.

Он не стал спорить. Тишина снова легла между нами.

Маркеран закрыл книгу.

– Леди Лидская.

– Да?

Он посмотрел на меня. Очень коротко, но без привычной защиты реестром, строкой или формулой.

– Когда это закончится, мне нужно будет с вами поговорить. Не как арбитру. Не сейчас.

В груди что-то тихо и не вовремя сдвинулось. Опасное место. Неподходящее время. Именно поэтому я не спросила, о чём и просто кивнула.

Глава 29. Возврат соглашения, подпись Эстера, ловушка сработала

После фразы Маркерана о разговоре не как арбитру я, конечно, должна была сохранить достоинство.

Я его и сохранила. В основном.

Если не считать того, что следующие три минуты я смотрела в один и тот же столбец реестровой выписки и не могла вспомнить, зачем люди вообще изобрели буквы.

Впрочем, буквы за вечер тоже устали. Они честно отработали смену: притворялись доказательствами, носили на себе чужие подписи, держали формулировки за горло и не падали в обморок от количества аристократического идиотизма на строку. Им полагался отдых.

Мне, видимо, нет.

Маркеран больше ничего не сказал. Вот за это я была ему почти благодарна.

Почти – потому что благодарность работодателю, который сначала предлагает разговор не как арбитр, а потом оставляет вас наедине с собственным пульсом, тоже следовало оформлять осторожно. Желательно в трёх экземплярах. Один – в архив, второй – в огонь, третий – под подушку. Как улику.

Печать-юристочка сидела на манжете тихо. Подозрительно тихо. Обычно её молчание означало одно из двух: либо она обиделась на качество юридической мысли в помещении, либо ждала, когда кто-нибудь допустит ошибку достаточной толщины, чтобы её можно было укусить с хрустом.

Сейчас, кажется, второе.

Часы-свеча догорели почти до полуночи. Воск стекал ровными прозрачными дорожками. В кабинете пахло пылью, горячим металлом от лампы и бумагой, которая слишком долго была важнее людей.

Маркеран стоял у окна. Не смотрел на улицу. Там всё равно была ночь, двор, стража и несколько фонарей, которые делали вид, что контролируют ситуацию.

Он слушал коридор. Я тоже.

Юрист, конечно, не должен слушать коридор. Юрист должен слушать стороны, читать документы и презирать слухи до момента, пока слухи не приходят с входящим номером. Но в чужом мире коридоры имели гадкую привычку становиться процессуальными участниками.

Сначала раздались шаги. Явно не стража на обходе. Шаги человека, который нёс бумагу и уже заранее не любил её содержание.

Маркеран повернулся к двери до стука. Я положила перо. Печать поднялась на манжете так резко, будто у неё были не зубцы, а маленькие процессуальные уши.

Стук прозвучал ровно два раза.

– Войдите, – сказал Маркеран.

Гонец вошёл с папкой в руках. Тот самый молодой писарь из нижней приёмной сейчас выглядел лет на десять старше. Быстро взрослеют люди, которым приходится бегать между храмом, реестром и лордом-арбитром ближе к полуночи. Особенно если в деле фигурирует живой пункт о смерти носителя.

– Господин арбитр.

Он поклонился и протянул папку обеими руками.

Маркеран не взял её сразу.

– Маршрут.

Писарь сглотнул.

– Из реестра рода Эйт – в храм Серебряных Свитков. Запись принята у внешних ворот. Внутренний приём подтвердил адепт Орс Варен. Документ передан адепту Эстеру Кору по второму перечню заверений. Ответ зарегистрирован храмом в одиннадцатую свечу и сорок две минуты. Обратная запись по реестровой линии внесена в наш реестр пять минут назад.

– Кто сопровождал?

– Два стражника рода Эйт. Оба подтвердили передачу у ворот храма. Подмены папки не было.

– Свидетели?

– Я, старший писарь реестровой смены, храмовый привратник и адепт Орс Варен.

Маркеран протянул руку и папка перешла к нему. На вид это была самая обычная. Серый картон, тесьма, два оттиска, храмовая отметка в правом углу.

Ничего торжественного. Документы, от которых зависит жизнь, редко выглядят достойно. Обычно они выглядят так, будто их можно случайно положить под чашку.

Маркеран развернул тесьму.

Я не дышала. Непрофессионально, но удобно: так меньше шансов сказать что-нибудь вроде «параграф тебя задери» в присутствии официального свидетеля.

Первым он проверил входящую запись. Потом храмовую отметку. Потом обратный номер. Потом только перевернул лист к последней странице.

Я увидела подпись. Эстер Кор.

Ровная, тонкая, с длинным верхним штрихом, который пересекал фамилию, как маленький нож. Под подписью стоял магический след: не серебряный, как у Маркерана, не алый, как у Печати, а бледно-синий, храмовый, холодный. Маркеран молчал.

– Подпись? – спросила я.

Голос вышел ровнее, чем я ожидала. Видимо, профессиональный режим всё-таки где-то жил. Просто последние сутки притворялся мёртвым, чтобы его не привлекали к сверхурочной работе.

Маркеран положил лист на стол.

– Визуально совпадает.

– Визуально у меня и первый брачный контракт был похож на документ, а потом выяснилось, что это юридически оформленная мясорубка.

Край рта у Маркерана дрогнул. Короткий человеческий сбой на лице арбитра, который слишком долго держал себя в форме судебного решения.

– Поэтому визуально нас не интересует, – сказал он.

И пододвинул лист ко мне. Печать-юристочка уже ползла по манжете вниз.

– Не слюнявить, – предупредила я.

– Я триста семьдесят лет жду, когда мне дадут приличную подделку, а вы мне говорите «не слюнявить».

– Это может быть не подделка.

Печать остановилась на краю бумаги.

– Тогда я буду слюнявить с уважением.

Писарь у двери издал очень тихий звук человека, который мечтал обратно в нижнюю приёмную. Там, по крайней мере, книги не разговаривали.

Печать коснулась подписи зубцами. Сначала просто легла на синий след, как монета на ладонь. Воск на её краю потемнел. Синий след под подписью вспыхнул тонкой линией. По буквам пробежала дрожь. Имя Эстера Кора на мгновение стало объёмным, будто его написали не чернилами, а натянутой жилой.

У меня заболели пальцы. Похоже, тело решило, что если уж мы все тут ждём приговора, то оно тоже внесёт замечание в протокол.

Печать цокнула зубцами один раз. Потом второй. На третьем цокоте она сказала:

– Настоящая.

В кабинете стало очень тихо. Так бывает в суде после фразы, которую все ждали, но никто не хотел произносить первым.

Я посмотрела на Маркерана. Он всё ещё стоял ровно. Только рука на краю стола перестала сжимать дерево.

– Магический след? – спросил он.

Печать прижалась к подписи плотнее.

– Его. Свежий. Добровольный. Чужой руки сверху нет. Давления через страх нет. Сам взял. Сам подписал. Сам положил шею в красивую юридическую петлю. Лучший подсудимый – тот, что расписался.

– Формулировка, – сказал Маркеран.

Я наклонилась к листу. Соглашение вернулось с двумя короткими приписками.

Первая – «обязуюсь провести сверку происхождения спорной формулы двадцать один-четыре по храмовым копиям в присутствии представителя рода Эйт».

Вторая – «подтверждаю получение подлинного текста соглашения через публичный реестр».

Я перечитала их ещё раз.

Потом ещё.

Иногда счастье выглядит не как цветы, шампанское и белое платье. А как человек, который сам подтвердил получение документа, через который его можно будет аккуратно прибить к стене.

Юридически. Без лишней крови. Печать распласталась на подписи и довольно произнесла:

– Поймали, поймали, поймали.

Усталость накрыла меня тёплой водой. Сначала плечи. Потом шею. Потом руки, которые вдруг оказались не судебными инструментами, а просто руками женщины, которая уже слишком давно не спала и всё ещё не умерла по пункту двадцать один-четыре.

Я села. Не упала, не осела драматически, не приложила руку ко лбу. Просто села, потому что стул рядом был единственным участником процесса, который не требовал мотивированной позиции.

– Он подписал, – сказала я.

– Да.

– Он подтвердил канал.

– Да.

– Он подтвердил получение именно нашего текста.

– Да.

– И теперь, если попытается отрицать связь с формулой…

– Мы покажем суду, что он уже согласился сверять её происхождение.

Я выдохнула.

– Иск вам в карман, адепт Кор.

Печать довольно щёлкнула.

– Красиво.

Маркеран наконец позволил себе то, что у другого человека назвали бы улыбкой без примечаний. У него это было тоньше: взгляд чуть потеплел, линия рта смягчилась, и на секунду лорд-арбитр перестал напоминать судебную плиту, на которой удобно высекать чужие ошибки.

– Вы хорошо пишете петли, леди Лидская.

– Семейное право, – сказала я. – Там без этого не выжить.

Писарь у двери кашлянул. Мы все посмотрели на него. Бедный человек тут же побледнел, будто обнаружил, что стал новым приложением к соглашению.

– Господин арбитр, – сказал он. – Есть ещё одно сообщение.

Маркеран закрыл папку. Тепло в комнате не исчезло, но вжруг стало хрупким как стекло.

– Говорите.

Писарь сжал шапку в руках.

– Лорд-арбитр, в реестровой палате полчаса назад появилась запись от лорда Мэрруса. «Согласие супруги леди Лидской на немедленную передачу магии». Активация – через два часа.