Текст книги "Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ)"

Автор книги: Тая Подлунная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10. Стол после допроса, карта связей, рассветный архив

Третья пустая строка была неприятней живого свидетеля.

Свидетель хотя бы дышит, путается, нервничает и даёт понять, где у него слабое место. Пустая строка ничего не даёт. Лежит себе между Аделиной и Дрианом, притворяется канцелярским пробелом.

Очень невоспитанный пробел.

Маркеран положил на стол чистый лист.

– Начнём сначала.

– Сначала у нас была свадьба.

– Сначала у нас был подложный пункт.

– У вас удивительно не романтичная версия ночи, лорд.

Он посмотрел на меня так, будто романтика не была предусмотрена текущим процессуальным режимом. Справедливо.

Я взяла перо. Перо было обычное, гусиное. После стального наконечника Дриана оно казалось почти честным. Не потому что гуси не способны на преступления – просто их преступления обычно ограничиваются щипками и плохим характером.

Я написала первое имя.

Аделина Лидская.

Под ним: доступ к семье, Аврелия, согласие, чернила, письма.

– Бытовой вход, – произнесла я.

– Что?

– Человек, через которого преступление зашло в дом. Родственница. Опекунша. Социальный ключ. Ей не нужно взламывать дверь – ей сами приносят чай.

Маркеран кивнул.

Я написала второе имя.

Дриан Эйт-Мэррус.

Под ним: нотариус, формула, перо, доступ к скрижали, «так будет лучше для рода».

От этих слов стало неприятно во рту.

Люди очень любят говорить «для рода», когда имеют в виду конкретную живую женщину, которую почему-то не спросили. В прошлой жизни это называлось «в интересах семьи». Обычно после этой фразы кто-нибудь оставался без квартиры, детей или голоса.

Здесь без голоса оставляли буквально – через нивелирование.

К пункту седьмому всех семейных благодетелей.

– Дриан не просто помогал Аделине, – сказала я. – Он дал ей язык. «Замена», «интересы рода», «носительство». Она сама бы так не сформулировала.

– Она достаточно умна.

– Умна – да. Но это не её терминология. Аделина думает семьями, обидами и выгодой. Дриан думает институтами.

Маркеран молчал. Молчание у него было рабочее. Как пока закрытая папка, в которой уже есть документы.

Я провела линию от Аделины к Дриану. Потом написала третье слово.

Учитель.

– А вот это, – пробормотала я, – плохо.

– Почему?

– Потому что злые тётушки предсказуемы. Нотариусы с идеологией опаснее, но тоже понятны. А «учитель» – это не человек в деле. Это способ размножения.

Маркеран поднял взгляд.

– Объясните.

– Если Дриан сам всё придумал, мы ловим Дриана. Если Дриана кто-то учит, мы ловим только ученика. А школа остаётся.

Слова прозвучали слишком сухо.

Я устала. Усталость вообще вредная вещь: сначала она делает тебя честной, потом неосторожной, а потом ты начинаешь гладить говорящие предметы и делать вид, что это просто проверка температуры.

Печать лежала на краю стола. Тёплая. Сонная. Красный сургуч потускнел после вчерашнего конструкта и сегодняшнего ожидания за стеной. Зубцы больше не щёлкали. Только иногда едва заметно подрагивал золотой ободок.

Я посмотрела на неё. Не погладила. Я напомнила себе, что Печать – предмет дела. Да, тёплый. Да, с зубами. Да, усталый после конструкта. Всё равно предмет дела.

– Мы знаем, что Дриан подаст ходатайство, – произнёс Маркеран.

Я моргнула.

– Откуда?

– Я знаю его почерк.

– В смысле букв?

– В смысле процедуры.

Он взял другой лист и написал коротко: освидетельствование.

Слово было гадкое. В моей прежней практике за такими словами прятались комиссии, справки, эксперты и люди, которые очень вежливо объясняли женщине, что она недостаточно надёжный свидетель собственной жизни.

– Он заявит, что я не Эленора.

– Да.

– И будет прав.

Маркеран посмотрел на меня без вопроса. Вот что раздражало сильнее всего: он уже видел дыру в тексте, но не тыкал в неё пальцем. Другой бы спросил. Давил бы. Требовал объяснений. Маркеран просто оставлял место для ответа. Неприличная тактика.

– Юридически, – уточнила я, – он будет прав частично. Тело Эленоры. Сознание… сложнее.

– Поэтому он подаст ходатайство об освидетельствовании носителя.

– Чтобы выбить меня из дела.

– Чтобы выбить вас из договора.

Мы оба посмотрели на карту.

Аделина, Дриан, Учитель.

Аврелия сбоку, пока ещё не как виновная, а как чья-то заготовленная замена.

Скрижаль. Стальное перо. Формула. Семьдесят два часа.

Это уже не семейная склока. Семейные склоки пахнут чаем, наследством и старыми обидами. Это пахло архивом, судебной практикой и очень давней привычкой считать людей расходным материалом.

Я отложила перо.

– Значит, слушание сегодня.

– Да.

– Дриан придёт лично?

– Если он хочет забрать ход обратно – обязан.

– А если не придёт?

– Значит, он уже понял, что мы видим больше, чем Аделину.

Свеча у края стола треснула. Пламя качнулось, вытянуло тени на бумаге. На миг линия между Дрианом и «учителем» стала длиннее, чем была на самом деле.

Я списала это на усталость. Проще, чем признать, что местный мир ведёт себя как договор, которому неприятен грамотный читатель.

Маркеран убрал листы в серую папку.

– Архив.

– При всём уважении к вашей процессуальной бодрости, лорд, у нас на столе сеть, ходатайство, живой договор, родственница под надзором и тело, которое уже пишет жалобу в трудовую инспекцию.

– Именно поэтому не к людям. К документам.

– Не вижу логической связи.

– Увидите через полтора часа.

– То есть это «идите спать», переодетое в процессуальное поручение?

– Это снижение риска ошибок.

Печать на столе тихо оживилась.

– Верно. Юристочка, не спорь с рисками.

Предательство пришло из воска.

– Вы должны быть на моей стороне.

– Я на стороне читабельности.

Маркеран взял Печать двумя пальцами, осторожно, без нажима, и положил её мне на манжету.

Она сразу потеплела. Я решила не замечать. Не получилось.

– Сегодня Дриан подаст ходатайство, – сказал он. – Я отклоню то, что смогу отклонить по форме. Всё остальное придётся отбивать содержанием.

– Моим содержанием?

– Вашей компетентностью.

Это прозвучало не как комплимент. Как пункт протокола. Почему-то стало теплее, чем от комплимента.

Совершенно непрофессиональная реакция организма. Организму следовало вынести замечание и лишить премии.

Я поднялась. Ноги вспомнили, что тело у нас чужое, день длинный, корсет вреден для правосудия, а спина вообще не подписывалась на допросы родственников.

Маркеран проводил меня не к двери в покои, а к креслу у боковой стены.

– Полтора часа, – сказал он.

– Это приказ или милосердие?

– Техническая пауза. Архив поднимает общий каталог и реестры заверений Дриана. Если вы упадёте в шкаф, документы читать будет неудобно.

– Забота у вас всегда звучит как служебная записка.

– Так её проще исполнять.

Печать на манжете тихо фыркнула.

Я села, но не сдалась. Просто позволила телу временно прекратить доказывать, что оно юридически пригодно к эксплуатации.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться, была третья пустая строка на карте. Аделина. Дриан. Учитель.

Потом кто-то тронул меня за плечо. Маркеран. За высокими окнами архивного крыла уже серел рассвет.

– Каталоги принесли, – сказал он.

Печать щёлкнула зубцами.

Я открыла глаза и поняла, что полтора часа сна – это не отдых. Это процессуальная отсрочка для организма, который отказался умереть до следующей папки.

Глава 11. Архив на рассвете, парная Печать, реестровая связка

На рассвете архив выглядел так, будто эти два часа тоже отказался признавать отдыхом и теперь делал вид, что это его нормальное рабочее состояние.

Длинные ряды шкафов. Серые корешки томов. Узкие окна под потолком. Пыль, которая лежала на полках не беспорядочно, а с таким достоинством, будто её туда внесли в реестр.

Я уважала архивы. Они не кричат, не плачут в серые платочки. Не говорят «я же для семьи». Они просто хранят всё, что люди надеялись забыть.

В этом смысле архив – идеальный родственник. Неприятный, но полезный.

Архив Эйт, как я уже начинала понимать, был не библиотекой. Библиотека хранит знания. Архив рода хранил последствия. Здесь старый лист мог быть сильнее живого свидетеля, а правильно поставленный оттиск – упрямее памяти.

Маркеран уже был там. В серой мантии, без церемониального камзола, с рукавами, закреплёнными у запястий. На длинном столе перед ним лежали три толстых тома, реестровая книга и узкая металлическая линейка.

– Вы не выспались, – произнёс он.

– Это обвинение или диагноз?

– Наблюдение.

– Тогда принимаю без возражений.

Печать на моей манжете тихо щёлкнула зубцами.

– Юристочка думала после допроса.

– Вы всю ночь щёлкали.

– Я сигнализировала.

– Очень загадочно.

– Я древняя.

Печать пользовалась древностью как служебным удостоверением. Щёлкала, ворчала и не считала нужным объяснять, что именно сигнализирует.

Маркеран подвинул ко мне первый том.

– Заверения Дриана за тридцать лет. Полностью мы не прочитаем до слушания.

– Значит, читаем не полностью.

– Критерии?

Я села, взяла лист и написала сверху: что ищем.

Потом три пункта.

1. Носитель.

2. Передача.

3. Оптимизация.

– Любая формулировка, которая делает живого человека техническим условием, – пояснила я. – Особенно если рядом стоит срок, наследование или замена.

Маркеран посмотрел на список.

– Вы добавили «оптимизацию».

– Юристы не любят повторяться, когда хотят выглядеть честными.

– А когда хотят спрятать убийство?

– Тогда особенно.

Он молча открыл первый том. Мы работали час почти без разговоров. Я читала заголовки и итоговые формулы, Маркеран проверял подписи, Печать ёрзала на манжете, как очень маленький начальник отдела контроля качества.

Через двадцать минут она перебралась на край стола. Через тридцать – начала тихо ворчать. Через сорок – легла на раскрытый лист и отказалась с него уходить.

– Это не метод работы, – заметила я.

– Это древний способ отметить важное.

– Лежать?

– Придавливать.

Я наклонилась. Под Печатью был договор пятилетней давности под заверением Дриана. Передача семейной доли при «оптимизации носительской функции». Срок – сорок восемь часов после вступления в силу. Подпись аккуратная, тонкая, без дрожи.

Очень чистая подпись. В моей профессии чистота иногда пахла хуже грязи.

– Первый, – сказала я.

Маркеран поставил закладку.

– Семья?

– Рейн-Валль. Младшая ветвь. Дело закрыто как добровольная передача.

– Носитель жив?

Он перелистнул приложение, пауза вышла слишком длинной.

– Нет.

Я записала фамилию. Перо скрипнуло. Иногда звук пера по бумаге похож на маленькую пилу. Особенно когда понимаешь, что режешь не текст, а чужую жизнь на доказательства.

Ещё через полчаса нашли второй. Не «оптимизация». «Упорядочение носительского статуса». К пункту седьмому всех поэтов канцелярии.

Третий нашёл Маркеран. Он не сказал сразу. Просто остановил палец на строке, и воздух вокруг стола стал плотнее.

Я придвинулась. Договор был свежий. Полтора года назад. Формула мягче, аккуратнее, почти невинная: «при приведении носителя в соответствие с родовым назначением».

– Это уже не случайность, – произнесла я.

– Нет.

Голос у Маркерана был ровным. Слишком. Я посмотрела на него, но он уже отметил страницу металлической линейкой. Не лицо – должность. Не человек – арбитр, который нашёл в собственном архиве не пыль, а кладбище формулировок.

И решил пока не падать. Очень мужская, очень вредная привычка.

Печать вдруг поднялась на зубцах. Не ожила – напряглась. Алый сургуч потемнел по краю. Золотой ободок дрогнул, будто кто-то провёл по нему невидимым ногтем.

– Что?

Она не ответила. Сползла с договора на стол, потом к реестровой книге, потом к самому краю, где лежали старые карточки заверений. Остановилась у одной. Очень старой. Бумага пожелтела, чернила выцвели до коричневого, но оттиск внизу ещё держал форму.

Не герб Эйт, но похожий. Два пера – но без ключа. Вместо ключа тонкая дуга, как закрытая скоба.

Печать тихо пискнула. Не восторженно. Больно. Я мгновенно убрала руку от карточки.

– Печать?

Маркеран тоже наклонился. Его лицо изменилось не процедурно. Почти незаметно, но я уже училась читать этого человека по микроскопическим нарушениям канцелярской погоды.

– Это не наша печать, – сказал он.

– Сестра моя, – прошептала Печать.

Слова упали на стол мягче пыли. Я не сразу нашла голос.

– В смысле сестра?

– Парная. Не родовая Эйт. Похожая. Утеряна сто лет назад.

– У печатей бывают сёстры?

– У юристов бывают коллеги, – огрызнулась она слабее обычного. – Мы же не спрашиваем, откуда вас столько.

Хороший ответ, плохой тон. Печать продолжала смотреть на старый оттиск так, будто он смотрел в ответ.

– Кто её потерял? – спросил Маркеран.

– Не потерял. Спрятал. Или украл. Или… – она замолчала.

Древний артефакт, который всегда имел мнение, вдруг не захотел заканчивать фразу. Мне это сильно не понравилось.

– Эта карточка связана с заверениями Дриана?

Маркеран осторожно развернул реестровую книгу к себе.

– Не напрямую. Это перекрёстная ссылка на старую ветвь заверений. До Дриана.

– Значит, линия старше Дриана.

– Возможно.

Возможно. Самое трусливое слово в юридическом языке. Им прикрывают всё, что уже почти доказано, но ещё страшно произнести вслух.

Я записала рядом с тремя найденными делами: парная Печать – старая связка. Подчеркнула. Печать вздохнула.

Да, восковая печать вздохнула. Я решила не спорить с реальностью до обеда.

– Как её звали?

– У печатей нет имён для людей.

– А для себя?

Пауза.

– Была красная, – тихо сказала Печать. – С дурным характером.

– Это семейная черта?

– Профессиональная.

Маркеран коротко посмотрел на меня. Похоже, в другой день это могло бы стать смешным. Сегодня было рано.

Я вернулась к карточке.

– Что означает дуга вместо ключа?

– Закрытое толкование, – ответила Печать. – Договор, который нельзя открыть без того, кто его понимает.

– Старший толкователь?

– Или тот, кто притворился им.

Вот теперь стало совсем неприятно. Десятки томов вокруг будто придвинулись ближе. Архив перестал быть комнатой. Стал горлом, в котором мы только что нашли первый чужой зуб.

Я аккуратно вложила карточку в отдельную папку.

– Берём в дело.

– Это не относится к сегодняшнему ходатайству, – заметил Маркеран.

– Пока нет. Но если у Дриана есть школа, у школы есть инструменты. А если один инструмент похож на Печать, я хочу знать, кто его держал.

Маркеран потянулся к нижней полке стола и достал тонкий каталог. Не реестр заверений Дриана – общий указатель семейных договоров рода Эйт. Корешок был старый, кожаный, с трещиной у сгиба.

– Здесь договоры за сто лет, – пояснил он.

– Сколько?

– Достаточно, чтобы не успеть до слушания.

Очень точная единица измерения.

Я посмотрела на каталог. Если три подозрительных заверения уже нашли в боковой связке, основной список мог оказаться не списком, а минным полем с красивыми датами.

Печать молчала. Потом очень тихо произнесла:

– Если найдёшь её, не буди.

Я подняла глаза.

– Почему?

– Она спит триста лет с обидой. Гадина была ещё та.

Глава 12. Сорок четыре договора, имена без лиц

Сорок четыре договора – это не много, если ты архив.

Если ты человек с глазами, спиной и неприятным подозрением, что каждый пятый документ может оказаться аккуратно оформленной могилой, сорок четыре договора – это уже не объём.

Это хамство со стороны канцелярии.

Каталог лежал между нами раскрытый, тонкий, коричневый, с ровными строками за сто лет. Даты. Фамилии. Номера шкафов. Номера полок. Пометки о заверении.

Выглядело скучно. Опасные вещи часто выглядят скучно. Поэтому их и подписывают.

Печать после своей фразы про обиженную сестру ушла в кожаный кошелёк на моей манжете и больше не комментировала. Либо спала, либо делала вид, что спит. У древних артефактов, кажется, тоже бывают семейные темы, по которым лучше не тыкать пером.

Маркеран открыл первый шкаф.

– Семейные договоры рода Эйт. Брачные, наследственные, опекунские, магические передачи.

– Прекрасный набор для тихого утра.

– Вы предпочли бы кофе?

– Я предпочла бы юрисдикцию, в которой документы не пытаются убивать невест.

Он достал первый том и положил на стол.

– Такой юрисдикции я не знаю.

– Печально.

– Реалистично.

Мы начали с последних двадцати лет. Я вела отдельный лист. Не имена – пока признаки. Потому что имена сразу делают больно, а признаки помогают не развалиться до конца страницы.

Формула – Срок – Носитель – Заверитель – Последствие.

Пять колонок. Таблица выглядела прилично, пока взгляд не доходил до последней: смерть, исчезновение, передача статуса другому человеку.

Первый десяток договоров оказался стандартным, и это не значит добрым.

Брачный договор вообще редко бывает добрым. В хорошем брачном договоре между имуществом ещё можно заметить живых людей. Они там мешают формулировкам, спорят, чего-то хотят.

Но эти десять хотя бы не пытались переименовать смерть в хозяйственную операцию.

Я ставила напротив них короткую пометку: чисто.

Очень странное слово для документа, где люди делили земли, права на детей, право проживания вдовы и обязанность младшего сына не ссориться со старшим до совершеннолетия.

Чисто. Я задержала перо над словом. В нормальном мире такой пометки стоило бы стыдиться.

В этом документе лишь делили людей, землю и права. До смерти, переодетой в улучшение родовой линии, дело не дошло.

Праздник с номером папки вместо свечей.

На полях шли имена: леди Майра, госпожа Тенна, наследник Рейн, вдова Лиан. Сорок четыре записи без лиц.

Архив делал это легко: имя, строка, помета. В прошлой жизни бывало так же – утром человек плачет в коридоре суда, а к вечеру в папке оставалась «истица» или «третье лицо».

Я заставила себя не придумывать лиц тем, кого не знала, и продолжила листать.

– Нашла, – указала я, остановившись на одиннадцатом.

Маркеран подошёл ближе.

«При оптимизации носителя в пользу устойчивости родовой линии». Я перечитала дважды. Мозг ещё пытался оставить её канцелярией. Но со второго пришлось признать вещественное доказательство.

– Это другая редакция, – заметила я. – С той же логикой. Не «нивелирование», а «оптимизация». Мягче, чище, приятнее для суда.

– Дата?

– Семь лет назад.

Маркеран нашёл приложение. Его пальцы и лицо арбитра не дрогнули, вот только цвет с лица начал уходить.

– Носитель умер через два дня, – произнёс он.

Перо оставило тёмную линию, а я прошла строку глазами ещё раз. Ни женщины, ни смерти там не было. На их месте стояли носитель, статус, функция и родовая устойчивость.

К сноске тебя, красивый юридический язык.

Следующая формула попалась через шесть страниц. «При приведении носителя к родовой совместимости».

Третья в договоре двенадцатилетней давности. «При устранении препятствия в носительской передаче».

Я замерла из-за даты, и Маркеран тоже её увидел. На секунду стало так тихо, что я услышала, как где-то в глубине шкафа оседает пыль. Возможно, та просто пользовалась моментом, чтобы выступить свидетелем.

– Этот договор заверял не Дриан, – сказала я.

– Нет.

– Но формула та же.

– Да.

– Значит, Дриан не источник.

– Нет.

Значит, Дриан не придумал это один. Его кто-то учил. Или он пришёл в уже готовую комнату, где такие формулы давно лежали на полках.

Не семейная склока. Не одна жадная тётушка. Не один нотариус. Практика.

Я осторожно перевернула страницу.

– Здесь сорок четыре договора всего.

– Да.

– С подозрительными формулами – уже шесть, если считать три заверения Дриана.

– Да.

– Это не статистическая ошибка.

– Нет.

Сорок четыре договора вам в семейный склеп.

Маркеран cлишком аккуратно закрыл приложение и отошёл к окну.

Я молча ждала.

– Я уже видел такую формулу.

Голос, который удерживают ровным.

Я положила перо.

– Когда?

Он не обернулся.

– Двенадцать лет назад.

Та самая дата. Я посмотрела на неё ещё раз. Бумага осталась прежней, а Маркеран рядом – нет: он уже не читал документ, он вспоминал.

– На слушании?

Молчание ответило за Маркерана.

Я сжала край стола. Формула, решение, последствия, смерть, вина. Профессиональная часть меня быстро нашла порядок. Остальная часть не нашла ни одного приличного слова.

– Вы тогда не оспорили формулу.

Маркеран медленно вдохнул.

– Процедура была соблюдена.

– А человек?

Он не ответил. Я пожалела, что спросила и всё равно ждала.

Маркеран стоял у окна. Плечи прямые. Голова чуть наклонена. Лицо я не видела, но почему-то именно это было хуже.

– Двенадцать лет назад, – произнёс он наконец, – одно слушание я провёл слишком чисто. По букве.

Я не двигалась.

– Кто-то умер.

Пауза вышла длинной, как коридор архива.

– Я не помню её имени, – сказал Маркеран. – Я выбросил его специально.

Он оборвал фразу.

Глава 13. Кабинет, обед, тишина, договор-консультант

Обед Маркеран принёс сам.

Без слуг, без серебряных крышек, без торжественного «миледи, откушайте перед разоблачением нотариуса». Просто вошёл в кабинет с деревянным подносом, поставил его на край стола и сказал:

– Вы не ели.

Я посмотрела на поднос: хлеб, cыр, тёплый бульон в глиняной чашке. Две булки с сахарной пыльцой сверху. Очень коварный набор. Допрос я бы поняла. Подпись под объяснением тоже. Даже новую папку.

Бульон в глиняной чашке выбивал из позиции сильнее. Еда – это уже почти забота. А забота, как известно любому семейному юристу, плохо доказывается и крайне неприятно влияет на позицию сторон.

– У нас слушание, Дриан, сорок четыре договора и неизвестный учитель, – напомнила я.

– Именно поэтому вы должны поесть.

– Ваши доводы становятся всё более бытовыми.

– Они эффективны.

Печать вылезла из кошелька на манжете. Медленно, с достоинством артефакта, который триста семьдесят лет не ел, но имел мнение о сервировке.

– Сахарная пыльца?

– Для вас, – ответил Маркеран.

Печать замерла. Я тоже.

Очень маленькая, очень нелепая тишина упала на стол между договорными томами, родовой скрижалью и чашкой бульона.

Потом Печать деловито переползла к булке и вцепилась зубцами в сладкий край. Хрустнула.

– Приемлемо, – вынесла она.

– Высшая похвала, – пробормотала я.

– Я не подкупна, – уточнила она с набитым воском ртом. – Я заверенно благодарна.

Маркеран сел напротив, сбоку от папок. Не на место хозяина кабинета. Не на место арбитра. Просто напротив.

Между нами остались документы, хлеб и слишком мало расстояния для нормального делового разговора. С документами я хотя бы знала, что делать.

Мы ели молча. Тишина была не пустая. В ней лежали двенадцать лет, выброшенное имя, старые формулы и Печать, которая хрустела сахарной пыльцой так громко, будто оформляла отдельный акт приёма пищи.

Первые пять минут я пыталась придумать, что сказать. Потом поняла, что это и есть ошибка. После чужого признания слова часто только пачкают скатерть. Я решила заняться хлебом.

Хлеб был плотный, чуть тёплый, с хрустящей коркой. Без магического сияния, пророчества и родового голоса из мякиша.

После архива это раздражало почти до слёз. Там людей называли носителями. Здесь тело хотело есть, держало чашку и ломало хлеб чужими пальцами.

Если Дриан начнёт доказывать, что во мне не та Эленора, ему всё равно придётся делать это перед живым телом за столом.

– Вы шумите, – заметила я.

– Я оживляю атмосферу.

– Вы её грызёте.

– Сахарная пыльца не возражает.

Маркеран опустил взгляд на свой бульон. Кажется, в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка. Просто на секунду человек победил должность и тут же спрятался обратно.

Я отвела глаза. Не из деликатности, нет. Просто некоторые секунды нельзя приобщать к делу.

– Вы знали, что в архиве есть эти договоры? – спросила я.

Маркеран поставил чашку.

– Нет.

Коротко. Чётко. Без защиты.

– Но знали, что такое возможно.

– Да.

– И поэтому Дриан сегодня ударит не по пункту двадцать один-четыре.

– Не сначала.

Я взяла кусок хлеба.

– Сначала он ударит по мне.

– По вашей личности.

– По моему праву говорить от имени Эленоры Лидской.

– Да.

Бульон был слишком горячий. Я всё равно сделала глоток.

Нужно было занять тело чем-нибудь простым, пока голова замечала лишнее: Маркеран сидит напротив, молчит, двенадцать лет носит чужое забытое имя и приносит сахарную пыльцу для говорящей Печати.

Маркеран. Не лорд Эйт. Не арбитр. Я поймала имя уже после того, как оно прозвучало в голове, и немедленно списала всё на усталость.

Версия слабая, но иных у защиты не имелось.

– Леди Лидская?

Я подняла глаза.

– Да?

– Вы снова ушли в расчёт.

– Я не уходила. Я просто временно находилась в соседнем правовом режиме.

– Разница существенна?

– Для штрафа – да.

Печать одобрительно хрустнула.

– Юристочка защищается терминологией. Жива.

– Благодарю за медицинское заключение.

– Юридическое.

Маркеран подвинул ко мне чистый лист.

– После обеда начнёте готовить позицию.

Я посмотрела на лист.

Чистый. Белый. Как будто вопрос о моей личности уже ждал только аккуратного заголовка.

– Позицию по чему именно?

– По возврату договора к стандартной редакции скрижали. И отдельно – по вашему статусу как Старшего толкователя.

– Моему статусу, который Дриан поставит под сомнение.

– Да.

– Потому что я не та Эленора, которую все знали.

Маркеран смотрел прямо. Без обвинения и защиты.

Просто место, оставленное для ответа. Он вообще слишком хорошо умел оставлять места. В документах, в разговоре, в тишине. Туда постоянно хотелось что-нибудь вписать.

Опасный навык для мужчины с доступом к родовой скрижали.

– Лорд Эйт, – произнесла я ровно. – До слушания нам нужно доказать, что подмена пункта нарушает волю скрижали, а не обсуждать метафизику моей головы.

– Согласен.

Слишком быстро. Я прищурилась.

– Вы специально дали мне уйти от ответа.

– Вы специально ушли.

– Это был рабочий манёвр.

– Я так и понял.

Печать перестала хрустеть.

– Ой, – сказала она тоненько.

– Что «ой»?

– Ничего. Просто вы оба сейчас разговариваете не как стороны договора.

Я взяла чашку.

– Печать, иногда древнему артефакту полезно молчать.

– Мне триста семьдесят лет. Я пробовала. Скучно.

Мы прожили так ещё несколько минут. Не расследовали. Не спорили. Не вытаскивали из архива новые смерти за красивые формулировки.

Странный опыт. Почти незаконный.

Потом чистый лист у моего локтя снова стал белее, чем прилично. Работа вежливо напомнила о себе: отдых отдыхом, а Дриан сегодня не придёт с пирогом и раскаянием.

Маркеран поднялся и начал собирать посуду. У этого мира было много проблем, но лорд-арбитр с деревянным подносом неожиданно входил в список тех, которые я не умела классифицировать.

Он поставил чашки на край подноса. Булку с обгрызенным сахарным краем оставил Печати.

– Процессуальное обеспечение свидетеля, – пояснил он.

Печать гордо прижала булку к себе.

– Арбитр обучаем.

– Не злоупотребляйте, – сухо сказал Маркеран.

Он взял поднос, но у двери остановился.

Я уже тянулась к чистому листу, к безопасной территории формулировок, когда он произнёс:

– Леди Лидская.

– Да?

Маркеран не обернулся полностью. Только чуть повернул голову.

– Если вы окажетесь не той, за кого я вас принимаю, я хочу узнать об этом не от Дриана, а от вас.