Текст книги "Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ)"

Автор книги: Тая Подлунная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17. Конец слушания, кулуары, угроза

Слушание вроде бы закрыли, но точку никто не поставил. Очень юридично, очень подло.

Запятая – самая неприятная пунктуация в юридической практике. Точка хотя бы делает вид, что дело завершено. Запятая улыбается текстуальным хищником и обещает продолжение.

Маркеран объявил перерыв до утра, потребовал от Дриана письменное объяснение происхождения спорной редакции пункта 21.4 и велел канцелярии принять моё ходатайство в дело. Моё, от имени Скрижали.

Печать под рукавом тихо нагрелась, будто одобряла притяжательное местоимение. Я решила не спорить с воском при свидетелях.

Зал поднимался медленно. Люди не расходились, а расползались по кулуарам маленькими клубками шёпота. На меня смотрели осторожнее, чем в начале заседания. В начале заседания я была странностью. Теперь – странностью, которую арбитр публично оставил в деле и ради которой вывел нотариуса на свет.

Параграф им всем в карман. Чай не остыл, а они уже подшили меня в сплетню.

Социальный статус, как выяснилось, меняется внезапно и пачкает не хуже мокрого подола. Удобства от этого мало.

Маркеран остался у стола арбитра. К нему уже подошли два писца и один высокий мужчина с лицом «я отвечаю за порядок и заранее недоволен». Папки, подписи, распоряжения. Серый камень мантии и ровный голос. Функция снова забрала человека.

Я вышла в боковой коридор одна. Печать на манжете не считалась сопровождением с точки зрения нормальных людей. С точки зрения укушенных людей – ещё как считалась.

Кулуары были длинные, светлые и холодные. На стенах висели родовые щиты, под ними стояли узкие лавки. В конце коридора окно выходило во внутренний двор, где конюх вёл серого коня, совершенно не интересуясь моими процессуальными катастрофами. Повезло конюху.

Я остановилась у окна. Нужно было дышать. Не как человек, который пытается доказать дыхание документом. Просто дышать. Вдох, выдох, не думать о слове «освидетельствование», не думать о том, что до завтра Дриан подготовит ответ, а до истечения семидесяти двух часов осталось всё меньше.

– Сорок часов, – произнёс голос за спиной.

Я не вздрогнула. Считаю это профессиональной победой.

Повернулась. Дриан остановился в трёх шагах. Свидетель подтвердил бы: приличия соблюдены. Печать добавила бы: голень вне досягаемости.

И ровно на таком, чтобы Печать не достала даже при очень хорошем процессуальном прыжке.

Чёрные перчатки. Серый сюртук. Очки на цепочке. Лицо архивиста, который пришёл вернуть книгу на полку.

Меня, видимо, на полку.

– Леди Лидская, – произнёс он.

– Лорд Мэррус.

Имя из чужой ветви легло между нами тонко и остро. Он не отреагировал.

– У вас осталось сорок часов.

– У вас, насколько я понимаю, до конца заседания. Это меньше.

– Моё положение удобнее.

– Публичное унижение через фамилию редко удобно.

– Оно временно.

Вот и всё. Человек, которому только что при всех указали на его отдельность от рода, назвал это временным неудобством. Я почти уважала такую выдержку. Потом вспомнила пункт о нивелировании носителя, и уважение пошло писать объяснительную.

– Вы подошли сообщить мне время?

– Да.

– Очень любезно.

С прошитой угрозой, заверенной у нотариуса.

– Я не любезен.

– Заметила.

Печать на манжете чуть сдвинулась. Зубцы тихо коснулись ткани.

Дриан опустил взгляд на моё запястье.

– Она не достанет.

– Не провоцируйте древний юридический инструмент.

– Я констатирую расстояние.

– У вас вообще опасная привычка констатировать неприятное.

– Это профессия.

Ответ был слишком похож на мой собственный, чтобы стало уютно.

Параграф тебя задери, зеркала в этом мире ставили в самых неподходящих местах.

Я вдруг ясно увидела, почему он так опасен. Не потому, что кричит. Не потому, что угрожает. Не потому, что хочет крови. Он просто убрал из формулы всё лишнее: лицо, жалость, случайность, чужое право испугаться. Оставил срок, функцию и итог. С таким человеком спорить трудно. Он не давит, а оформляет.

– Вы сказали в зале, что защищаете род, – напомнила я.

– Да.

– От меня?

– От любого носителя, который становится угрозой устойчивости.

Носитель. Слово прошло по коже без ножа, но с тем же намерением.

– Удобно, – сказала я. – Не имя. Не человек. Носитель.

– Имена мешают.

Он сказал это спокойно. Не как злодейскую фразу. Как бухгалтер сказал бы: лишние строки мешают подсчёту. В коридоре стало холоднее.

– Я вам не враг, леди Лидская.

– Вы просто пытаетесь меня юридически обезвредить.

– Я – система.

Вот оно. Он сказал это так, будто должность наконец доросла до кожи. Тридцать лет подписывал бумаги и стал их голосом.

Печать щёлкнула зубцами. Дриан не отступил. Разумный, неприятный человек.

– Система не помнит лиц, – добавил он. – Иначе она начинает жалеть. Жалость портит решения.

Я подумала о Маркеране у окна. О его «процедура была соблюдена». О выброшенном имени. У этих двоих была одна болезнь, только один ещё сопротивлялся, а второй уже называл её порядком.

– Вы предупреждаете меня? – спросила я.

– Да.

Прямой ответ сбил хуже угрозы.

– Почему?

Дриан поправил перчатку. Не нервно. Просто край кожи лёг не идеально.

Я смотрела на этот жест и думала, что у некоторых людей совесть, наверное, тоже лежит как перчатка. Если складка мешает, её поправляют. Если палец давит, перешивают. Если кожа потемнела от чужих дел, покупают новую пару и называют это порядком. Несправедливая мысль. Очень приятная.

– Потому что вы грамотны. Грамотного противника предпочтительно предупреждать один раз. Дальше он сам выбирает, насколько дорого обойдётся его упрямство.

– Щедро.

– Рационально.

Он сделал шаг в сторону, чтобы пройти дальше по коридору.

Печать дёрнулась.

– Далеко, – прошипела я едва слышно.

– Знаю, – буркнула она.

Дриан, кажется, услышал. Или просто был из тех людей, которые слышат неприятное заранее. Он остановился на мгновение.

– До завтра, леди Лидская.

– До объяснений, лорд Мэррус.

Он ушёл медленно и не оглядываясь. Чёрные перчатки, ровная спина, серебряная цепочка часов. Человек, который только что предупредил меня о собственном следующем ходе так же спокойно, как секретарь сообщает время приёма.

Печать щёлкнула зубцами ему вслед. Раз. Второй. На третий я накрыла её ладонью.

– Не достанете.

– Я запомню.

– Расстояние?

– Голень.

– Профессионально.

– Всегда.

Я всё ещё стояла у окна.

Внутри не было красивого страха. Никакой дрожи с романтическим подсветом. Было другое: сухое, точное ощущение, что мне назвали срок исполнения.

Сорок часов. Много, если ждать чай. Мало, если против тебя нотариус, который даже чужой недосып сумеет подшить к делу.

Факты хороши в документах. В жизни они иногда ведут себя как приговоры, которым забыли поставить печать.

Я вернулась к кабинету Маркерана уже без попыток дышать красиво.

Коридоры после слушаний казались длиннее. Люди попадались редко и тут же отворачивались: кто из почтения, кто из страха, кто из желания сделать вид, что не видел главную участницу нового скандала. Очень мило. Если бы социальная неловкость была доказательством, мы бы уже выиграли три дела.

У двери кабинета Маркерана никого не было. Только записка. Белый маленький лист приколот к дереву узкой серебряной булавкой. Почерк чужой, неровный, словно писали стоя и очень торопились.

Я сняла записку. Печать замерла на манжете. В записке было: «Леди Лидская, мне нужно увидеть вас. Не при тёте. Аврелия.»

На обороте было одно слово: «Кухня».

Глава 18. Кухня аббатства, Аврелия, нервные пальцы

На кухне аббатства пахло тестом, тёплым молоком и чужими тайнами.

Тайны, конечно, пахнут не так. Это я профессионально преувеличиваю. На самом деле тайны пахнут человеком, который пришёл говорить и уже жалеет.

Кухня была хорошим местом для тайного разговора ровно потому, что тайным оно не выглядело. Сюда ходили служки аббатства, слуги Эйт, повариха, мальчишка с дровами и любой человек, которому срочно понадобился хлеб.

Закрытая гостиная принадлежала тёте. Кабинет – Маркерану. Кухня, похоже, принадлежала тем, кто хотел выйти через другую дверь.

Аврелия сидела у длинного стола. Тонкая, светлая, в простом тёмном платье. Волосы в тугой косе, плечи чуть поданы вперёд, будто она всю жизнь ждала замечания за неправильную осанку и заранее пыталась стать меньше. В руках она крутила кусок хлеба. Крошки сыпались на стол.

Руки тела Эленоры дрогнули раньше, чем я успела что-то подумать. Просто странное узнавание пальцев: эта девочка была родной для кожи, но не для меня. Очень неудобная форма доказательства.

– Вы пришли, – сказала Аврелия.

Голос тихий, не слабый, но какой-то зажатый.

– Вы просили.

Печать на манжете молчала. Я заранее накрыла её рукавом плотнее. Нервный свидетель и говорящий воск – сочетание, способное испортить любой допрос ещё до начала.

А это не был допрос. Повторить, Эленора. Не допрос.

Без давления. Без ловушек. Без красивой процессуальной клетки. Девочка сама пришла. Девочка боится. Девочка может уйти.

Юрист во мне скорбно вздохнул и убрал клещи подальше.

– Здесь пусто? – спросила я.

– До вечерней выпечки – да. Повариха ушла к кладовым. Я сказала, что мне нехорошо.

– Вам нехорошо?

Аврелия посмотрела на хлеб.

– Не знаю.

Хороший ответ. Самый честный из возможных.

Я села напротив. Так проще держать дистанцию и не делать вид, что у нас сестринская беседа с пирожками. Рядом было бы теплее. А тепло сейчас могло стать обманом.

– Аврелия, я не буду задавать вопросы, на которые вам нельзя отвечать.

Она подняла глаза.

– Нельзя – это как?

– Если вы не знаете, говорите «не знаю». Если не хотите говорить, говорите «не хочу». Если боитесь, говорите «боюсь». Это ответы.

Она очень медленно кивнула. Как человек, который проверяет, не ударят ли за разрешение.

Параграф тебя задери, тётушка Аделина.

– Я не знаю, что мне делать, – сказала Аврелия.

– Начнём с этого.

– Тётя сказала – молчать.

– А вы?

– Я молчала.

– Сейчас нет.

Кусок хлеба в её руках смялся.

– Лорд-арбитр сказал – говорить.

– Он умеет говорить так, будто приказ уже подписан.

Аврелия почти улыбнулась. Почти – и тут же спрятала лицо обратно.

– Вы – сестра, – прошептала она. – Я не знаю, кто из вас.

Вот оно. Не обвинение. Не просьба. Больной узел, который Дриан утром аккуратно назвал бы сомнением в правоспособности.

– Я тоже не знаю, как правильно ответить, – сказала я.

Это было глупо. Юрист на моём месте должен был дать ей опору. Стену. Стол. Протокол. Я дала честное «не знаю» и мысленно приготовилась к дисциплинарному взысканию. Но если я сейчас выдам ей гладкую версию себя, она услышит ещё одного взрослого, который уже решил, где ей стоять.

Слишком много взрослых в этой истории занимались расстановкой живых людей по клеткам.

– Но я знаю, что хочу понять, что с вами сделали, – добавила я. – И что вы сами хотите сделать сейчас.

Аврелия сглотнула.

– Я не хотела смерти Эленоры.

Фраза вышла сразу.

Я не потянулась за пером. Очень хотелось. Перо – щит. Бумага – порядок. Протокол – спасительная иллюзия, что чужую боль можно разложить по строкам и отнести к делу. Но сейчас, если я достану перо, она закроется.

– Хорошо, – сказала я.

– Это не хорошо.

– Это ответ.

Аврелия смотрела на хлеб.

– Я хотела… – она остановилась.

– Не надо сразу объяснять всё.

– Тётя сказала, что так будет лучше.

– Кому?

Пауза.

– Роду.

– А вам?

Она пожала плечами. Маленький жест. Почти невидимый. И от него стало хуже, чем от крика.

– Мне не говорили.

На кухне потрескивала печь. Где-то за стеной капала вода. Очень бытовые звуки. Неприлично бытовые для разговора о чужой почти-смерти.

– Кто говорил с тётей?

Аврелия сжала хлеб сильнее.

– Дриан.

– Только Дриан?

Она замерла.

Я тут же подняла ладонь.

– Это не ловушка. Вы можете сказать «не знаю».

– Был ещё…

Она замолчала. Печать под рукавом стала тёплой. Молчи, воск.

– Кто-то ещё? – мягко спросила я.

– Учитель.

Слово упало на стол между крошками. Не фоновое имя из письма. Не чужая формулировка Аделины. Живое слово в устах девочки, которая его боялась.

Учитель. Буква «Э» на приказ-печати конструкта. Эстер Кор, аккуратно всплывший в реестрах, уже переставал быть отдельной фамилией и начинал выглядеть как процессуальная связка, которая делает вид, что просто совпала. Я не двинулась.

– Вы его видели?

– Один раз.

– Где?

– У тёти. В малой гостиной. Меня позвали потом.

– Он говорил с вами?

Аврелия кивнула.

– О чём?

– Что у каждого в роду есть место. Что если я буду терпеливой, моё место тоже найдётся. Что иногда старший лист закрывает свет младшему.

Я закрыла глаза на секунду. Старший лист. Прекрасно. Даже людей уже не носителями называли, а гербарием.

– Он назвал имя?

– Нет.

– Лицо?

– Я… – Аврелия нахмурилась. – Не помню.

– Не помните или он был закрыт?

– Помню руки.

– Какие?

– Длинные. Без колец. На правой руке пятно. Вот здесь.

Она коснулась основания большого пальца. Не имя, но уже не пустота. Я хотела спросить ещё пять вещей: возраст, голос, одежда, запах, кто вошёл первым, кто вышел последним.

Сильно хотела. Свидетель в безопасной обстановке, напомнила я себе. Не давить. Эмоции – не шум. Эмоции – материал дела, если не раздавить их раньше времени.

– Спасибо, – сказала я.

Аврелия вскинула на меня глаза.

– За что?

– За то, что сказали.

– Я не всё сказала.

– Не нужно всё сразу.

– Если я уйду, я могу не прийти снова.

Вот теперь голос дрогнул. Без красивой сцены, без обморока, без драматического падения хлеба. Просто девятнадцатилетняя девочка на кухне аббатства сказала вслух, что её могут снова закрыть.

– Тётя под надзором, – напомнила я.

– Тётя всегда под надзором, – тихо ответила Аврелия. – Она всё равно знает.

Коротко. И очень страшно.

Я посмотрела на неё как юрист. Потом как женщина в теле её сестры. И оба взгляда не знали, куда деваться.

– Вы хотите защиты? – спросила я.

Аврелия долго молчала.

– Я хочу, чтобы меня не спрашивали при ней.

Это было не всё, но достаточно.

– Я передам лорду Эйту.

– Он может?

– Может.

Наверное. Нет, не наверное. Маркеран мог. Он только что в зале сломал удобную процедуру ради живого человека. Спрятать испуганную свидетельницу от тётушки с социальными щупальцами – это почти отдых.

Аврелия поднялась. Кусок хлеба остался у неё в руке, сжатый, измятый. Она заметила, смутилась, положила его на край стола.

– Заберите, – сказала я.

– Зачем?

– Чтобы руки были заняты, пока идёте.

Она взяла хлеб обратно.

Странное поручение. Маленькое. Не юридическое. Но иногда человеку нужно дать не совет, а предмет, который можно держать.

Аврелия дошла до двери кухни и остановилась.

– Если меня сейчас увидят, – прошептала она, – я завтра не приду. Тётя меня заберёт.

Она посмотрела на меня через плечо.

– Лорд Эйт спрятать может?

Я кивнула. Аврелия ушла.

Я положила хлеб обратно на стол. Крошки остались на пальцах – мелкие, сухие, упрямые. Почти как доказательства, которые ребёнок принёс сам и теперь просит спрятать вместе с ней.

Значит, следующим документом будет не протокол. Приказ о защите.

Глава 19. Маркеран и партнёрство, Аврелия под защитой

До кабинета Маркерана я дошла с куском хлеба в руке.

Это, конечно, была не самая убедительная форма срочного доклада. Юрист с хлебом выглядит либо голодным, либо плохо подготовленным к процессу. Я, к сожалению, была и тем и другим, но сейчас это не имело процессуального значения.

Стражник у двери посмотрел на хлеб, потом на моё лицо и без вопросов отступил.

Хороший человек. Или хорошо обученный.

Разница в аббатстве Эйт всё чаще казалась мне вопросом терминологии.

Маркеран стоял у стола, над разложенными листами. Снятая мантия висела на спинке кресла. Без неё он выглядел не менее официально, что было несправедливо по отношению к остальным людям: некоторым для власти нужен титул, некоторым – должность, а некоторым достаточно ровной спины и привычки говорить так, будто каждое слово уже внесено в протокол.

Он поднял взгляд.

– Госпожа Лидская.

– Аврелию нужно спрятать.

Я не стала начинать с «добрый вечер», «простите за беспокойство» и «есть деликатный вопрос». Когда девочка выходит с кухни с хлебом в руке и страхом в голосе, деликатность лучше оставить для чайного сервиза.

Маркеран не спросил «почему». Он только перевёл взгляд на стражника за моей спиной.

– Капитан Ренс.

Из боковой комнаты вышел высокий мужчина в сером камзоле. Кажется, он стоял там всё время. В этом доме у людей была тревожная способность появляться из мебели ровно тогда, когда Маркерану требовался свидетель.

– Господин арбитр.

– Госпожу Аврелию Лидскую найти немедленно. Без шума. Проводить в гостевые покои восточного крыла. Два человека у двери, один в коридоре. Запись в журнале: свидетель по делу Эйт, временно размещена под защитой арбитра до повторного опроса.

Капитан даже бровью не повёл.

– Её сопровождающие?

– Не допускаются. Если будет тётя – сообщить мне. Не спорить, не объяснять, не утешать.

Вот это было почти красиво. Не утешать как официальный приказ.

В моём прежнем мире такое стоило бы вывесить в каждом ведомстве крупными буквами: «Не спорить. Не объяснять. Не утешать. Сначала обеспечьте безопасность».

Только после того, как дверь мягко закрылась за капитаном, Маркеран посмотрел на меня.

– Теперь почему.

Я положила хлеб на край стола.

– Потому что она попросила.

На его лице ничего не изменилось. Но пауза стала взвешивающей.

– Это достаточное основание для защиты свидетеля, – сказал он.

Внутри у меня что-то коротко и неприятно сжалось. Не от нежности. Не надо романтизировать мужчину за минимально нормальное поведение. Но иногда минимально нормальное поведение, совершённое вовремя и без торга, выглядит почти как редкий юридический минерал.

Я села напротив стола.

– Тогда по существу.

Маркеран подвинул ко мне чистый лист и чернильницу. Перо не дал. Умный человек. После последних суток я могла начать оформлять показания на всём, что плохо лежит.

– Аврелия подтвердила «учителя», – сказала я. – Не как слух. Как человека. Видела один раз. Он приходил к тёте, потом говорил с ней. Имени она не знает. Помнит руки. Пятно у основания большого пальца.

– Цвет?

– Тёмное. Не родинка, скорее след. Она не уверена.

– Какая рука?

Я остановилась. Прекрасно, Эленора. Пятно есть, рука не установлена. Поздравляю, вы принесли хлеб и половину показания.

– Я не спросила.

– Правильно.

Я подняла на него глаза.

– Это сейчас было одобрение или приговор?

– Факт. Она пришла к вам не для очной ставки.

Это было неприятно приятно.

Я не хотела, чтобы он оказался прав. Особенно так спокойно. Но он был прав: если бы я потянула Аврелию за детали, она могла бы закрыться. Свидетель – не мешок с уликами, из которого можно вытряхнуть нужное, пока не порвался.

Печать на манжете чуть потеплела. Просто лежала у запястья плотнее обычного, будто слушала и решила пока не превращать рабочее совещание в цирк с говорящим воском.

Спасибо, дорогая.

– Есть связка, – сказала я. – Слабая, но не декоративная. «Учитель». Буква «Э» на приказ-печати конструкта. Эстер Кор, который слишком аккуратно всплыл в реестрах. Я не утверждаю, что это он. Я утверждаю, что это один маршрут проверки.

Маркеран взял другой лист.

– Вы хотите доступ к храмовым реестрам.

– К храмовым, к спискам адептов при доме Эйт за последние десять лет, к журналам входа в архив, если они существуют, и к отметкам о заверении приказов на конструктов.

– Они существуют.

– Как замечательно. Значит, мне не придётся их изобретать, чтобы потом самой же опровергать.

Он начал писать распоряжение. Быстро и ровно. Без красивых завитков, от которых документ начинает выглядеть как брачное предложение старому шкафу. Почерк у Маркерана был сухой и почти злой в своей читаемости.

– Доступ на ваше имя, – сказал он. – В сопровождении моего секретаря или капитана Ренса. Без вывоза оригиналов. Снимать копии можно. Делать выписки – можно. Сверять через Печать – можно, если она согласится.

Печать промолчала.

– Согласится, – сказала я.

Маркеран на секунду посмотрел на мою манжету.

– Это не приказ?

– Нет. Нахальная гипотеза, основанная на предыдущем поведении объекта.

Печать нагрелась ещё сильнее. Вот теперь точно одобрила.

Или оскорбилась. С восковыми юристами граница тонкая.

Маркеран поставил подпись.

– Оставшиеся часы, – сказал он. – Первое: Аврелия под защитой. Второе: Аделина изолирована от неё и от любых посетителей, кроме допущенных мною. Третье: вы сверяете храмовые реестры по Эстеру Кору и всем адептам с именами на «Э», связанным с домом Эйт. Четвёртое: я поднимаю старые распоряжения Дриана за последние три года.

– Почему три?

– Дольше – архивная экспедиция. Ближе – он мог зачистить.

– А за три года не мог?

– Мог. Но если он чистил всё, то оставил след чистки.

Я посмотрела на него с новым профессиональным уважением.

След чистки. Прекрасное выражение. Почти поэтическое, если считать поэзией бухгалтерскую смерть преступника.

Печать на манжете деловито шевельнулась. – К протоколу подошьём.

– Пятое, – добавила я. – Проверить, кто знал, что Аврелия может заговорить.

– Тётя. Дриан. Вы. Я. Кухонная прислуга по косвенным признакам.

– И учитель, если он следит за ходом дела.

Маркеран не возразил. Он отложил перо.

– Дриан сегодня проиграл публично.

– Он не из тех, кто признаёт проигрыш?

– Он из тех, кто меняет форму документа.

Очень сухо, точно и очень неутешительно.

Я вдруг вспомнила зал, его спокойное лицо, гладкие фразы, ту вежливость, с которой он пытался превратить меня в вещь, пригодную к освидетельствованию. Дриан не пришёл бы с ножом. Зачем, если можно прислать бумагу, где каждый всего лишь исполняет, а меня уже выносят по процедуре.

В моём мире это называлось «все действовали в рамках полномочий». Здесь, подозреваю, тоже. Только свечи дороже.

– Тогда шестое, – сказала я. – Если ночью появится бумага, которая выглядит законно, но пахнет Дрианом, меня не будить после того, как меня вынесут.

Маркеран посмотрел прямо.

– Вас не вынесут.

Сказал не как обещание. Как распоряжение, уже доведённое до исполнителей. И вот этому я верила.

Не человеку вообще. Не мужчине с тяжёлым титулом и удобной привычкой оказываться рядом с правильным документом. А конкретному процессуальному слову: если Маркеран Эйт сказал «не вынесут», значит, где-то уже возникнет стражник, журнал, запрет, запись и ещё три скучных препятствия, на которых ломаются чужие красивые планы.

Господи, я взрослею в ужасную сторону. Я поймала себя на мерзкой мысли: правильно поставленный стражник иногда красивее букета.

Дверь открылась без стука. Капитан Ренс вернулся так же тихо, как ушёл.

– Госпожа Аврелия размещена. Плакала. Сопротивления не оказала. Просила передать: хлеб она не съела.

Я закрыла глаза на один короткий вдох.

– Пусть оставит на столе, – сказала я. – Это тоже допустимое использование хлеба.

Капитан впервые посмотрел на меня не как на предмет охраны, а как на сложный юридический случай.

– Передам.

Маркеран подписал ещё один лист и отдал ему.

– Удвоить стражу у гостевого крыла до рассвета. Документы, предъявленные от имени лорда Мэрруса, принимать только через меня.

Капитан ушёл и в комнате стало тише. Печать на манжете наконец едва слышно щёлкнула – не зубцами, скорее внутренним краем. Одно сухое «принято», если переводить с воскового на человеческий.

– Она одобряет, – сказала я.

– Вас или приказ?

– Надеюсь, приказ. Меня она одобряет нестабильно и с комментариями.

Маркеран убрал листы в папку.

– Идите спать, госпожа Лидская.

– Это тоже приказ?

– Рабочая рекомендация. Завтра вы будете читать реестры, в которых кто-то очень старался не оставить смысла.

– Значит, я почти дома.

Он не спросил, где это – дома. И я была ему за это благодарна. У двери Маркеран остановился. Рука легла на ручку, но он не открыл сразу.

– Дриан подделает что-нибудь к утру, – сказал он. – Я знаю его тридцать лет. Когда принесут ордер, будите меня до второй строки