Текст книги "Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ)"

Автор книги: Тая Подлунная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 43. Дриан и контракт, физическая ставка

Посредников, по мнению Дриана, в комнате не осталось.

Это было интересное заявление для человека, у которого за спиной стоял высокий молчаливый конструкт с пальцами, рассчитанными не на каллиграфию, а на демонтаж живых препятствий.

У Дриана была удобная арифметика: свой инструмент посредником не считается. Это уже часть руки, только железная и с правом ломать двери.

Почти как перо. Только перо обычно не проламывало двери.

Я прижала свиток к груди так плотно, что край футляра впился в ребро.

Печать прижалась к свитку всем телом и не щёлкала. Значит, в деле появился пункт, по которому даже она не хочет давать устное заключение до изучения материалов.

Дриан Эйт-Мэррус сделал неспешный шаг внутрь.

Архив за его спиной оставался серым, пыльным и до оскорбления деловым. Полки, ниши, шкафы, серебряная пластина двери. Всё на своих местах. Если бы не конструкт и не брачный договор у меня в руках, можно было бы решить, что нотариус пришёл сверить опись.

– Леди Лидская, – сказал он, – отдайте свиток.

– Звучит как просьба.

– Это форма, – уточнил Дриан. – Просьбы в вашем положении были бы неуважением.

Вот за это я и не люблю хороших юристов. Плохой хотя бы угрожает честно: отдайте, иначе будет больно. Хороший сначала выбирает регистр, в котором больно будет выглядеть как соблюдение процедуры.

Конструкт за его спиной чуть сместил ладонь. Просто напомнил помещению, что у нотариуса есть приложение к аргументации.

Дриан посмотрел на свиток. Оценивающе. Как на документ, в котором обнаружили ошибку, но ещё можно успеть заменить лист до подачи.

– Я просто заберу его, – сказал он. – Если вы отдадите сейчас, вам не придётся стоять между родом Эйт и его последней возможностью сохранить себя.

– Очень трогательно.

– Нет, – сказал Дриан. – Трогательного здесь ничего нет. Род живёт триста лет. Носитель – сорок. Статистически замена носителя выглядит менее жестоко, чем падение рода вместе с землями, людьми и обязанностями.

Печать тихо втянула воздух. Значит, слушала, не перебивала. Значит, хуже, чем я думала.

– Статистически, – сказала я, – почти любое убийство можно сделать аккуратным, если выбрать достаточно крупную таблицу.

Дриан перевёл взгляд на меня.

– Вы тоже это знаете.

Неприятная точная фраза. Я знала.

Клиентки тоже иногда становились строкой в таблице: брачный режим, доли, квартира, ипотека, дети, штраф за разглашение. Не кровь. Не магия. Не родовая печать на горле. Просто пункты, которые потом жили лучше человека.

Я могла бы сказать, что я изменилась. Но суд не принимает личностный рост в качестве улики.

– Отдать не могу, – сказала я.

Дриан слегка наклонил голову. Как архивист, который услышал ожидаемую ошибку в диктовке.

– Тогда я его сожгу здесь.

Слова легли ровно. Как пункт повестки.

– И вас вместе с ним, – добавил Дриан. – Юридически это будет несчастный случай. Внутреннее хранилище повреждено конструктом, защитные формулы перегрелись, инородная Старшая толковательница оказалась в эпицентре. Все будут грустить.

Конструкт сделал шаг. Теперь он был в комнате полностью. Дверь за ним была закрыта не обычным запором, а правом допуска.

Из тех прав, которые впускают лорда-арбитра и оставляют всех остальных снаружи уважать металл, процедуру и собственное опоздание.

Я прижала свиток сильнее. Край футляра больно упёрся под ключицу. Хорошо: боль – честный свидетель.

Она не спорит, не толкует, не подделывает подпись. Она просто ставит отметку: тело всё ещё здесь.

Дриан поднял руку в чёрной перчатке. Между пальцами вспыхнула тонкая серая нить. Огонь был бы слишком честным. Дриан жёг не пламенем – формулой утилизации: сухой, ровной, служебной. У таких, как он, самое показное – именно отсутствие огня: смотрите, я не убиваю, я всего лишь навожу порядок. Такой избавляются от испорченных копий и черновиков. И от оригинала – если он оказался не той редакции.

– Последний раз, – сказал Дриан. – Свиток.

Печать шевельнулась, и я почувствовала её через пергамент и ткань платья: маленький вес. Неприлично маленький для существа, которое триста семьдесят лет портило жизнь нотариусам.

– Печать, – шепнула я, скорее в сторону, как говорят со своими.

– Не шепчите, – сказала Печать.

Она продолжила низким старым голосом:

– В деле появился вопрос о принадлежности оригинала.

Дриан посмотрел на неё.

– Печать не является субъектом спора.

– Я и не спорю, – сказала Печать. – Я удостоверяю.

Серая нить в пальцах Дриана стала ярче и температура поднялась.

Пергамент под ладонями остался холодным, но воздух перед лицом сделался сухим, как бумага после неправильного хранения.

Мне очень хотелось отступить. Без героизма и внутреннего оркестра, просто убрать тело туда, где его не спишут в побочный ущерб.

Но за спиной была стена, передо мной – Дриан.

В руках – договор. А внутри, под страхом, под усталостью, под всей этой великолепной юридической катастрофой, лежала мысль такая простая, что ей даже не требовался пункт.

Если я отпущу свиток, меня убьют по правилам. Если удержу – могут убить с нарушениями.

Разница, конечно, существенная. Для профессионального самолюбия.

– Я, Эленора Лидская, – сказала я, и голос сначала сорвался из-за сухого воздуха, потом вновь набрал силу, – Старший толкователь спорного брачного договора, удерживаю оригинал от уничтожения.

Дриан двинул рукой. Серая нить скользнула вперёд.

Печать прыгнула с таким звуком, будто на кафедральный стол уронили молоток. Зубцы вошли в воздух над пергаментом. Серебряная пыль вспыхнула по краю свитка и собралась в круг.

– Удержание принято, – сказала Печать. – Ставка жизни установлена. Подпись Старшего толкователя подтверждаю.

– Вы не имеете права, – произнёс Дриан.

Вот теперь в его голосе что-то появилось: не страх, на него было бы слишком дорого надеяться, а сбой, маленькая неровность в ровной строке.

– Я имею память, – сказала Печать. – Право подтянется.

Свиток под моими руками дрогнул. Как живой сустав, который слишком долго держали в вывихе и вдруг поставили на место.

Пергамент раскрылся сам. Он просто развернулся в моих руках, лист за листом, и на каждом листе проступали строки, которых до этого не было. Буквы поднимались из волокон медленно, серые, тонкие, невидимые для тех, кто не знал, куда смотреть.

Пункт 21.4 целиком: не выдержка, не копия, не ускоренная подделка Дриана. Оригинальный, спрятанный, родовой пункт, который уже несколько дней назначал Маркерана законным выгодоприобретателем смерти собственной невесты.

Смысл бил по глазам словами: нивелирование, замена, утрата носителя, сохранение рода, толкование при отсутствии согласия. Красиво, аккуратно, чудовищно.

Печать придавила середину строки.

– Читай, – приказала она.

– Я читаю.

– Нет. Как хозяйка.

Слово ударило сильнее жара.

Хозяйка. Не ошибка в брачном договоре, не приложение к чужой фамилии, не юристочка без инструкции, которую случайно занесло в местную юрисдикцию.

Смешное, невозможное слово. Слово, за которое в нормальном процессе сначала требуют доказательств, потом спорят о компетенции, потом откладывают заседание.

Я провела большим пальцем по краю свитка.

– Пункт двадцать один четыре, – сказала я, – толкуется в пользу живого носителя при прямом признании Старшего толкователя и подтверждении родовой Печати.

Буквы дрогнули… И ничего не изменилось. Просто дрогнули, как свидетель, который услышал правильный вопрос и решил, что отвечать всё-таки не будет.

Дриан не отступил. Серая нить в его пальцах скользнула вперёд и легла на верхний край свитка. Запахло горячей бумагой. Угол пергамента потемнел – медленно, без пламени, по-канцелярски, как темнеет документ, который решили не приобщать к делу.

– Формулу мало произнести, госпожа толковательница, – сказал он почти мягко. – Под ней должна стоять воля. Вы здесь чужая.

Ненавижу, когда противник прав по форме. Печать прижалась к ладони – маленькая, тяжёлая, горячая.

– Не чужая, – сказала Печать. – Хозяйка. Читай.

И я перестала зачитывать. Я не объявляла пункт суду и не ссылалась на статус. Я прочла не пункт Дриана. Я прочла то, что было до него: носитель живой, согласия не было, это не воля рода – чужая правка в чужой руке.

– Это не ваш пункт. И никогда не был. Скрижаль писала иначе. Я возвращаю её слово.

Печать прыгнула на строку всем своим маленьким весом – и я почувствовала, как она тратит себя. Не воск. Что-то под воском. Алый край потускнел, золото ободка ушло в серое, голос сел.

– Заверяю. Тем, что есть.

Свиток вспыхнул изнутри светом, не огнём.

Тихим, белым, почти канцелярским: таким светом могли бы гореть хорошие лампы в архиве, если бы архивы заботились о людях, а не только о бумагах.

Буквы пункта 21.4 начали таять: сначала края, потом середины, потом целые слова, одно за другим, превращались в тонкую серебряную влагу и уходили в волокна пергамента.

На пустом месте проступила новая короткая строка без украшений, слишком деловая для чуда.

Отмена нивелирования через признание Старшего толкователя.

Я стояла со свитком в руках и понимала, что расследование только что перестало быть расследованием.

Документ перестал быть чужим делом. Он вписал меня внутрь по процедуре, а не по любви или судьбе.

В моей жизни это, к сожалению, считалось самой надёжной формой близости.

Серая нить в пальцах Дриана погасла сама. Не потому что он передумал – потому что жечь стало нечего.

Печать сползла на манжету тяжелее обычного. Зубцы убрала медленно, будто проверяла, всё ли на месте после того, что отдала.

– Заверено, – сказала она.

Конструкт за спиной Дриана опустил руку. Несчастный случай требует, чтобы свидетеля не было. Свидетель только что расписался.

У меня подогнулись колени. Я не упала только потому, что падать со спорным оригиналом в руках – дурной тон и риск повреждения доказательства.

Он долго смотрел на свиток, потом на меня. Лицо у него осталось тем же: сухим, серым, без злости, и от этого хуже.

– Вы только что подписали себя пожизненно, – сказал Дриан.

Печать вяло щёлкнула зубцами, но не перебила.

– Я двадцать минут назад надеялся, что не успеете. Поздравляю. Поговорим, госпожа адвокат?

Глава 44. Маркеран врывается, кадр замирает

«Поговорим» у Дриана Эйт-Мэрруса прозвучало так, будто он всего лишь предложил сверить дату в описи.

Свиток в моих руках всё ещё светился изнутри: не торжественно, не победно, а рабоче.

Будто пережив попытку сжечь себя и желал: полку, номер дела и чтобы посторонние лица не сопели в материалы.

Я бы тоже так требовала. После последних суток у меня с брачным договором обнаружилось подозрительно много общих черт.

Печать сидела на верхнем крае свитка и молчала. Только держала зубцы чуть раскрытыми, как старый юрист держит перо над строкой: вроде бы уже закончил, но если кто-нибудь сейчас скажет глупость, поправка будет внесена немедленно.

Дриан смотрел на меня. Конструкт за его спиной стоял неподвижно, рука опущена, серый металл потускнел после вспышки свитка. Не мёртвый: такие вещи, как правило, не умирают красиво, они ждут следующего распоряжения.

Я очень не любила предметы, которые ждали распоряжений. Особенно если у них были пальцы.

– О чём? – выдохнула я.

Голос вышел хриплым.

Юридическая формула только что удержала меня на ногах, но формулы, как выяснилось, плохо заменяли дыхание. В этом был серьёзный пробел правового регулирования.

Дриан убрал руку с погасшей серой нитью за спину.

– О том, что вы подписали не победу, леди Лидская. Вы подписали принадлежность.

– Это вы уже сказали.

– И повторю: теперь договор не отпустит вас.

Печать наконец щёлкнула зубцами тихо, сдержанно, почти воспитанно, что в её случае выглядело как тревожный симптом.

– Договоры вообще редко отпускают, – заметила она. – Особенно если их читать.

– Не сейчас, – прошептала я.

– Я именно сейчас, юристочка. Потом все опять начнут бегать.

Из коридора донёсся удар: негромкий и не первый. Просто до этого архив был так забит тишиной, жаром и страхом, что внешние звуки не проходили внутрь. Теперь хранилище снова стало помещением: с дверью, коридором и людьми, которые где-то там ломали друг другу планы.

Второй удар был ближе. Дриан лишь немного повернул голову.

Вот и всё. У нормального преступника на этом месте дрогнуло бы лицо, рука, голос, хотя бы совесть для приличия. У Дриана дрогнула только оценка времени.

– Сколько? – спросила я.

– Меньше минуты, – ответил он.

– До чего?

– До того, как лорд Эйт войдёт.

Серебряная пластина двери вздрогнула от права, которое была обязана узнать. На ней проступила тонкая трещина обычного коридорного света. Иногда свет просто сообщает: сейчас в дело войдут новые лица, и всем станет теснее.

Мантия ударила в щель. Серая, тяжёлая, с тёмными подпалинами по краю, она вошла в комнату не как ткань, а как решение суда, которому надоело ждать секретаря.

Дверь распахнулась. Маркеран Эйт остановился на пороге. Плечо у него было в крови.

Не в красивой героической полосе, которую потом удобно перевязать и обсуждать за ужином, а в настоящей: тёмной, липкой. Слишком много для «царапины», слишком мало для того, чтобы он позволил себе упасть.

Конечно. Падать при свидетелях – процессуально невыгодно.

Я сжала свиток сильнее.

– Лорд Эйт, – произнёс Дриан.

Маркеран не ответил. Он смотрел мимо Дриана: на свиток, на Печать, на мои руки, на круг серебряной пыли, ещё висевший в воздухе над пергаментом. И только потом – на меня.

Взгляд задержался на моём лице на одну короткую секунду. Без «вы ранены?». Без всей этой прекрасной роскоши нормальных людей, у которых в жизни есть время на заботливые уточнения.

Он просто увидел, что я стою. Я просто увидела, что он тоже. Иногда партнёрство – это когда оба участника процесса временно признают: падать будем позже.

– Пункт? – коротко спросил Маркеран.

– Отменён, – ответила я.

Веки едва дрогнули, стирая лишнее. Потом мантия без замаха и боевого крика поднялась и легла между мной и Дрианом. Просто серая стена, в которой было больше власти, чем в половине указов, которые я видела за эти дни.

Конструкт сделал шаг. Маркеран даже не посмотрел на него.

– Стоять.

Слово ударило не в конструкт. В комнату. Воздух стал плотнее.

Серая мантия натянулась от плеча Маркерана к полу, и по её складкам пробежали тонкие серебряные жилы. Не атака и не щит полностью, а граница, очень юридично. Вот тут – вы. Вот тут – мы.

К пункту седьмому, я могла бы расплакаться от красоты формального разграничения, если бы не боялась залить слезами оригинал.

– Стража в коридоре, – произнёс Маркеран.

– Слышу, – отозвался Дриан.

Он медленно поднял руки ладонями вперёд. Чёрные перчатки блеснули тускло, без магии. Жест был безоружным настолько правильно, что ему хотелось не верить из профессиональной вредности.

– Отзовите конструкт, – потребовал Маркеран.

– Он стоит.

– Отзовите.

– Если я его отзову, меня возьмут через десять секунд.

– Тогда у вас десять секунд.

Вот за это Маркерана и стоило уважать. Он умел делать угрозы без повышения голоса, без красного лица и без лишних прилагательных. Просто ставил срок.

Профессионал одобрительно кивнул где-то внутри и тут же подал ходатайство о переносе кивка на потом, потому что у нас перед глазами был нотариус с конструктом.

Дриан посмотрел на меня.

– Леди Лидская, – произнёс он, – вы хотите узнать, кто научил меня вписывать такие пункты?

В архиве стало тише. Стража всё ещё двигалась в коридоре. Кто-то отдавал команды. Металл звякал о камень. Где-то далеко треснула доска. Просто все эти звуки вдруг стали вторичными.

Как шум зала, когда судья произносит слово, которого в повестке не было.

Учитель, буква «Э» на приказ-печати, Эстер Кор, который слишком хорошо знал, где у чужой жизни ставится подпись. Моя голова сама собрала цепочку, сухо и без эмоций.

Спасибо, профессиональная деформация. В минуты смертельной опасности ты хотя бы не требовала премии.

Печать на свитке чуть шевельнулась.

– Юристочка, – тихо сказала она.

– Вижу.

Маркеран не повернул головы. Но я видела – он услышал.

Кровь медленно ползла по рукаву к манжете. Плохая, неправильная деталь. В таких сценах мужчина должен стоять красиво, героиня – думать о его глазах, а не о том, что рану надо зажать чистой тканью и не дать ему потерять сознание до конца протокола.

Жизнь опять портила жанр медицинскими обстоятельствами.

– Говорите здесь, – приказал Маркеран.

– Нет.

Дриан произнёс это без вызова.

– Милорд, у меня минута до того, как стража возьмёт меня. Возможно, меньше, если ваш капитан решит не уважать архивные двери. Я хочу одну минуту с леди Лидской.

Мантия между нами и Дрианом стала ещё плотнее.

– Без меня? – уточнил Маркеран.

– Без вашего вмешательства. Вы останетесь в архиве. У двери. С мантией. С правом перебить меня, если я двинусь.

– Щедро.

– Практично.

Дриан опустил руки на палец ниже и сразу остановился, когда мантия шевельнулась.

Умный. Ненавижу умных противников. Глупого можно поймать на тщеславии, страхе или желании объяснить всё с самого начала. Умный сам выбирает, какую часть правды продать за лишнюю минуту свободы.

– Если я откажу? – спросил Маркеран.

– Я закроюсь, – ответил Дриан. – Вы получите меня живым, документы частично, конструкт целиком – и ни одного слова об Учителе. Ни сегодня, ни на допросе. Имя, которое вы ищете, уйдёт со мной за эту дверь. Минута леди Лидской дешевле года без имени.

Слово легло в комнату. Как маленькая печать на большом приказе. Именно такие потом находят на восьмой странице приложения и спрашивают: почему никто не заметил раньше?

Печать скрипнула зубцами.

– Для протокола, – буркнула она, – я против.

– Записано, – прошептала я.

Маркеран наконец посмотрел на меня.

Просто давая мне тот самый ужасный выбор, который нельзя делегировать начальнику, жениху, арбитру или мужчине с кровью на плече.

Дриан торговал не просто сведениями. Он держал что-то, что придётся читать мне.

Жаль, к должности Старшего толкователя не прилагался мелкий шрифт: толкуем тексты, не людей.

– Одна минута, – сказала я.

Маркеран не двинулся. Дриан ждал. Стража за дверью ударила в металл уже не выламывая, а требуя прохода, которого хранилище ей не давало. Первый раз. Второй.

Маркеран отступил на шаг, не ушёл и не опустил мантию, а просто освободил между мной и Дрианом узкую полосу воздуха.

Доверие, как выяснилось, выглядело не как объятие. Иногда оно выглядело как раненый арбитр у двери: мантия натянута, плечо в крови, а он всё-таки держит себя на месте.

Дриан повернулся ко мне, старый и сухой. Почти бесцветный на фоне серого архива. И почему-то именно сейчас страшнее, чем с конструктом за спиной.

– Госпожа адвокат, – произнёс он. – Минута пошла.

Глава 45. Очная ставка с Дрианом, его правда

Минута, как выяснилось, была очень неудачной единицей измерения.

Слишком длинная, если ждёшь удара. Слишком короткая, если ждёшь правды.

И совершенно неприличная, если рядом стоит раненый лорд-арбитр, в коридоре стража требует прохода в хранилище, а нотариус предлагает тебе моральную экспертизу с доставкой на место происшествия.

Я держала свиток обеими руками. Печать сидела на верхнем крае и больше не спорила. И это беспокоило. Печать, которая не спорит – это протокол перед катастрофой.

Дриан Эйт-Мэррус стоял напротив меня. Уже не свободный, ещё не пойманный, промежуточный. Самое неприятное процессуальное состояние: когда человек уже почти доказательство, но ещё успевает говорить.

– Род живёт триста лет, – произнёс Дриан. – Носитель – сорок.

Маркеран не пошевелился. Но мантия у двери стала тяжелее.

Я чувствовала это кожей, хотя смотреть на него не позволяла себе. Если посмотрю – начну думать о крови на его рукаве. Если начну думать о крови – полезу помогать. Если полезу помогать – Дриан выиграет эти жалкие шестьдесят секунд.

Ненавижу, когда у противника есть тайминг.

– Пункт двадцать один-четыре, – продолжил Дриан, – санитария. Если носитель не дотягивает, его меняют, чтобы род не упал.

– Санитария, – повторила я.

Слово было мерзкое именно потому, что звучало негромко и некроваво. В документах мерзость редко называли «убить». Ей подбирали чистые слова: оптимизация, урегулирование, перераспределение риска. И, видимо, «санитария».

Параграф бы побрал такую заботу вместе с приложениями.

– Я защищаю семь поколений, – сказал Дриан. – Вы – одну женщину. Скажите, что моя работа хуже вашей.

Вот он, иск, аккуратно поданный в мою сторону вместо угрозы и оправдания. С требованием признать: разница между нами была не в методе, а в масштабе.

Я могла ответить сразу, и очень хотелось.

Внутри даже поднялась привычная, бодрая, мерзко-деловая я из прошлой жизни: сейчас мы возьмём эту формулировку, разрежем её по основанию, цели, средствам, соразмерности и вежливо размажем истца по процессуальному полу.

Удобная женщина: с ней легко выигрывать споры и трудно смотреть в зеркало.

Я молчала. Дриан выдержал служебную паузу. Как будто дал мне срок на представление возражений и, не получив их, перешёл к следующему приложению.

– Вы тоже подписывали брачные контракты в России, госпожа адвокат. Сколько ваших клиенток через десять лет были растёрты в порошок пунктами, которые вы сами вписали – потому что так велел старший партнёр, потому что иначе сделка сорвётся? Я хотя бы делаю это честно. Я знаю, кого хороню.

Стража глухо и поздно ударила в дверь. Я услышала не дверь. Я услышала кабинет с матовым стеклом. Кофе, остывший на краю стола. Папку с красной закладкой. Голос старшего партнёра: «Это стандарт. Не драматизируй. Она сама пришла».

Она сама пришла. Она сама подписала. Она сама согласилась на компенсацию вместо доли, на штраф вместо свободы, на запрет разглашения вместо голоса, на брачный режим, который через десять лет превращался в клетку с хорошей юридической вентиляцией.

Я тогда тоже знала слова: риск, согласие, баланс интересов, практика рынка. Все они лежали в папке ровно, очень чисто, почти стерильно.

Санитария, будь она неладна.

Печать не шевелилась. И это было правильно. Если бы она сейчас куснула Дриана или буркнула что-нибудь про нотариально заверенных мерзавцев, мне стало бы легче. А легче мне сейчас быть не должно было.

Маркеран у двери молчал. Это было хуже и лучше одновременно. Хуже – потому что он слышал. Лучше – потому что не спасал меня от услышанного. Есть такая форма доверия, от которой хочется подать жалобу.

– Возражения? – спросил Дриан.

Я подняла взгляд. Он не улыбался и не торжествовал. В его лице не было даже удовольствия от удачного удара. Архивист, который достал нужную карточку из ящика и положил перед читателем. Распишитесь в получении.

Я могла сказать: я не знала, что будет через десять лет. Могла сказать: у меня не было власти. Могла сказать: это другая система, другой мир, другие ставки, не сравнивайте. Всё это было бы частично правдой.

А частичная правда в руках юриста часто хуже лжи, потому что красиво выглядит в заключении. Я не сказала ничего.

Свиток под ладонями был тёплым: не утешающе, а живо. Как тело человека, которого нельзя больше называть носителем, стороной, риском или приложением к роду.

Дриан чуть опустил подбородок.

– Хорошо, – произнёс он. – Вы поняли.

Нет. Вот тут он ошибался. Я не поняла. Понимание – слишком аккуратное слово для момента, когда внутри тебя рушится старая профессиональная полка, а на пол падают документы с твоей подписью.

Я просто перестала иметь право делать вид, что там пусто. Это разные вещи.

– Тогда последнее, – сказал Дриан.

Мантия у двери шевельнулась. Маркеран сделал полшага.

– Без движений, – ровно предупредил он.

– Я и не двигаюсь, милорд.

Дриан поднял правую руку. Он медленно двинулся в сторону окна. Я только теперь заметила, что одно узкое архивное окно было приоткрыто на ширину ладони.

Чёртов нотариус. Даже побег у него был подготовлен как сноска: мелко, сбоку, но юридически значимо.

– Если меня найдёте, – сказал Дриан, – расскажу всё об Образце-Учителе.

Он помолчал, будто диктовал примечание мелким шрифтом.

– И ещё. Возьмёте меня здесь, при свидетелях и протоколе, – Образец узнает к утру. А узнав, обрежет всё, до чего дотянется. Тех, кого я не назвал. И одну девочку, которой не повезло с отцом. Я не угрожаю. Я сообщаю порядок вещей.

Сердце ударило так, будто тоже хотело протоколироваться. Печать коротко и сухо щёлкнула зубцами.

– Срок? – спросила я.

– Через год.

– Место?

Дриан посмотрел на меня внимательнее, впервые за всю минуту почти с уважением: не к человеку, а к вопросу.

– На свадьбе моей дочери.

Тишина сделалась острой.

Потому что дочь в такой фразе была не признанием, не просьбой и не слезливой деталью. Она была адресом, ключом и, возможно, поводком. Я не знала, где он заканчивается.

Оказывается у Дриана есть то, что он не отдаст. И ради этого он идёт на ту же грязь, какой система прикрывает себя, – просто называет её любовью.

Это не оправдывало его. Юридически – тем более. Но объясняло, куда бить потом.

Иск вам в карман, господин нотариус. Вы сами назвали подсудность.

– Леди Лидская, – тихо произнёс Маркеран. Это был не приказ, а очень короткий и очень дорогой вопрос.

Я не посмотрела на него. Пока не могла. Если посмотрю, снова увижу кровь, мантию, дверь, выбор, который он оставил мне. А у меня перед глазами уже было слишком много вещей, которые нельзя было обработать в рамках одной минуты.

– Запомнила, – сказала я.

Дриан кивнул факту, не мне.

Потом молча повернулся к приоткрытому окну.