Текст книги "Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ)"

Автор книги: Тая Подлунная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4. Кабинет, сделка, стальное перо

Я рассчитывала, что разговор о профессии можно вести по дороге за беглецом. Местное право, как выяснилось, придерживалось другого мнения.

Здесь даже погоню сначала требовалось оформить. А уже потом кони, плащи и ветер, который портит причёску всем, кроме главного героя.

Кабинет лорда Маркерана Эйта встретил меня и, кажется, не обрадовался.

Высокие окна ещё держали дневной свет. За стеклом двор жил послецеремониальной суетой, на столе лежали три чистых листа, а в дальнем углу, за прозрачной пластиной с серебряными прожилками, стояла скрижаль рода Эйт. Не свиток, а первооснова: тёмная плита с линиями текста, которые уходили в глубину, как если бы кто-то написал закон прямо на дне колодца.

Я старалась не глядеть на неё слишком долго. Документы с глазами были неприятны. Документы, которые смотрели без глаз, – ещё хуже.

Маркеран снял серую мантию и повесил её на высокий стул у стены. Ткань не сложилась мягко, как положено ткани, а легла тяжёлой плитой, будто в ней действительно было что-то от камня. На мгновение по краю прошла тусклая серебряная жилка.

Арбитр без мантии выглядел не слабее. Опасность просто меняла форму.

Печать на моём запястье тихо щёлкнула зубцами.

– Юристочка, – шепнула она, – мантия присяжная.

– Это как?

– Носит клятву. Кусать не надо.

– А жаль. У меня уже вырабатывается метод познания мира через укусы.

Маркеран, кажется, услышал. По крайней мере, взгляд его на секунду остановился на моей манжете. Он не улыбнулся.

– Леди Лидская, – произнёс он, возвращаясь за стол, – прежде чем я распоряжусь о погоне, мне необходимо закрепить ваш статус.

– Потому что иначе погоня за Дрианом будет незаконной?

– Потому что иначе любой приказ, отданный вами стражникам, будет оспорен первым же управляющим, который захочет доказать верность процедуре.

– А такие найдутся?

– Трое. Один из них считает, что пожар следует тушить после регистрации источника возгорания.

– Прекрасно. У вас правовая система вежливо ждёт, пока дом загорится.

– В пределах родовой юрисдикции дом обязан загореться по процедуре.

– То есть приказ можно оспорить, а соглашение нельзя?

– Соглашение, заверенное Скрижалью, сначала исполняется. Потом оспаривается.

Вот это уже было похоже на местную физику: правильно оформленная строка здесь не описывала действие, а запускала его.

Я села в кресло напротив и в который раз мысленно внесла корсет в список подозреваемых. Маркеран положил на стол чистый лист плотного пергамента. Потом второй, третий. Печать на запястье оживилась.

– О, договорчик.

– Не брачный, – сухо уточнил Маркеран.

– Тем более хороший.

Я посмотрела на первый лист. Заголовок был выписан так дисциплинированно, что мог бы вести вечернюю молитву в нотариальной палате. Внутри что-то почуяло родную землю и потёрло руки.

«Соглашение о временном юридическом консультировании при лорде-арбитре рода Эйт».

– Серьёзно? – не удержалась я. – Вы успели составить соглашение, пока Дриан садился на коня?

– Черновик существовал давно.

Вот это было уже интересно.

– Вы заранее готовились нанять юриста?

– Я заранее готовился к тому, что однажды в документах рода появится формулировка, которую я не смогу оспорить один.

В груди неприятно кольнуло – профессиональное узнавание: человек годами держал в столе не признание ошибки, а форму на случай повторения. Юристы так делают и называют предусмотрительностью. А иногда, про себя, – страхом, который заранее завёл бланк.

– Условия? – спросила я.

Маркеран подвинул лист ко мне.

– Вы становитесь моим юридическим консультантом на семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения брачного договора.

– То есть ровно на срок до моего возможного нивелирования.

– Именно.

Семьдесят два часа уже превратились тиканье с последствиями, которые в правовое поле уже не помещались.

– Очаровательно. Рабочий контракт с дедлайном, который хочет убить исполнителя.

Печать довольно пискнула.

– Лучший контракт, который я заверяла за триста семьдесят лет. Сроки, стороны, санкции – всё на месте. Правда, санкция устраняет исполнителя. Бывает.

– Полный доступ к архиву рода Эйт, – продолжил Маркеран. – Закрытые полки брачных, наследственных и магических передач включительно. Два человека личной стражи, смена каждые шесть часов. Статус ассистента арбитра на внутренних слушаниях до конца расследования. И право требовать оригиналы документов, если они связаны с пунктом двадцать один-четыре.

Я читала быстро.

Слова ложились в голове столбцами. Полномочия. Ограничения. Ответственность. Сроки. Подпись. Печать. Прекращение. И один крошечный, почти невидимый хвостик в третьем абзаце: «по усмотрению лорда-арбитра».

– Вы оставили себе право отозвать доступ к архиву в любой момент, – заметила я.

– Да.

– Уберите.

– Нет.

Я подняла глаза.

Маркеран смотрел прямо, спокойно. Взгляд у него был тёмный, без вызова и без уступки. Так смотрят люди, которые не спорят ради победы. Они просто стоят на своём позволяя тебе решать, ломать об них лоб или искать дверь.

– Лорд, – сказала я мягко, – если вы хотите консультанта, который будет искать только там, где вы разрешите, вам нужен не консультант. Вам нужен хорошо воспитанный шкаф.

– Архив рода содержит документы, доступ к которым ограничен клятвами.

– А пункт двадцать один-четыре содержит угрозу моей жизни.

– Я это понимаю.

– Тогда вы понимаете и следующее: я не могу расследовать подмену, если подозреваемый сам выбирает, какие комнаты мне показывать.

– Вы считаете меня подозреваемым?

– Я считаю подозреваемыми всех, кто имел доступ к скрижали, архиву, и перьям. Простите, лорд, но пока вы проходите по четырём трем из трех.

Печать на запястье уважительно цокнула.

– Сильненько.

Маркеран перевёл взгляд на Печать.

– А вы?

– А я кусаю подделки.

– Вопрос был не о функциях.

– А о мнении? – Печать приподнялась на манжете. – Мнение такое: юристочка права. Вы подозреваемый, пока не доказали обратное. Но кусать вас пока не за что.

– Благодарю за умеренность.

– Не расслабляйтесь.

Я кашлянула, чтобы не улыбнуться. В споре с живым воском у лорда Маркерана сохранялось лицо арбитра, но в глубине глаз, кажется, появилось что-то вроде сухого изумления.

Он взял перо. Не стальное – обычное гусиное, белое, с подрезанным кончиком. Маркеран подчеркнул спорную строку. Сверху лёг новый текст: «документы, прямо закрытые кровной клятвой предков, исключаютсяю В случае спора. об ограничении, решает скрижаль рода в присутсвии Старшего толкователя».

Я перечитала.

– Принимается.

– Вы быстро соглашаетесь.

– Вы быстро исправляете. Обычно люди сначала объясняют, почему ловушка не ловушка, потом обижаются, потом всё равно правят.

– Вы много работали с людьми.

– Семейное право, лорд. Там в документ часто складывают всё, что за ужином произнести страшно: деньги, обиды, маму, квартиру и условие на случай развода.

Мы замолчали.

Кабинет на секунду притих. За стеклом темнее легли строки скрижали. А затем Маркеран просто вернулся к делу.

– Подпись.

– Сначала вопрос.

– Слушаю.

Я кивнула на подставку с перьями. Три пера стояли там же, где и раньше: гусиное, хрустальное и стальное. Стальное выглядело тоньше остальных, темнее, с узкой насечкой у основания. На металле, если смотреть сбоку, был едва заметный бурый след.

Воск? Чернила? Кровь?

– Это то самое перо?

Маркеран не сразу ответил.

– Да.

– Нотариальный знак Дриана?

– Его рабочее перо. Заверяло этот контракт.

– И вы держите его на столе?

– Я держу его там, где вижу.

Прекрасно. У каждого человека свой способ не паниковать. Лорд-арбитр кладёт перед собой возможное орудие подделки и смотрит на него весь день.

– Можно?

– Не касайтесь пальцами.

– Я и не собиралась. У меня отношения с уликами приличнее, чем с родственниками.

Я подалась вперёд. Печать соскользнула с манжеты на край стола, покатилась маленьким алым колесом и остановилась у подставки.

– Не надо, – предупредил Маркеран.

Печать уже укусила. Не сильно, быстро, по-деловому. Зубцы клацнули по металлу, на стальном пере остался тонкий красный след воска, а Печать отскочила назад и возмущённо затряслась.

– Фу.

– Печать, – голос Маркерана стал ниже.

– Фу официальное, – уточнила она. – Чужой след. Нотариальный. Старый. И сверху свеженькая дрянь.

Я похолодела. Не вся. Только внутри, под рёбрами, там, где корсет и так пытался ограничить гражданские права лёгких.

– Свежая?

Печать прилипла обратно к моему запястью.

– Не сегодняшняя. Но после заверения договора. Перо трогали снова.

Маркеран медленно повернул перо так, чтобы красный восковой след лёг напротив света. Лицо у него осталось прежним. От этого стало хуже.

– Кто имел доступ к кабинету после церемонии? – спросила я.

– Я. Дворецкий. Дриан, если воспользовался старым ключом. Эстер Кор, если Дриан дал ему ключ.

– Аделина?

– Нет.

– Тогда список сужается.

– Или расширяется, – ровно ответил Маркеран. – Если ключ копировали.

Параграф тебя задери. Я оставила ругань при себе. Кабинету и без того досталось: подделка, живая Печать и невеста, которая проверяет улики зубами чужого воска.

Взяла гусиное перо и подписала соглашение: Эленора Лидская. Рука вывела имя ровно. Печать перебралась на нижний край листа, вопросительно щёлкнула. Я кивнула.

Алый оттиск лёг рядом с подписью: два перекрещенных пера и ключ. Скрижаль за стеклом тихо звякнула. Звук вышел тонкий, стеклянный, как от бокала, по которому задели ложкой в слишком тихой комнате.

Маркеран подписал вторым. Его подпись была короткой, почти резкой. Без завитушек. Человек и здесь отказался украшать то, что должно работать.

– С этой минуты, – произнёс он, – вы мой юридический консультант на семьдесят два часа. Архив, охранение и статус ассистента арбитра вступают в силу сейчас.

– И подозреваемый работодатель с тёмной мотивацией.

Он поднял взгляд.

– Вы так формулируете доверие?

– Нет. Я так формулирую рабочую гипотезу.

– А доверие?

Я посмотрела на красный след воска на стальном пере. На скрижаль за стеклом. На мантию у стены, которая носила клятву. На человека напротив, который не верил мне до конца, но уже дал архив, стражу и полномочия, достаточные, чтобы развернуть против него половину дома.

– Доверие, лорд, – сказала я, – это когда вы даёте мне доступ к уликам, хотя я прямо называю вас подозреваемым. Всё остальное – красивая преамбула.

Он коротко кивнул. И вдруг спросил:

– Вы только что прочитали договор за сорок секунд. Кто вы такая, леди Лидская?

Глава 5. Архив, чужие чернила, своя оптика

На вопрос «кто вы такая» у меня было несколько вариантов ответа.

Первый: «юрист семейного права из Москвы, умерла или почти умерла, проснулась в теле вашей невесты».

Второй: «женщина с большим опытом разводов, маленьким опытом магии и очень личным конфликтом с вашим пунктом 21.4».

Третий: «не сейчас». Он юридически слабее, зато оставлял больше шансов выйти из комнаты без новых обязательств.

– Ваш консультант на семьдесят два часа, – произнесла я. – Подписано, заверено, скрижаль звякнула. Предлагаю использовать оплаченный период продуктивно.

Маркеран смотрел на меня ещё секунду. Он не давил. И так было даже хуже. Давление можно отразить. Молчание приходится заполнять самой, а у меня внутри и так толпились формулировки, которые нельзя было выпускать без свидетелей, психиатра и, желательно, коньяка.

Печать на манжете тихо щёлкнула.

– Юристочка ответила по существу.

– Я заметил, – ровно отозвался Маркеран. – И не по вопросу.

– Вопрос был широко сформулирован. Это ошибка задающего.

Я мысленно поставила Печати маленькую галочку в графе «полезный представитель».

Маркеран не стал спорить. Только взял со стола лампу, открыл боковую дверь кабинета и коротко бросил:

– Архив.

Вот так в мою новую жизнь вошёл родовой архив Эйтов. Не с фанфарами – c запахом пыли.

Сухой, старый, бумажный запах ударил первым. Потом – воск свечей, холод камня и что-то металлическое, едва заметное, как привкус монеты на языке. Узкий коридор за кабинетом уходил вниз на один пролёт, потом раскрывался в длинную комнату с полками до потолка. На полках стояли тубусы, книги, связки пергамента и плоские деревянные футляры с серебряными табличками.

Свечи горели в нишах без огня. То есть свет был, пламени не было. Очень удобно. Очень подозрительно. В этом доме даже освещение выглядело так, будто могло дать показания.

– Брачные договоры – третий ряд, – пояснил Маркеран. – Передачи магии – пятый. Наследственные связки – за решёткой.

– Решётку тоже будем смотреть.

– Если скрижаль допустит.

– Я уже поняла. У вас здесь демократия каменных плит.

Он не улыбнулся, но лампу поднял чуть выше, чтобы я видела таблички.

И тут чужая рука дрогнула. Не сильно, без театральщины. Просто мои пальцы, которые я честно считала своими на ближайшие семьдесят два часа, сами потянулись к третьей полке, второму футляру слева. Коснулись корешка ровно под серебряной меткой. Не там, где удобно. Там, где нужно.

Я замерла, Маркеран тоже, даже Печать на манжете притихла.

– Вы уже были здесь? – спросил он.

– Я – нет.

Глупая фраза, но очень точная. Маркеран услышал точность. У этого человека, похоже, вместо слуха была канцелярская экспертиза.

– Леди Лидская?

– Тело помнит, – выдохнула я.

И вот это напугало сильнее, чем пункт про нивелирование. Пункт был врагом с адресом. Его можно было читать, оспаривать, разбирать на слова. А чужая память сидела прямо в пальцах. Подсказывала до того, как я успевала спросить. Делала меня не единственным пользователем собственного тела.

К пункту седьмому всех вас, включая нервную систему.

В прежней жизни я не любила, когда клиент говорил: «Я не подписывал, это рука сама». Обычно рука оказывалась вполне клиентская, просто совесть опаздывала к сделке.

Теперь моя собственная рука первой явилась на заседание и дала показания против меня. Очень смешно. Правда, смеяться не хотелось.

Я отдёрнула руку. Печать тут же прижалась к запястью.

– Не кусаю, – сообщила она шёпотом. – Это своё.

– Спасибо за уточнение. Очень поддерживает.

Маркеран молча достал футляр сам и положил на узкий архивный стол. Внутри лежали две вещи: плоская копия скрижали на тонком сером листе и свиток-дубликат брачного договора. Свиток спал. Глаз на третьей складке был закрыт, но ресницы – если это можно было назвать ресницами у документа – дрожали.

– Скрижаль рода, – Маркеран коснулся серого листа. – Запись до подмены. Эта копия снимается раз в год и не редактируется.

– То есть контрольный экземпляр.

– Да.

– Почему его не смотрели перед свадьбой?

– Потому что контрольные экземпляры смотрят при споре.

– А спор возникает после смерти носителя, – закончила я.

Молчание снова стало ответом.

Прекрасно. Контрольный экземпляр лежит в шкафу, текущий текст убивает носителя, а процедура потом гордо показывает: вот же, старая версия сохранилась. Очень утешительно для покойной стороны.

Я наклонилась к серому листу. Формулировка была сухая, старая, неприятная, но не подлая: «При добровольном согласии второй стороны на передачу родовой магии посредством смерти, подтверждённом перед скрижалью и двумя свидетелями…»

Я перечитала. Потом развернула свиток. Свиток открыл глаз и посмотрел так, будто я нарушила его послеобеденный режим без достаточных оснований.

– Потерпите, коллега, – пробормотала я. – У нас очная ставка текстов.

В свитке стояло другое: «Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя».

Никаких кровавых печатей на полстраницы и злодейских завитушек. Согласие убрали. На его место – нивелирование носителя и семидесятидвухчасовой срок. Чистая строка, чистые чернила, очень грязный смысл.

Я провела ногтем вдоль края строки, не касаясь чернил.

– Вот она.

– Подмена, – произнёс Маркеран.

– Не просто подмена. В старой версии смерть – ужасное условие, но с согласием. В новой человек становится носителем, спорной стороной и расходным материалом в одном абзаце.

Печать зло клацнула.

– Расходный материал кусать нельзя. Он уже бедненький.

– Нельзя, – согласилась я. – Кусать надо того, кто так пишет.

Маркеран стоял рядом, слишком неподвижный. Я посмотрела на него боковым зрением. На пальцы, сжатые на краю стола. На ровную линию плеч. На то, как он чуть отвернул лицо от светового пятна, будто текст ударил сильнее, чем он хотел показать.

– Вы знали, что оригинальная формулировка такая? – спросила я.

– Да.

– И поэтому сразу поняли, что «нивелирование» не ваше слово.

– Да.

– Тогда вопрос: кто ещё знал старую формулировку достаточно хорошо, чтобы заменить ровно то, что надо?

– Дриан. Нотариус рода. Эстер мог знать через него. Аделина – нет, если ей не показали.

Список снова стал коротким. Списки в расследованиях любят притворяться короткими. Потом из них вылезают тёти, партнёры, дворецкие, старые ключи и семейные тайны с плохой привычкой переживать людей.

Я аккуратно закрыла контрольный лист. Пальцы опять сами прижали правый нижний угол, чтобы футляр закрылся без щелчка. Маркеран конечно же заметил.

– Эленора часто бывала здесь, – сказал он.

– Видимо.

– Вы не помните.

– Я помню, где стоит документ. Я не помню, почему рука туда пошла.

Фраза получилась слишком честной.

Печать шевельнулась под рукавом. Тёплый воск лёг ровно на пульс, как маленькая деловая ладонь.

Если это тело помнило архив, оно могло помнить и людей. Могло дёрнуться к Аделине, отступить от Дриана, замереть перед Маркераном. И каждый такой жест будут видеть раньше, чем я успею придумать юридически приличное объяснение.

Чужая память – плохой свидетель. Она не врала. Просто делала ход первой, а мне оставляла объяснения для людей, которые всё замечали.

Маркеран не стал добивать вопросом. Вместо этого взял со стола стальное перо, которое принёс из кабинета в отдельном кожаном футляре, и положил рядом с двумя текстами.

Красный след воска на металле смотрелся почти весело.

– Это перо лежит в моём столе уже пять лет, – произнёс Маркеран, не глядя на меня. – Сегодня я впервые подумал, что лучше бы его не было.

Глава 6. Слуга, попытка кражи, зубы воска

Из архива мы вышли с двумя доказанными строками, одним стальным пером и ощущением, что род Эйт строили люди, которые любили документы больше окон.

Окна там были. Где-то. Теоретически. На практике коридор обратно в кабинет Маркерана тянулся узкой каменной кишкой, освещённой безогневыми свечами и моим всё более крепким желанием найти автора пункта двадцать один-четыре и спросить, как у него с совестью, зрением и базовым уважением к живым носителям.

Печать сидела на манжете тише обычного и это настораживало. Когда говорящий воск молчит, в мире либо всё хорошо, либо он выбирает, кого кусать первым.

– Вы не ответили, – произнёс Маркеран, не оглядываясь.

– На какой из вопросов? У нас сегодня ассортимент.

– Кто вы такая.

Конечно. Я могла бы сказать: «женщина, которой сейчас нельзя доверять собственным пальцам». Или: «ваша невеста с чужым лицом». Или совсем честно: «человек, который знает, что такое нотариальная копия, но не знает, почему тело Эленоры умеет закрывать футляры без щелчка». Вслух вышло лучше.

– Та, кто только что доказал подмену двух строк. Остальное пока не имеет доказательственного значения.

– Имеет, если это влияет на договор.

– На договор сейчас влияет слуга у вашей двери.

Мы остановились. У двери кабинета, там, где час назад никого не было, стоял мужчина в ливрее. Высокий, худой, с аккуратной папкой под мышкой и лицом человека, которому приказали выглядеть незаметно, но забыли объяснить, что незаметность не сочетается с ожиданием у чужого закрытого кабинета.

Ливрея была тёмно-зелёная, с белой тесьмой на рукавах. Не цвета Эйтов.

Моё тело отреагировало: плечи чуть напряглись, пальцы сжались на свитке, дыхание стало мельче. Оно узнало – Лидские.

Параграф тебя задери, Эленора, могли бы мы как-нибудь договориться о порядке представления доказательств?

Память тела не сказала словом «опасность». Она сделала хуже: выдала мелкую бытовую реакцию. Чуть ниже подбородок. Чуть тише дыхание. Пальцы ближе к свитку, как будто эту тёмно-зелёную тесьму уже видели у двери, за которой лучше не спорить.

Свидетель из тела Эленоры был отвратительный: показывал жестами, молчал по существу и находился слишком близко к моим нервам.

Слуга поклонился.

– Леди Лидская. Лорд Эйт. Госпожа Аделина велела передать, что свиток необходимо немедленно доставить независимому нотариусу для ревизии.

Свиток в моих руках открыл очень недовольный глаз.

– Независимому нотариусу, – повторила я.

– Да, леди. Во избежание дальнейших недоразумений между семьями.

Нотариально заверенная наглость иногда приходит не в мантии, а в чужой ливрее.

Маркеран повернулся к слуге всем корпусом. Он не шагнул ближе. Просто изменил угол, и коридор внезапно стал меньше.

– Назовите нотариуса.

Слуга сглотнул.

– Мне не сообщили, лорд.

– Кто выдал распоряжение письменно?

– Госпожа Аделина велела устно.

– На каком основании?

– Как ближайшая родственница леди Лидской.

– Ближайшая родственница не имеет доступа к документам рода Эйт.

– Но свиток касается леди Лидской.

– Свиток касается попытки её убить, – заметила я. – А это, знаете ли, меняет порядок выдачи на руки. Даже в очень семейных семьях.

Печать на манжете тихо зашуршала зубцами. Слуга наконец посмотрел на неё. И сделал ошибку. Он решил, что маленькое – значит декоративное.

– Леди, – он протянул руку, – прошу передать свиток. Мне приказано доставить его без задержки.

– Не трогайте, – сказал Маркеран.

Поздно. Слуга схватился за край свитка. Печать сорвалась с моей манжеты алой монетой, ударилась о его палец и клацнула. Не громко, но очень убедительно.

Мужчина вскрикнул и отдёрнул руку. На указательном пальце проступил красный след воска – ровный полукруг зубцов. Крови почти не было, зато вид у слуги стал такой, будто его только что оштрафовал канцелярский предмет.

– Она меня укусила!

– Она предупредила, – поправила я. – Укусила бы сильнее – вы бы сейчас подавали заявление на возмещение пальца в трёх экземплярах.

Печать отскочила обратно на мою манжету и гордо развернулась к пострадавшему гербом.

– Не ваше.

Тоненький голос прозвучал в коридоре так уверенно, что безогневые свечи, кажется, стали светить официальнее. Слуга прижал палец к груди.

– Это нападение на представителя рода Лидских!

Вот оно. Не «человека госпожи Аделины». Не «посыльного». Рода Лидских. Я посмотрела на белую тесьму у него на рукаве. Потом на Маркерана.

Он уже смотрел на тесьму. Мы обменялись взглядами. Без романтики, без музыки, без внезапного понимания сердец. Просто два человека увидели одну и ту же строку в живом документе: Аделина больше не плачущая тётушка на скамье. Аделина двигает людей по дому, проверяет доступ к свитку и пытается вынести улику до того, как мы успеем закрыть шкаф.

Семейная любовь, как выяснилось, тоже имела исполнительную службу.

– Ваше имя, – потребовал Маркеран.

– Теренс, лорд.

– Дом?

– Лидских, лорд.

– Служба?

– При госпоже Аделине.

– Вы свободны, Теренс. Передайте госпоже Аделине: свиток остаётся у леди Лидской под защитой рода Эйт. Любая следующая попытка изъять его без моего распоряжения будет рассмотрена как вмешательство в расследование подмены брачного договора.

Слуга побледнел.

– Лорд, госпожа сказала…

– Вы уже передали её позицию.

Маркеран говорил ровно. В его голосе не было угрозы, и именно поэтому угроза чувствовалась лучше: она не нуждалась в украшениях. Слуга поклонился ещё раз, неловко, почти согнувшись вокруг укушенного пальца, и отступил по коридору. Печать проводила его взглядом.

– Бежит не туда.

– А куда ему надо? – спросила я.

– К лекарю. Потом к разуму.

– Второй адрес в этом доме вообще существует?

Печать подумала.

– По слухам.

Маркеран повернулся к дверям кабинета.

– Фарн.

Из тени у стены немедленно выступил мужчина в серой форме. Я вздрогнула. Не потому что испугалась – хотя немного да, – а потому что он всё это время стоял так тихо, будто был частью коридора и получал жалованье камнем.

– Лорд.

– Два стражника к покоям леди Лидской. Смена каждые шесть часов. Доступ – только по моему письменному распоряжению или по распоряжению леди Лидской, подтверждённому Печатью.

Печать на моей манжете важно выпятилась.

– Подтвержу.

– Все проходы к архиву закрыть. Слуги домов Лидских, Мэррусов и Кора – без сопровождения в фамильное крыло не входят.

Фарн коротко поклонился.

– Будет исполнено.

Я посмотрела на Маркерана.

– Вы только что ограничили доступ моей семьи к моим же покоям.

– Да.

– На основании укуса.

– На основании попытки изъять ключевую улику под устное распоряжение заинтересованного лица.

– Звучит лучше.

– Поэтому я арбитр.

Это была почти шутка. Я бы даже улыбнулась, если бы внутри не шевелилось холодное: Аделина уже знает достаточно. Не всё, но достаточно, чтобы действовать. Значит, кто-то донёс. Значит, у неё есть люди возле кабинета, возле часовни, возле моих покоев. Значит, до конца этих семидесяти двух часов я не просто читаю договор.

Я ношу улику. И эта улика моргает. Свиток в моих руках действительно моргнул. Очень обиженно.

– Не принимайте на свой счёт, – пробормотала я. – У вас прекрасные доказательственные качества.

Почти эталонные, между прочим. Печать деловито щёлкнула.

– Если этот гражданин ещё раз сюда сунется, я укушу не за палец. И, лорд Эйт, для протокола – я не пёс, я процессуальный инструмент.

Свиток в моих руках открыл глаз. И посмотрел не на слугу. На тёмный проход к архиву.