Текст книги "Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ)"

Автор книги: Тая Подлунная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20. Ночь, подделка ордера, контратака

Меня разбудили не криком.

Крик хотя бы честен. Крик сообщает: «Вставайте, сейчас будет плохо». А вежливый стук в предрассветной темноте сообщает: «Вставайте, сейчас будет плохо, но мы уже оформили это на бланке».

Я открыла глаза.

Комната была тёмной, холодной и чужой ровно настолько, чтобы мозг первые три секунды пытался найти московскую квартиру, телефон на тумбочке и нормальную причину не вставать.

Не нашёл.

Зато нашёл корсет на стуле, живую печать на манжете и память о Маркеране у двери: «Дриан подделает что-нибудь к утру».

Параграф тебя задери, лорд Эйт. Уточнение оказалось пророческим.

– Госпожа Лидская, – донёсся из-за двери голос стражника. – Прошу не выходить. У нас предъявлен ордер.

Я села. Печать на манжете, лежавшей рядом на столике, резко щёлкнула зубцами.

– Кусать? – тоненько спросила она.

– Пока читать.

– Скучно.

– Зато законно.

Я накинула халат поверх ночной рубашки, сунула руки в рукава и успела пожалеть о трёх вещах: что не спала в платье, что не спала в сапогах и что вообще спала. Настоящий юрист, видимо, должен храниться вертикально, с пером в руке и печатью наготове.

Но природа слабее канцелярии. Я подошла к двери.

– Кто предъявил?

– Стража лорда Мэрруса. Ордер на принудительное медицинское освидетельствование.

Сон вылетел из головы так быстро, будто его тоже вывезли по ордеру. Печать нагрелась на запястье.

– Не открывайте полностью, – велела я. – Только щель. Документ – мне. Людей – за порогом.

Пауза.

За дверью кто-то тихо кашлянул. Судя по звуку, не наш стражник. Чужой. Тот самый представитель «мы просто исполняем».

О, как я любила эту категорию.

«Мы просто исполняем» – это любимый родственник любой подлости. Не родной, конечно. Но на семейных праздниках сидит рядом.

Дверь приоткрылась на ладонь. В щель просунули сложенный лист с восковой печатью. Я взяла его двумя пальцами. Печать на манжете вытянулась к документу всем своим круглым телом.

– Не кусать, – предупредила я.

– Он сам пахнет.

– Знаю. Но сначала протокол.

Чужой стражник за дверью произнёс:

– Госпожа обязана проследовать немедленно. Ордер заверен.

– Госпожа сейчас читает, – отрезала я.

– В ордере указано: «без промедления».

– В моей голове указано: «сначала посмотреть, кто решил вывезти меня в халате».

Наш стражник у двери, кажется, перестал дышать. Я развернула лист.

Почерк был красивый. Слишком красивый для документа, который собирался испортить мне утро. Ровные строки, аккуратная формула, оттиск арбитра внизу. Если смотреть издали – законность. Если близко – очень дорогая попытка накинуть на меня мешок.

Ордер пришёл ровно тогда, когда должен был прийти документ, рассчитанный не на закон, а на недосып. Я прочитала первую строку, вторую, дату. Потом формулу полномочий.

Вот она – маленькая, аккуратная, почти невинная.

Юридическая гадость редко кричит с первой строки. Обычно она прячется в придаточном, где клиент уже устал читать.

– Кто принял документ? – спросила я.

Наш стражник ответил сразу:

– Мне передали десять минут назад.

– Время подачи?

– Четвёртая свеча до рассвета.

Я посмотрела на дату и отметку.

– В ордере стоит третья.

Чужой стражник вмешался:

– Ошибка писаря не отменяет распоряжение.

– Ошибка писаря не отменяет распоряжение, если писарь ошибся после распоряжения. А если распоряжение составлено на час раньше фактического обращения, оно либо заранее подготовлено, либо доставлено из будущего. Курьером с богатой фантазией.

Печать радостно щёлкнула.

– Будущее кусать можно?

– Только настоящее.

Я перечитала формулу ещё раз.

«Ввиду сомнений в целостности носителя сознания леди Эленоры Лидской, предписывается немедленное медицинское освидетельствование до решения арбитра».

До решения арбитра. Не «по решению». Не «на основании». До. Миленько. Очень миленько.

Если арбитр ещё не решил, но действие уже предписано, то кто именно предписал? Святой коридор? Предрассветная сырость? Дрианова совесть, временно исполняющая обязанности суда?

– Лорд Эйт сейчас спустится, – произнесла я в щель двери. – Подождите в холле.

– У нас приказ не ждать.

– А у меня – документ, который не умеет быть приказом. У нас у всех тяжёлая ночь.

Чужой стражник шагнул ближе. В щели мелькнул серый рукав.

Печать поднялась на манжете дыбом, насколько это доступно круглому предмету.

– Последний раз предупреждаю, – очень вежливо продолжила я. – Если вы войдёте в мои покои без действующего ордера, я буду считать это не исполнением распоряжения, а самостоятельным процессуальным творчеством. А творчество у вас, судя по документу, слабое.

За дверью стало тихо. Потом наш стражник сказал:

– В холл.

Коротко, без крика. Хороший человек или хорошо обученный.

В эту ночь я была готова признавать оба варианта смягчающими обстоятельствами.

Шаги отступили. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и наконец посмотрела вниз. Босиком – ну разумеется.

Холодный камень пола был такой честный, что хотелось выдать ему благодарность за отсутствие подтекста. Печать тихо сопела воском у запястья.

– Теперь кусать?

– Теперь ждать Маркерана.

– Скучно.

– У нас разные представления о развлечениях.

– У тебя развлечения – читать плохие бумажки ночью.

– Это не развлечения. Это профессия.

– Сочувствую профессии.

Я тоже.

Маркеран пришёл через семь минут.

Я поняла это по тому, как коридор перестал суетиться. До этого за дверью шептались, переставляли ноги, кто-то пытался звучать значительнее своего жалованья. Потом всё выровнялось.

Власть иногда слышна не громкостью.

Власть – это когда люди внезапно вспоминают, что умеют стоять прямо.

– Госпожа Лидская, – раздался голос Маркерана. – Откройте.

Я открыла.

Он стоял в тёмной рубахе, без мантии, но с таким лицом, что мантия, подозреваю, сама где-то в шкафу встала по стойке смирно. Волосы были небрежно откинуты назад. В руке – личная печать арбитра. Не на документе. Просто в ладони.

Плохой знак для документа.

Хороший – для меня.

– Ордер, – попросил он.

Я протянула лист. Маркеран прочитал его за минуту.

Нет, не так. Он не читал. Он разбирал.

Как мастер разбирает замок, который кто-то плохо подделал и ещё гордится.

Палец остановился на формуле.

– «До решения арбитра», – произнёс он.

– Именно.

– Моя печать стоит на документе, который предписывает действие до моего решения.

– У печати раздвоение полномочий.

Он поднял взгляд.

– Нет. У Дриана плохой писарь и хорошая наглость.

Печать на моей манжете восторженно пискнула:

– Кусать наглость!

– Позже, – одновременно произнесли мы с Маркераном.

Это было почти партнёрство.

Очень сомнительная форма близости, но выбирать не приходилось.

Маркеран вышел в коридор. Я шагнула за ним, потом вспомнила, что стою босиком и в халате, и всё равно шагнула. Вопрос достоинства проиграл вопросу доказательств с разгромным счётом.

В холле стояли двое чужих стражников. Оба выглядели как люди, которых наняли носить железо, а не участвовать в тонкой юридической порче.

Маркеран показал им лист.

– Кто передал.

– Старший писарь лорда Мэрруса, – ответил один. – Нам сказали: ордер арбитра, исполнить немедленно.

– Вы видели, как я ставил печать?

– Нет, господин арбитр.

– Вы сверяли время подачи?

– Нет.

– Вы читали формулу?

Стражник сглотнул.

– Нет, господин арбитр.

– Значит, вы не исполняли ордер. Вы несли бумагу, которую не проверили.

Это прозвучало без злости.

Именно поэтому один из стражников побледнел.

Маркеран повернул лист так, чтобы они видели строку.

– Документ недействителен по трём основаниям. Первое: дата подачи стоит на час раньше фактической. Второе: формула полномочий предписывает действие до решения арбитра. Третье: оттиск моей печати скопирован с распоряжения о размещении свидетеля и перенесён без живого подтверждения.

Печать на моей манжете издала звук, который можно было бы записать как «фу».

– Подделка, – уточнила она. – Невкусная.

Чужие стражники уставились на говорящий воск.

Я их понимала. К говорящему воску нельзя привыкнуть. Можно только включить его в процесс и надеяться, что он не съест доказательство до приобщения.

– Лорд Эйт, – осторожно начал один. – Нам приказали…

– Вам приказали совершить незаконное изъятие лица под моей защитой.

Он очень аккуратно сложил ордер вдвое, сохранив как улику.

Вот за это я уважала людей. Не за рост, титул и драматичные появления в предрассветном холле. За то, что в момент ярости они не уничтожают доказательство.

Маркеран приложил свою личную печать рядом с поддельным оттиском. Живой след вспыхнул тонким серебром, а поддельный остался тусклым, плоским, мёртвым. Даже я увидела разницу.

– Принять к делу, – велел он нашему стражнику. – Оригинал запечатать. Копию снять. Посыльного писаря задержать, если ещё в доме. Без шума.

– Есть.

– Меня тоже запечатать? – деловито пискнула Печать. – Я уже.

Чужие стражники стояли слишком прямо. Люди вообще становятся очень ровными, когда понимают, что их только что использовали как нож для чужого преступления.

Маркеран посмотрел на них.

– Передайте лорду Мэррусу: следующая подделка – до королевского совета. Я сам её туда понесу.

Они поклонились и ушли.

Я осталась босиком на холодном камне.

Глава 21. Утро, новое деление времени, Аврелия в покоях

Утро началось с того, что я нашла свои туфли.

Мелочь, конечно. Но после ночной попытки вывезти меня по поддельному ордеру босиком даже обувь внезапно начинала выглядеть как институт правового государства. Скромный такой институт. На небольшом каблуке.

Я стояла посреди гостевых покоев, воевала с крючками на спине и честно выбирала, что болит сильнее: голове, ногам или профессиональной гордости.

Профессиональная гордость проигрывала, а свиток за ночь переехал. После поддельного ордера Маркеран не оставил живой оригинал под колпаком в кабинете – распорядился убрать его в защищённый футляр в архиве, под опись и стражу. Стеклянный «аквариум» для договора, который пытаются сжечь, – витрина, а не защита.

Печать-юристочка сидела на краю стола рядом с запечатанным ночным ордером и смотрела на него так, как кот смотрит на закрытую банку с рыбой. Если бы у воска были усы, они бы сейчас выражали юридическое презрение.

– Не трогай, – предупредила я.

– Я не трогаю.

– Смотришь, будто выбираешь место для оттиска.

– Это допустимый осмотр.

– Это домогательство к доказательству.

Печать фыркнула тоненьким восковым звуком и отползла на манжету.

Ночной ордер лежал спокойно. Подделка вообще часто спокойнее всех в комнате. Ей не стыдно, она же бумага.

Я взяла чистые листы, перо, маленькую дощечку для письма и вышла.

В коридоре пахло холодным камнем, свечным дымом и бессонной стражей. Два человека у моей двери поклонились. Тот что был здесь в ночной страже старался не смотреть на мои туфли. Хорошая память у человека.

– Госпожа Аврелия в восточном крыле? – уточнила я.

– Да, госпожа. Под охраной. Никого не принимала.

– Плакала?

Стражник замялся.

Вот за это я не любила вопросы без процессуальной необходимости. Они вытаскивают из людей не факт, а человечность, а с человечностью в деле всегда непорядок.

– Сначала да, – ответил он. – Потом сидела у окна.

– Ела?

– Хлеб не тронула.

Похоже, хлеб у нас окончательно переквалифицировался из еды в улику.

– Чай?

– Пила.

– Прекрасно, свидетель жив, чай принят. Значит, мир ещё не до конца проиграл канцелярии.

Стражник не понял, надо ли улыбаться и правильно сделал, что не рискнул. В прежнем мире подделка документа была не самым редким преступлением. Но там не приходилось уточнять, не кусал ли его артефакт до приобщения.

У двери гостевых покоев Аврелии стояли двое стражников. Не ограничение – защита. Разница тонкая, как хорошая формулировка: для постороннего почти не видна, для человека внутри – всё.

Я остановилась перед дверью, внутри что-то сжалось. Сестра, свидетель. Потенциальная соучастница. Девятнадцатилетняя девочка, которая вчера вцепилась в хлеб, как в щит.

Юридическая классификация на такое морщится: один человек, а граф сразу три – сестра, свидетель, беда.

– Докладывали лорду Эйту? – спросила я у стражника.

– Да. Лорд приказал: допускать вас, капитана Ренса и лекаря при необходимости.

Я постучала, изнутри не ответили. Стражник потянулся к ручке, но я подняла ладонь.

– Аврелия, это я.

Пауза стала длинной. Потом тихий голос:

– Входите.

Комната была светлее моей. Узкое окно выходило во внутренний сад, где утро старательно делало вид, что ночь никого не пыталась украсть. На столе стоял поднос: чашка, кувшин, нетронутый хлеб, миска с чем-то овсяным и невиновным.

Аврелия сидела у окна. Не нервная, но выжатая. Вчера она была натянута до звона. Сегодня звона не осталось. Только тишина и руки на коленях. Волосы всё ещё в тугой косе. Платье простое, тёмное. Руки на коленях. Пальцы не мяли ткань, просто лежали.

– Вы спали? – спросила я.

Аврелия посмотрела на чашку.

– Нет.

– Ели?

– Нет.

– Чай пили.

– Да.

Очень коротко. Человек, который ещё способен на «да» и «нет», не обязательно уже вернулся к разговору. Иногда он просто бережёт остатки себя.

Я закрыла дверь.

Печать на манжете деловито сдвинулась к запястью, но молчала. Молодец. Говорящий воск хорош для поддельного ордера. Для девочки, которая всю ночь сидела у окна, он мог оказаться лишним участником семейного ада. – Аврелия, – начала я, – я пришла не за тем, чтобы заставить вас говорить.

Она подняла глаза. Серые. Похожие на глаза Эленоры в зеркале, но без той упрямой рабочей складки, которую я уже научилась натягивать на чужое лицо как мантию.

– А за чем?

Хороший вопрос. Из тех, на которые хочется вызвать другого специалиста и уйти за чаем.

Можно сказать «как сестра». Это было бы красиво, тепло и почти не ложь. Можно «как следователь». Это было бы честно, холодно и неполно.

– За тем, чтобы понять, как сделать ваши слова безопасными, – произнесла я наконец.

Аврелия долго смотрела на меня.

– Слова бывают безопасными?

– Редко. Но иногда их можно оформить так, чтобы за них было труднее наказать говорящего.

– Это и есть закон?

– В хорошие дни – да.

В плохие дни закон был ночным ордером с мёртвым оттиском. Эту часть я не озвучила и села за стол напротив неё.

Снова напротив. Между нами легли чистые листы, перо, дощечка и маленький песочник для сушки чернил. Предметы выстроились cлишком аккуратно.

Печать сползла с манжеты на край стола и тихо клацнула. Аврелия вздрогнула.

– Она не тронет вас, – сказала я.

– Я знаю.

Не похоже. Печать замерла, как маленький алый нотариус, которого попросили не дышать. Юридический артефакт с самоконтролем – редкость, достойная отдельного параграфа.

Я разложила листы.

Первый – пустой протокол.

Второй – перечень вопросов.

Третий – чистый, на случай если всё пойдёт не туда. В моей практике третий лист часто оказывался самым честным участником встречи.

Аврелия смотрела не на меня, а на бумагу.

– Это допрос?

– Нет.

Пауза.

– Пока нет, – Поправилась я.

Она едва заметно выдохнула. Отлично, Эленора, – утешение уровня «сегодня вас не режут, только размечают пунктиром».

– Если вы захотите дать показания, – продолжила я, – мы оформим их протоколом. Если не захотите, я уйду.

– А лорд Эйт?

– Он знает, что я здесь. Он не приказал вам говорить.

Аврелия посмотрела на дверь.

– Тётя всегда говорила: мужчина может не приказать вслух, но слушаться надо.

Сердце ударило неприятно резко.

– Здесь не так, – ответила я.

– Вы уверены?

Я хотела сказать «да». Юристы вообще любят слово «уверен», хотя чаще имеют в виду: «по документам должно сработать».

– Я проверила, – сказала я вместо этого.

Аврелия кивнула.

Печать снова тихо клацнула по краю стола.

Я взяла первый лист и придвинула его ближе.

Край стоял чуть косо. Совсем чуть-чуть. Миллиметр, может два. Я поправила лист, чтобы он лежал ровно. Так было правильно. Аврелия проследила за моими пальцами.

– Вы правда моя сестра?

Рука остановилась на бумаге не дрогнув. Очень профессионально.

Проклятая профессиональность.

– Я в её теле, – произнесла я тихо.

Аврелия побледнела ещё сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.

– Значит, она умерла?

Печать на краю стола молчала.

Передо мной сидела сестра Эленоры, мой свидетель и девочка, которая имела право спросить, кому отдаёт свою правду. Печать прижалась к запястью теплее.

– Я не знаю, – ответила я. – Я знаю только, что очнулась в её теле перед алтарём. И что сейчас всё, что угрожает Эленоре Лидской, угрожает мне. А всё, что было сделано с вами, касается меня тоже. Даже если я не умею правильно называть это семейным словом.

Аврелия впервые посмотрела прямо мне в лицо.

– Тогда сначала вопросы, – сказала она. – Ответите вы – отвечу и я. Иначе я не пойму с кем говорю.

Глава 22. Признание Аврелии, миллиметр, протокол

– Спрашивайте, – сказала я.

И сразу пожалела. Потому что вопрос свидетеля до начала протокола – это всегда минное поле, только без карты и с семейной историей вместо таблички «опасно».

Аврелия смотрела на мои руки, лежащие рядом с листами.

– Вы помните маму?

Вот так. Не «кто вы». Не «что с Эленорой». Не «можно ли мне вернуться к тёте».

Маму.

Закон к такому не готов. Закон вообще плохо переносит существительные, которые нельзя внести в графу.

– Нет, – ответила я.

Она медленно кивнула.

– Отца?

– Нет.

– Дом в Лидске?

– Нет.

– Как я сломала руку в двенадцать?

– Нет.

Каждый ответ ложился между нами маленьким сухим камнем. Никакой драмы, никаких слёз. Просто строилась стена из честных «нет».

Печать на краю стола молчала. Только зубцы едва касались дерева.

Клац. Клац. Клац.

– Вы её не помните, – произнесла Аврелия.

– Не помню.

– Но вы в её теле.

– Да.

– И вас хотят убить вместо неё.

– Формально – хотят нивелировать носителя спорной стороны.

Аврелия подняла глаза.

Я выдохнула: Да. Хотят убить.

Иногда юридическая точность – это не щит, а плохая привычка прятаться за словарь.

– Вы ненавидите меня? – спросила она.

Я могла ответить правильно.

«Нет». Красиво, мягко, с видом женщины, которая выше бытовой мстительности и готова к сестринскому просветлению.

Иск вам в карман. Я была недоспавшей, злой, живой и слишком хорошо понимала, что эта девятнадцатилетняя девочка молчала, пока меня в этом теле пытались отправить в пункт 21.4.

– Я пока не знаю, что именно чувствую, – сказала я.

Аврелия опустила взгляд.

– Это честно.

– Не всегда полезно.

– Тётя говорила, честность полезна только тем, у кого есть власть.

Я взяла перо. Слишком спокойно.

Вот оно. Место, где разговор мог уйти в человека. В тётю, в годы, в то, как девочку учили жить без собственной воли. Место, где надо было спросить: «А вы сами как думаете?»

Я записала: «Свидетель Аврелия Лидская подтверждает добровольную готовность дать показания».

Профессионал включился мягко, без щелчка.

– Аврелия, я задам вопросы. Вы отвечаете только то, что знаете лично. Не догадки. Не слова тёти как факт, если вы сами не видели. Если не помните – говорите «не помню».

– Хорошо.

– Когда тётя впервые сказала вам, что брак Эленоры с лордом Эйтом может быть «исправлен»?

– За неделю до свадьбы.

Перо пошло по бумаге.

– Дословно?

– «Старшая опять забирает то, что могло бы защитить нас обеих. Но есть люди, которые умеют исправлять несправедливые договоры».

– Люди – кто?

– Лорд Дриан. Потом ещё один. Тётя сказала – учитель.

Печать клацнула громче.

Я не подняла глаз.

– Вы видели этого человека?

– Один раз. В кабинете тёти. Он стоял у окна.

– Имя?

– Нет.

– Возраст?

– Старше лорда Дриана. Или просто усталый.

Я записала формулировку дословно. Возраст из этого не вытащишь. Страх – да. Аврелия запомнила не годы, а то, как человек стоял у окна.

– Руки?

Аврелия сглотнула.

– Пятно. Здесь.

Она коснулась основания большого пальца на правой руке.

– Он говорил с вами?

– Нет, только c тётей. Потом лорд Дриан сказал мне в коридоре, что я должна молчать, если хочу, чтобы всё кончилось правильно.

– Что значит «правильно»?

– Эленора не будет мучиться. Тётя получит деньги. Меня выдадут замуж.

– За кого?

– Не сказали.

– Дриан упоминал дочь?

Аврелия моргнула.

– Один раз. Он сказал тете: «У меня тоже есть дочь. Поэтому я знаю, когда девочку надо выводить из-под чужой власти». Я не поняла.

Юрист во мне положил фразу про дочь отдельно. Не всё в деле надо сразу трогать руками, особенно когда они уже в чернилах.

– Вы знали о пункте двадцать один-четыре?

– Нет.

– Знали, что Эленора может умереть?

Аврелия долго молчала. Перо зависло над строкой. Печать перестала клацать.

– Тётя сказала, что старшая сторона будет устранена из договора, – произнесла Аврелия. – Не человек. Сторона.

Я записала: Свидетель слышала формулировку “старшая сторона будет устранена из договора”.

Рука не дрогнула. Проклятая рука.

– Что вы поняли из этих слов?

– Что Эленоры не будет.

– Вы сообщили кому-нибудь?

– Нет.

– Почему?

– Тётя сказала, что если я скажу, Эленора всё равно меня не выберет.

Чётко и без оправдания.

Аврелия почти не защищалась, и протокол от этого становился чище. Хорошо для дела. Мерзко для человека за столом.

Второй лист съехал к краю стола. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Я поправила его, чтобы строка подписи стояла ровно.

Аврелия следила за этим движением.

– Вы подтверждаете, что молчали о подготовке подмены брачного договора, потому что тётя Аделина Лидская убедила вас, что это защитит ваши интересы?

– Да.

– Вы подтверждаете, что лорд Дриан Эйт-Мэррус знал о вашем молчании и использовал его?

– Да.

– Вы подтверждаете, что неизвестный мужчина, названный тётей «учителем», присутствовал при обсуждении?

– Да.

– Вы готовы подписать это признание?

– Да.

Печать тихо съехала ближе к листу. Я развернула протокол к Аврелии.

– Прочитайте.

Она читала медленно. Потом взяла перо.

Пальцы были белыми.

Подпись вышла ровная.

Слишком ровная для девятнадцатилетней девочки, которая только что внесла себя в дело против тёти, Дриана и собственного молчания.

Печать щёлкнула и поставила маленький оттиск у края листа. Свидетельство принято. Доказательство закреплено. Работа сделана.

Я посыпала чернила песком, стряхнула лишнее, сложила листы в правильном порядке.

Первый протокол. Второй уточнения. Третий пустой не понадобился. Какая экономия.

Аврелия сидела всё так же, глядя в стол.

– Я хотела не смерти Эленоры, – произнесла она.

Я завязала ленту на папке.

– Я хотела, чтобы хоть один раз выбор сделали в её пользу. Тётя сказала – это и есть выбор в её пользу.

Папка легла под мою ладонь ровно.

– Вы можете объяснить мне, что я сделала?

Я открыла рот и не нашла правильную формулировку. Печать на краю стола не издала ни звука.

– Протокол будет передан лорду Эйту, – всё что смогла произнесла я. – Вас не вернут к тёте до решения арбитра.