Текст книги "Дежавю"
Автор книги: Татьяна Шмидко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
г. Кутна Гора, Чешское королевство, 1345 г.
Вот уже второй месяц, как я покинул свою Адель. Я не написал ей ни одного письма, хотя ежедневно был готов посылать ей тысячи слов о своей любви. Хранить молчание приходилось по многим причинам. Во-первых, из соображения безопасности – любая ниточка от меня к ней может оказаться фатальной. Если несколько ящиков с вином привели ко мне троих оборотней, что может сделать переписка? Во-вторых, из-за нежелания рассказывать ей, чем я конкретно занят.
Меня радовал тот факт, что она меня не видела и не знала точно, чем я занимаюсь. В первые два месяца моя одежда часто оказывалась изорванной и вся в крови. Она была залита чужой кровью, а мои руки лишали кого-то жизни. В моей голове все еще звучало предсмертное обещание старого оборотня убить предательницу. А еще я спешил. Ведь если та троица, что напала на нас возле моего дома, не вернется, то посылавшие их могут послать еще один отряд. Мысль о необходимости защиты Адель и моих братьев снова превратили меня в смертоносное оружие.
Я начал свои поиски с севера Италии, как и собирался. Однако там я нашел только следы больших костров и руины домов моих братьев и сестер. Не осталось никого их тех, кому я надеялся помочь выжить. Не было также случайно спасшихся вампиров. Все были истреблены. Я искал Аронимуса, но не мог найти ни следа. Все мои старые соратники стали дымом. Были уничтожены целые кланы вампиров! Мне было не по себе от мысли, насколько легко это оказалось сделать. А всего лишь я на пару лет отошел от дел!
Поэтому я отправился на поиски на запад Французского Королевства, где тоже никого не обнаружил. Тогда мне стало по-настоящему страшно. Никого, кто много лет был мне знаком, никого из моих друзей.
Я понял, что больше не могу терять ни дня, и мне нужно как можно быстрее найти оставшихся в живых вампиров, которые, кстати, разбежались кто куда. Искать вслепую было просто роскошью – мне нужно было точно знать, где и кого можно найти. В этом мне могла помочь только одна персона, найти которую было не так сложно – нужно было послушать последние дворцовые сплетни.
* * *
Прислонившись к стене, украшенной гобеленом, я наблюдал, как Консуэллаетта Лангорини, любимая певица чешского короля, накладывала грим. Она старательно рисовала на своих смуглых щеках и изящной шее признаки сухой проказы. О ее состоянии было известно королю, но ее чарующее сопрано, словно заклинание, пленило монарха. Хотя Вацлав IV знал, что сухая проказа не заразна, все равно избегал прикосновений к певице, что делало ее недосягаемой мечтой, иначе она бы давно оказалась в его гареме. А так, распаленный ее недосягаемостью, владелец крупнейших серебряных рудников готов был выполнить любое ее желание. Чаще всего это были средства на лечение, которые монарх с радостью выделял, щедро задаривая красавицу серебром, золотом и драгоценными камнями.
Консуэллаетта должна была петь сегодня вечером для короля модную песню «Douce dame jolie». Эта композиция с рваным ритмом соответствовала духу эпохи, хотя вообще не подходила самой Консуэллаетте. Она была словно огонь, страстная и беспощадная, любящая жизнь. Я помню как она однажды задорно плясала возле костра, распевая очень фривольную шотландскую песенку. Я просто обожал их слушать в ее исполнении.
– Когда же ты и для меня споешь? – спросил я со вздохом, вертя в руках странный предмет, который напоминал детскую ладошку на длинной ручке.
– Прайм, брось эту чесалку! – сказала Консуэллаетта, с улыбкой опуская густую вуаль на лицо. Она смешливо сверкнула на меня своими красными миндалевидными глазами. – Этим предметом благородные дамы чешут укусы блох под неудобными платьями.
– Ну, а тебе она зачем? – спросил я, осторожно возвращая чесалку на стол. – Твою кожу не прокусит даже крокодил.
– Для антуража. Вот, смотри, что мне приходится делать для поддержания образа! – сказала она и вынула из кармана маленькую коробочку. – Это нюхательная соль.
Я вопросительно вскинул бровь.
– Любопытно, правда? – спросила она. – В этом веке каждая благородная дама должна пару раз в день падать в обморок. А если не удается, то хотя бы делать вид, что пыталась. Для этого достаточно вытащить коробочку и вдохнуть эту гадость якобы для того, чтобы предотвратить обморок. Все! Окружающие довольны – в их обществе находится такая экзальтированная особа, что-то и дело из-за тонкой душевной организации падает в обморок то тут, то там. Последний писк моды, кстати. И маскирует мой запах.
Консуэллаетта встала и поправила роскошное длинное платье из зеленого бархата. Густые черные волосы волнами лежали на спине, доходя до пояса. Руки были украшены золотыми перстнями и массивными браслетами с драгоценными камнями. Я окинул ее критическим взглядом и сказал, притворно вздохнув:
– И что стало с моей лучшей разведчицей? Откуда эта неуемная тяга к роскоши?
– Это тяга к самовыражению. А все эти милые вещицы – подарки от взволнованных поклонников, между прочим.
Я прочитал в ее мыслях, что эти поклонники были единственными людьми, на которых она не охотилась. Из-за их искреннего обожания и конспирации.
– Тогда они у тебя очень щедрые. Думаю, ты давно стала исчислять «подарки» в фунтах.
Консуэллаетта недовольно зарычала и молча отвернулась к зеркалу, якобы проверяя свой наряд. Значит, я угадал.
Я примирительно улыбнулся ее отражению в зеркале. Ее плечи расслабились.
– Я помню тебя, Нубира, еще маленькой девчонкой.
Ты вечно пряталась и воровала все, что блестит.
Нубира-Консуэллаетта, которую в мире бессмертных знали как Ищейку, питала непонятную мне любовь к золоту. Думаю, что у нее где-то припрятано не менее тысячи фунтов желтого металла, ведь у Нубиры было много времени для его накопления.
И я ничуть не удивлен. Когда я нашел ее много веков назад в индийской деревне, она была голодной, отчаявшейся сиротой, которая ради пропитания пела на рынках и площадях. Она была готова на что угодно ради золотой монеты, потому что в ее мире она означала выживание. Чаще всего она пыталась ее заработать, если не удавалось – попросить, а потом уже украсть. И у нее словно был нюх – она чувствовала, где находится то, что ей нужно. Я наблюдал за ней какое-то время, признал очень перспективной, а потом поставил на контроль – за ее судьбой наблюдал мой поверенный. Когда она достигла 22-х летнего возраста, то мой друг подарил ей проклятое бессмертие, после чего понадобилось пятеро опытных вампиров, чтобы удержать ее, бешенную, жаждущую крови, от преднамеренного убийства своих же бывших односельчан.
Ее воспитание заняло больше времени, чем кого-либо. Но это того стоило. Когда ее разум остыл, эмоции успокоились, то в нашем бессмертном мире появилась уникальная Ищейка. Она без труда, неведомым образом могла найти вещь или человека, если хотела этого больше всего на свете. И я ни разу не пожалел о тех усилиях, которые приложил для ее создания.
Нубира-Консуэллаетта стояла, охваченная воспоминаниями. Она вспомнила все: свою жалкую человеческую жизнь, превращение в вампиршу, все города и страны, в которых она побывала.
– Знаешь, для меня это не просто побрякушки. Это воспоминания. Время летит так быстро, уходят времена и эпохи, а этот металл – все, что у меня остается.
Я прекрасно понимал, о чем она говорила, поэтому спросил:
– Ты довольна своей жизнью?
Нубира резко повернулась ко мне, и я увидел под вуалью ее улыбку.
– Я так благодарна тебе. Это лучшее приключение, которое могло со мной произойти! Я понимаю, что быть вампиром – это не истинное бессмертие. Просто моя земная жизнь стала длиннее, чем у людей. Но все-таки когда-то я уйду, как и все из этого мира. Только моя жизненная история будет невероятно длинной.
– В следующей своей ипостаси становись писательницей, или философом, – сказал я полушутя. – А если серьезно, то ты готова оставить все это и уйти со мной сегодня?
– Un serment un sang («клятва крови» фр. – Прим. авт.), – сказала она со вздохом, вынув из-за пазухи мой медальон, который я дал ей как новорожденному члену моего клана.
– Она самая, – подтвердил я.
– Ты заставил меня дать клятву, что я приду тебе на помощь по первому зову при любых обстоятельствах. Получил ее от меня, как только я могла думать рационально.
– Да, мне пришлось немного подождать, – сказал я тактично, от чего Нубира тихонько засмеялась.
– Я не отказываюсь от нее. Тем более что на кону выживание нашего вида.
Да, Нубира дорожила другими вампирами, что было вообще несвойственно нам. Выросшая в большой семье, она ненавидела одиночество, поэтому была готова спасать сородичей.
– Вот и чудесно. Я знал, что ты не откажешь.
Она подошла к своему столу, на котором были разбросаны ее гребни, заколки, пудра и украшения. Она рассеяно провела пальцами по его поверхности и вздохнула:
– А я так удобно устроилась! – в ее голосе было так много сожаления, что мне стало жаль ее.
Я подошел к ней и сказал:
– Прости, мне жаль…
Она обернулась, и я заметил неподдельное удивление в ее глазах.
– Прайм Ван Пайер извиняется? Сожалеет? Передо мной, простым солдатом?
Я напрягся, потому что она подловила меня. Мне было не положено по статусу сожалеть и раскаиваться.
– Иди, выступай, – сказал я более властным голосом. – Я буду ждать тебя в условленном месте.
* * *
Под стрельчатыми сводами королевского театра звенел, переливаясь, чудесный голос Консуэллаетты Лангорини. Она стояла на сцене, в окружении сотен свечей, прижимая к груди желтую розу, исполняя полную трагизма песнь о прекрасной даме, которая томилась от неразделенной любви. Я же сидел на балке, практически под самим потолком, окруженный вибрациями высокого женского голоса.
Исполнение было просто идеальным. Вслушиваясь в слова, эмоции Консуэллаетты, вспоминал Адель. Перед моим внутренним взором предстали ее удивительные глаза, полные надежд и вопросов. Это было так, словно она была снова рядом со мной. Нубира околдовала своим голосом и меня.
«Мастер, готовьтесь, сейчас будет трагический финал!» – прошептала невероятно быстро Консуэллаетта. Я очнулся и посмотрел вниз, на нее.
Голос Консуэллаетты вдруг оборвался на самой высокой ноте, она схватилась за горло и, встав на цыпочки, издала мучительный вздох. Король, свита и присутствующие в зале слушатели, дружно ахнули. Консуэллаетта обвела зал мутным взором, схватилась за занавес и, пошатнувшись, упала среди декораций, оборвав их. Тяжелая ткань практически полностью накрыла певицу, снаружи осталась только рука, из которой выпала желтая роза. Вышла красивая сцена. Она еще и актриса прекрасная!
Из-за кулис выбежали танцоры кордебалета, которые должны были выступать следующим номером. Парень, одетый в костюм оленя, осторожно встал на колени около Консуэллаетты и прислонил ухо к ее груди, в которой сердце не билось уже очень давно.
Потом резко отшатнулся и, скорбно потупившись, склонил свою оленью голову в печали.
Присутствующие в зале люди поняли, что произошло непоправимое. Раздались женские вопли.
– Проказа все-таки прикончила ее! – сказал король Чехии Вацлав IV с самым несчастным выражением лица.
«Ну и эпитафия! Сказал бы, что она умерла как истинная актриса – на сцене!» – недовольно подумала Нубира.
– Ну все, заканчивай с этим спектаклем! – сказал я так, что услышать могла только Нубира.
«Легко сказать! В прошлый раз меня «хоронили» почти две недели!» – подумала она.
Я улыбнулся. Конечно, жрицу индейского племени нельзя было вот так просто взять и закопать в землю. Это было чревато осложнением отношений с миром духов в понимании индейцев. Так что Нубире пришлось подождать, пока те вволю напелись и наплясались около костра.
Мне здесь было нечего делать, поэтому я ушел по крышам к себе, в гостиницу.
Смерть Консуэллаетты Лангорини стала событием национального масштаба. В город прибыла масса скучающих эстетов, актеров и актрис всех мастей. Ее фальшивые похороны затянулись на неделю, чтобы все поэты успели прочитать свои эпитафии, певцы спеть прощальные песни, а король вдоволь настрадаться. На площадях то и дело показывали коротенький спектакль, где выбеленная мелом девица падала наземь с цветком в руках, завернувшись в простое одеяло. Женщины проливали слезы, но все равно приходили посмотреть еще раз.
После пышной службы в соборе, гроб со скучающей Нубирой пронесли через всю Прагу по дороге, усыпанной цветами.
Ее положили в монументальном каменном склепе, украшенном барельефами, со всеми почестями, в торжественной тишине. Дверь склепа закрыли и толпа стала постепенно рассеиваться.
Я остался один, дождавшись, когда пробьет четыре утра на городской башне. Самое время Нубире выбираться из склепа – даже вездесущие попрошайки сейчас мирно спят.
– Мастер Прайм, как мы разнесем этот великолепный склеп? – спросила она, выбираясь из гроба с некоторым сожалением.
– Нежно, – сказал я, открывая дубовую дверь ключом, который не без труда добыл сегодня утром.
Нубира, вся в черном, пахнущая ладаном и миртом, вырвалась наружу, как маленький ураган.
– Спасибо! Мне срочно нужно поохотиться! – сказала она, рыская своими почерневшими глазами вокруг, ища доступную кровь. – Я, пожалуй, начну с этих чертовых поэтов! Поэма «Фиалка-весталка» меня доконала!!! – воскликнула она, и я увидел, как ее глаза, а потом и тело развернулись в единственно правильном направлении. Так работал ее дар. Она сейчас хотела крови больше всего – она ее нашла.
Я спросил, внимательно всматриваясь в глаза:
– Животные подойдут? Тут чудесные леса неподалеку…
Нубира посмотрела на меня с удивлением.
– Так вот почему твои глаза желтые?
– Да, и совесть спокойная. Признайся, что тебе тоже не дает покоя этот вопрос.
Нубира потянула носом воздух и честно призналась:
– Иногда. Но сейчас мне на это плевать! – сказала она резко и вырвалась вперед. Я не стал ее преследовать. Охота вампира – дело интимное. Снова закрыл склеп на ключ. После чего раздавил его в кулаке в пыль.
Забрался на городскую стену, чтобы отслеживать передвижение всех живых существ в округе. Мой слух помог услышать охоту «народной героини».
Не прошло и пяти минут, как она присоединилась ко мне, усевшись на крепостной стене. Нубира мечтательно облизала губы и прокомментировала свое недавнее приключение:
– Монах… молодой. Пива и вина не пил, кровь – что нужно!
Я отвел взгляд, не желая далее участвовать в разговоре. Вдруг я почувствовал, что у нее возникло подозрение, что раз я перестал пить человеческую кровь, то и стал слабее, утратил хватку и лидерские качества. Охваченная сомнениями, она не заметила, как мои зубы оказались около ее шеи:
– Не зли меня! И не забывай, кто перед тобой, – сказал я, все еще раздраженный.
Нубира замерла, ожидая, когда я отступлю назад, смотря на меня расширенными от страха глазами. «Он что, мысли мои читает?» – подумала она с ужасом, но ответила:
– Не забуду, Прайм.
Устранив бунт в зародыше, я примирительно сказал:
– Не бойся меня. Ты – моя любимица и знаешь это.
Я же не зря к тебе первой пришел после Италии. Дело даже не в твоем уникальном даре. Нубира, ты мне как дочь, и на первом месте в списке тех, кого нужно спасти во что бы то ни стало. Насколько я понял, кто-то с помощью оборотней пытается уничтожить вампиров как вид, и я понятия не имею, кто за этим стоит. А твой уникальный дар поможет мне в этом.
Нубира смущенно опустила голову и улыбнулась.
– Я не знала, что дорога тебе… как дочь.
Я намек понял и ответил:
– О другом виде привязанности и речи быть не может.
– Да, я понимаю… – сказала она с видимым смирением, но в мыслях она уже прикидывала, как же меня соблазнить. Вампиры всегда руководствовались принципами личной выгоды. Ни любви, ни привязанности, ни верности. Вместо любви – выгода, вместо привязанности – самозащита, вместо верности – страх наказания. Так что реакция Нубиры была закономерна. Стать парой со мной означало для нее богатство, защиту и власть.
Пока она разглядывала дорогу, прислушиваясь к звукам ночи, в ее прекрасной голове рождались стратегии.
Чтобы отвлечь ее от такого занимательного занятия, я спросил:
– Ты знаешь Логуса Дрейка?
– Нет, а кто это?
– Это самый пронырливый и любопытный вампир из всех, кого я знал. Он веками собирает информацию обо всех вампирах, их создателях, существующих парах. Я хочу просить его помощи в розысках уцелевших. Очень надеюсь, что осторожность помогла ему выжить. Нам нужно с тобой как можно скорее добраться до Лондона, так что побежим налегке. Переоденься и закопай все свои драгоценности где-то в укромном месте. Я не знаю, когда мы сможем вернуться сюда снова.
Нубира вскочила на ноги и радостно сказала:
– Ну, наконец-то разомнусь немного! А то томная жизнь оперной дивы порядком мне надоела!
– Даю тебе на сборы час.
Ищейка кивнула головой и растворилась в ночи, как бесшумная тень.
* * *
Я очнулась от того, что лицо болело. Я пыталась позвать маму, но не получалось – из моего горла не вырывалось ни звука, тогда я попыталась шептать, но это не дало результата.
– Она очнулась! Санчес, она пришла в себя! – крикнула Мари, и я почувствовала, как она поцеловала меня в лоб. – Девочка моя! Госпожа Адель! Вы глаза открыли! Какая радость-то! Ох, знали бы мы, что случится такое, то ни за что не оставили бы вас втроем тем вечером! Вы уж простите нас, пожалуйста! – сказала она и зарыдала. Я не могла открыть глаза, но дрожащей рукой нащупала ее плечо и сжала. Она зарыдала еще больше.
Я разлепила пересохшие губы и смогла выдавить из себя:
– Пить, Мари, дай мне пить…
Она вскочила и через пару секунд поднесла к моим губам чашку с водой. Прохладная жидкость как облегчение прокатилась по моему горлу. Я попробовала снова сказать хоть что-то и спросила:
– Где моя мама? Что с Жанной?
В ответ я услышала только рыдания и сразу все поняла. В моих глазах появились пекучие слезы, и я заплакала вместе с ней, не зная, от чего – то ли от боли, то ли от горя.
– Ну, ну! Госпожа Адель, не стоит плакать! – сдерживая слезы, сказал Санчес. – Мы их похоронили как следует; отец Андрео так убивался, что не мог вести похороны. Он все горевал, что немного опоздал в тот вечер.
Он вас, кстати, и вытащил из огня. Дом сгорел дотла. Я пытался найти хоть что-нибудь ценное, но ничего не нашел, только небольшой слиток серебра – наверное, что-то из утвари расплавилось в огне. Так что у вас будут деньги, чтобы добраться до родни.
Я молчала. Папы больше нет. Брата больше нет. Теперь и мамы нет. И Прайма тоже рядом нет. Я одна. Я снова зарыдала, чувствуя, как горячие слезы струятся по моему лицу.
Большая теплая ладонь Санчеса легла на мою руку.
– Ну ладно, ладно! Не волнуйтесь. Мы не бросим вас, не волнуйтесь. Вы нам как семья. Вот мы собрались идти в Барселону, чтобы там устроиться на работу. Знаете, там рабочих рук жуть как не хватает. Вот что чума делает. А ваш дом сгорел, и нам нужно на что-то жить…
– Да, госпожа, мы хотим узнать, может, поедете с нами? – спросила Мари с надеждой в голосе.
Я хотела крикнуть «Нет!» Ведь Прайм вернется за мной сюда, в Калелью. Если я уйду в Барселону, то как он меня найдет? Мне нужно быть здесь и ждать его. Но что мне делать здесь одной и где жить? Город практически опустел из-за болезни и все мои знакомые – это Мари и Санчес… В Антверпене у меня остался родной дядя по матери Ренье Ван де Вурде. Он жил с женой на доход от нескольких торговых кораблей и у него было пятеро дочерей. Может быть, он примет меня к себе в семью? Я могу поехать к нему, а по пути искать Прайма! Да! Это и будет целью моего существования – поиски моего любимого, где бы он ни был! Это решение вернуло меня к жизни. Внутри зажегся огонь – у меня появилась цель, которая приведет к Прайму.
– Госпожа? – спросила Мари, ожидая от меня ответа.
Я молча кивнула головой и повернулась на бок, чтобы подумать. Впереди меня ждала новая жизнь без семьи и денег, но и это меня не пугало, потому что я знала, что однажды встречу Прайма, и мы будем очень счастливы вместе.
* * *
Мы с трудом пришвартовались около лондонских доков как раз во время вечерних сумерек. В доках работала целая армия рабочих, разгружая несколько торговых кораблей. Черные доски бараков пропитались запахом рыбы, угля, грязи и рыбьей требухи. Над нами кружили чайки, которые пытались выловить из воды внутренности свиней и коров, которые в невообразимых количествах плавали повсюду, вперемешку с городскими отбросами.
А еще над Лондиниумом, бывшей римской колонией, теперь Лондоном, стоял запах денег и гомон от невероятного скопления людей, что порадовало Ищейку. Она была голодна, и такая скученность людей сулила ей легкую охоту.
Она первой вышла на причал, осматриваясь вокруг. Я привязал лодку и выпрыгнул за ней на деревянный помост.
– Да, здесь много чего изменилось. С трудом узнаю это место, – сказал я.
– А когда ты здесь был в последний раз? – спросила Нубира с интересом.
– Шестьдесят лет назад. Но ты знаешь, меня всегда удивлял Лондон – сколько бы времени ни прошло, а его неповторимый дух все тот же – легенды и традиции. Хотя должен признать, что с трудом представляю, как такое количество людей здесь помещается.
Лондонцы все еще строили свои дома только в пределах старой римской стены, что окружала город. Поэтому, чтобы разместить всех жителей, городу пришлось расти вверх. Улицы были узкими, тесными, и дома стояли вплотную друг к другу. За пределами стены находились поля фермеров, леса и многочисленные аббатства.
От городского порта нам нужно было пройти несколько кварталов по Ватлинг-стрит до центра города, где располагалась хорошая гостиница. По крайней мере, она была там шестьдесят лет назад. Никто не обращал внимания на двух монахов-францисканцев. Мы надвинули капюшоны на глаза и, не дыша, стали пробираться через теснившую нас со всех сторон толпу.
Гостиница «Леди Годива» была на своем месте, как я и надеялся, правда в ней добавилось еще два этажа, и повсюду были следы роскоши: вазы в цветах, красивые гобелены в холле и чистый пол. Мы взяли номер на последнем этаже, чтобы была возможность передвигаться по крышам соседних домов. Комнатка оказалась тесноватой, но зато чистой.
– А мне нравится сочетание роскоши и легкой охоты! – честно призналась Нубира, распахнув окно номера и разглядывая город. Она стала мечтать о тех богатствах, которые хранились в подвалах столицы. Я посмотрел на нее, изучая. Не помешает ли ее стяжательство нашей миссии? Если она будет «настроена» на то, чтобы заполучить редкие экземпляры старинных книг или драгоценностей, то ее дар будет работать намного хуже.
А сейчас я не мог рисковать, и поэтому решил пожертвовать своей коллекцией драгоценностей ради удачного исхода дела.
– Нубира, ты знаешь, что я всегда плачу по счетам?
Она немного опешила от такого неожиданного вопроса и замешкалась с ответом, гадая, к чему я клоню.
– Конечно… – неуверенно ответила она.
– Я хочу, чтобы ты знала, что за каждого найденного и приведенного ко мне вампира я буду вознаграждать тебя одним предметом из моей коллекции древностей.
«Ну, ничего себе!» – услышал я ее мысленный вопль, – «У него ведь самая древняя история. Даже не могу себе представить, что у него в ней…» Ее мысли хаотично заметались между самыми невероятными вариантами.
Потом она опомнилась и сказала с чувством:
– Это очень щедро с твоей стороны!
– Вот и хорошо! Чтобы подогреть твой интерес, скажу, что во всем Лондоне нет ничего подобного!
Глаза у Нубиры лихорадочно заблестели, и она просто источала энтузиазм, напрочь забыв о сокровищах, которые хранились в этом городе.
– Отлично, когда мне начать?
Я тихо засмеялся. Она обиженно на меня посмотрела.
– Давай сначала переоденемся. Ты же не против, если мы будем по вечерам изображать с тобой французов?
– Только не это! Я бы хотела остаться простым английским монахом. Это удобно – могу носить на глазах капюшон и ходить среди белого дня…
– Хорошо, это делу не помешает. Предлагаю пройтись по городу, чтобы поискать следы бессмертных, если ты не против.
– Нет, конечно! Тем более, что мне необходимо поохотиться. Ты со мной пойдешь?
Я отрицательно покачал головой.
– У меня другие предпочтения, ты же знаешь.
Нубира пожала плечами, делая вид, что ей безразлично, но ее раздражение было хорошо заметно.
– И не помешает купить новую одежду. Вдруг наши поиски приведут нас к высшим кругам общества? – сказала Нубира, прикидывая, пройдет ли у нее этот номер или нет. В ее предложении был смысл, поэтому я согласился.
Мы отправились на поиски портного, который работал в такое позднее, по местным меркам, время. Да, Лондон заметно разросся в последние годы. Мы двинулись в богатые кварталы города, в центре которого располагались лучшие магазины. Даже там было невероятно грязно. Куда делась привычка постоянно мыться, оставшаяся от римлян? Неужели никто не понимает, что это приведет рано или поздно к эпидемии?
Я шел, мысленно составляя письмо Адель, а Ищейка нервничала, окутанная тревогами и подозрениями. В ее памяти я увидел воспоминание о том, что около сорока лет назад она покинула этот город, скрываясь от преследователей, в чьи намерения входило четвертование, а затем костер. Странно, она должна понимать, что от тех людей уже ничего не осталось. Продолжительность жизни здесь едва доходила до 38 лет.
– Перестань нервничать! – сказал я раздраженно. – Ты привлекаешь к нам ненужное внимание.
– Да я иду в порванном хитоне, который извалян в дорожной пыли и прополощен в соленом море. Ты вообще похож на гладиатора в полном расцвете сил! Неужели ты думаешь, что никто не обратит на нас внимания? – спросила она с деланной улыбкой, нежно держа меня под руку. Ее взгляд при этом пробегал по лицам в толпе.
– Хорошо, подожди! – сказал я и выпустил руку, и она тут же отошла в самую глубокую тень от дома.
Я закрыл глаза и, сконцентрировавшись на окружающих, наслал на них апатию. Все еще удерживая это влияние, открыл глаза и сказал Нубире:
– Теперь можешь петь и прыгать по стенкам. Никому до тебя нет дела.
Нубира все равно стояла в тени. Я зарычал и тогда она осторожно вышла ко мне, на середину улицы. Чтобы убедить ее, снял капюшон и подошел к молодому мужчине, который спешил к себе домой. Оскалил зубы и посмотрел на него очень недружелюбно. Он скользнул по мне взглядом и продолжил как ни в чем не бывало свой путь. Недоверие Ищейки растаяло как дым.
– А как это ты сделал? – спросила она с подозрением.
– Не могу тебе сказать. Это тайна. Прими это и смирись! – сказал я, улыбаясь, чтобы подразнить эту трусиху.
«Вечно у него так! Столькими тайнами себя окутал, что я начинаю подозревать, что половина из них – выдумка. Кто он, откуда, почему его никто не может победить? Ведь никто не знает! Да, мне не под силу это разгадать – себе дороже!» – думала Нубира, идя рядом со мной. – «Здесь такие портнихи! Такие магазины! Так много монахов! И Прайм рядом. Завоюю его своей красотой, и он будет мой!»
Мои же мысли снова были заняты составлением письма Адель, в котором я пытался выразить всю горечь от нашей разлуки, которая терзала мое существо. Перед моим мысленным взором проходили картины: вот я вижу ее впервые, вот заглядываю в ее прекрасные глаза, наше признание в любви, замешанное на крови… В который раз я счастливо улыбнулся, сжав на груди медальон с ее портретом. Моя Адель была для меня светом и надеждой в этом темном мире.
Королевство Арагон, г. Барселона
Когда наша повозка подъезжала к Барселоне, то я могла уже открывать глаза – ожег на лице практически прошел, но острое зрение все еще не вернулось. Весь мир вдалеке был как в тумане. Вблизи я видела сносно, но все равно это было подарком, ведь я могла полностью ослепнуть. Я трогала руками веки и с радостью ощущала, что рубцов нет. Потому что быть бедной, разорившейся дворянкой, которая к тому же круглая сирота и уродина – это точно прямая дорога в ближайший монастырь. Да еще Прайм. Будет ли он любить меня с уродливыми шрамами на лице? Ведь он такое… совершенство! Как же я буду смотреться на его фоне? Как замухрышка? Я еще раз судорожно вздохнула и потрогала пальцами глаза.
– Госпожа Адель, милая моя! Если вы все время будете трогать свои глазки, то они от этого быстрее не заживут. Вот если вы снова приложите к ним капустный лист, то отек быстрее спадет, ну честно! – сказала Мари, глядя на меня через плечо.
Она сидела на козлах простой повозки с матерчатым пологом, рядом с Санчесом, который держал вожжи. При пожаре конюшня не пострадала. И все, что уцелело после пожара, сейчас лежало в нашей повозке. Жаль, что книги сгорели, они скрасили бы долгую поездку. Платья, обувь, зимняя одежда тоже стали дымом. В моем кошельке лежало несколько золотых монет, которые дал мне на дорогу к дядюшке отец Андрео, да серебряный слиток, который отдал мне честный Санчес. Небольшое богатство, но этого должно было хватить на весь путь. Надеюсь, что чума не добралась до него, и с нем все в порядке.
Я снова постаралась присмотреться к огням большого города, отодвинув полог повозки. Они немилосердно прыгали перед глазами из-за тряски, но я с радостью отметила, что сегодня окружающие предметы я вижу намного четче.
Снова провела рукой по стриженым волосам – Мари пришлось их коротко остричь, потому что они пострадали от пламени пожара. Я постоянно трогала руками забавный ежик на затылке – он казался мне таким необычным на ощупь! Ну ничего, волосы снова отрастут, благо, что сейчас в моде длинные платки, которыми девушки закрывали волосы. Из– за траура я снова покрыла свою голову черной, траурной тканью и закрепила ее простым обручем.
Повозка мягко остановилась. Санчес расплатился за въезд в Барселону, и потом мы снова тронулись в путь, медленно продвигаясь вперед из-за похоронных процессий, которые шли одна за другой навстречу нам из города. Это зрелище было жутким и напомнило нам о недавней трагедии. Поэтому я опустила полог палатки – мне и своего горя было достаточно.
Когда стемнело окончательно, на город спустилась ночь, и мы остановились в дешевой гостинице на окраине Барселоны. Санчес снял для меня отдельный номер, а Мари принесла ужин, который состоял из сыра и винограда. Вина я пить не стала, зато Санчес хорошо приложился к кубку. Всю ночь были слышны его рулады – от храпа было не скрыться. Я старалась не плакать, чтобы глаза заживали быстрее, но под утро я все-таки тихо разревелась, вспоминая маму и Жанну, после чего смогла наконец-то уснуть коротким, беспокойным сном. Мне снился Прайм, который уходил по извилистым улочкам, я видела его широкую спину, звала, даже кричала, но он все не оборачивался. В конце концов, он растворялся в толпе, и я снова просыпалась вся в слезах. Это так изматывало, если честно!
