Текст книги "Дежавю"
Автор книги: Татьяна Шмидко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Я осторожно сжал в кулаке подарок для любимой и помчался к себе.
* * *
На сбор вещей ушло мало времени. Сложнее было сидеть и ждать захода солнца – на небе как на зло не было ни облачка! Когда солнце наконец-то село, в порту удалось найти себе каюту в корабле, отплывающем на Сицилию завтра утром. До Италии я сам доберусь вплавь. Итак, у меня осталась всего одна ночь в этом городке. Каждая минута казалась мне драгоценной. Как только я ушел из города, то сразу бросился через лес к заветному окну.
В комнате горел свет, и Адель, сидя у стола с книгой в руках, время от времени с надеждой посматривала в распахнутое окно. Она надеялась разглядеть меня среди деревьев и беспокоилась – приду ли я к ней сегодня? Улучив момент, когда она снова попыталась занять свои мысли содержанием книги, я бесшумно встал за ее спиной и осторожно опустил в ее волосы два серебряных гребня. Адель вскрикнула и схватилась руками за волосы. Но, обернувшись, улыбнулась с облегчением.
К моей радости, она кинулась мне в объятья, и вместе с непередаваемым запахом меня окутал поток ее беспокойных мыслей. Она подумала: «Я боялась, что ты не придешь. Весь день какое-то дурное предчувствие, словно что-то плохое должно произойти. Какой же ты твердый! Но такой любимый!» Я только крепче прижал ее к себе. Слова были лишними.
– Ты не ответил, значит, не хочешь говорить, значит, что-то серьезное… – сказала она, отодвигаясь от меня и пытливо заглядывая в глаза.
Я потрогал медальон на ее шее, потом вздохнул и сказал те слова, после которых обратного хода не будет.
– Адель, мне нелегко тебе такое говорить, но мне… я просто вынужден уехать…
Адель резко вздохнула и замерла на секунду, глядя на меня, но взяла себя в руки и ответила:
– Надолго?
– Думаю, что не менее, чем на полгода.
Еще один судорожный вздох.
– А можно мне с тобой? Я готова убежать из дому с тобой! – горячо воскликнула она.
Я слышал в ее мыслях, что она просто так не сдастся, хотя понимает, что бесполезно меня уговаривать.
– Ты же все понимаешь… – я поцеловал ее в лоб и закрыл глаза. – Тебе нельзя со мной. Слишком опасно…
«Он так легко это делает… так просто покидает меня» – вдруг с болью в сердце подумала она. Я горестно покачал головой.
– Мне так… невыносимо трудно расставаться. Словно мое сердце остается здесь, с тобой.
– Тогда бери меня с собой. Я… я просто умру тут без тебя! Я не могу дождаться вечера, чтобы увидеться с тобой, а ты говоришь полгода! – сказала она, и слезы все-таки брызнули из ее глаз.
– Адель, любимая моя… я уезжаю только для того, чтобы ничто не помешало нам с тобой спокойно жить вдвоем. Если я не уеду, то такие нападения будут постоянными, пока оборотни не добьются своего. То есть убьют тебя, а потом меня.
– Не понимаю… неужели нет другого выхода?
– Нет, любимая моя. Они будут преследовать нас постоянно, куда бы мы не направились. Эта проклятая порода не знает ни жалости, ни усталости!
Я яростно стукнул кулаком по столу, от чего глухо вздрогнул дощатый пол.
– Пойми, мне… нужно ехать. Хотя я… не хочу этого делать. Я бы отдал все, что у меня есть только за возможность остаться здесь, с тобой!
Я резко закрыл руками лицо, чтобы скрыть от нее свое отчаяние. С любовью на кончиках пальцев Адель провела рукой по моим рукам. Все затрепетало внутри меня от ее прикосновения. Она потянула мои руки вниз и нежно, и с пониманием посмотрела на меня.
«Прости, я не думала, что тебе так тяжело уезжать. Я буду ждать столько, сколько понадобится!» Однако ее самообладание дрогнуло, и в глазах снова блеснули слезы.
– И еще, я обещаю тебя ждать и практически не бояться за тебя.
Но как Адель не храбрилась, я видел ту глубину отчаяния, в которую она скатывалась.
– Адель, послушай меня. Может быть, тебя это немного успокоит: я первый из вампиров на Земле и меня практически невозможно победить. Моя сила не уходит с годами, как у остальных вампиров, я не умру от укуса оборотня, могу читать мысли и заставить всех ослепнуть. У меня еще много подобных возможностей. Но самое главное – это то, что сердце мое может полюбить только один раз. И это навсегда. А ты, милое создание, покорила меня и завоевала на веки вечные. Я теперь не разрывно с тобой связан узами, крепче, чем клятвы и обещания. Ты теперь моя, а я – твой. И это никогда не изменится.
Слезы Адель высохли и она, с чувством собственного достоинства, ответила:
– А мне никто другой не нужен, только ты! – сказала она, с вызовом вскинув голову.
Я облегченно вздохнул.
– Может, объявим твоей матери о том, что мы обручены? Так будет правильно, да и защитит тебя от других кавалеров.
«Как будто они у меня под дверями стояли в очереди! Ой! Прекрати читать мои мысли!»
Я негромко засмеялся.
– Прайм, давай, через пару минут постучи в двери. Нанесешь матери и мне прощальный визит, после которого я останусь с кольцом на пальце, мама ошалеет от счастья, а всему городу будет о чем поговорить на ближайшие пять лет!
– Я согласен на это. Только обещай не переигрывать с восторгами и удивлением. Врать ты не умеешь!
Адель слегка оскорбилась, состроив обиженное личико. Но потом легко спросила:
– Когда именно ты уезжаешь?
– Завтра утром, – ответил я тихо, пытаясь совладать с голосом. Слишком много горечи, мне не хотелось угнетать ее еще больше. Адель вся внутренне сжалась, словно от удара и через секунду крепко обняла меня. Сверху я видел только светлый вздрагивающие локоны, и чувствовал ее горячее дыхание на груди от того, что она беззвучно плакала.
– Адель, любимая… – начал, было, я.
«Ужас, я жалкая трусиха! Что он про меня подумает? Я рыдаю, не просыхая!»
– Я… я смогу! – сказала она, всхлипывая. – Я сейчас успокоюсь, извини меня, – сказала она, глубоко вздыхая, чтобы прекратить рыдания. Она отстранилась и посмотрела на меня своими огромными глазищами. Не нужно было быть телепатом, чтобы узнать, о чем она думает. Она не желала расставаться со мной и на час. Она не представляла, как прожить без меня так долго.
– Любимая моя, я тоже не представляю… – сказал я ей и усадил на кровать. Потом принес воды. Она выпила немного и подняла голову вверх, чтобы осушить глаза от слез. «Прекрати, прекрати это немедленно! У тебя будет для этого уйма времени. Потом. А пока он рядом, будь добра, не трать время на глупости!» – говорила она себе.
Я встал на колени около нее и терпеливо ждал, когда она снова сможет заговорить.
Не прошло и минуты, как она смогла смотреть на меня спокойно. Ее глаза все еще блестели, а кончик носа распух и стал забавного розового цвета. Она так казалась мне еще милее. Она вздохнула и спокойно сказала:
– Прайм! Если ты не против, давай быстрее покончим с официальной частью. Близится время ужина и твой визит будет сейчас как нельзя кстати.
В ответ я поцеловал ее руки и сказал:
– Адель! Как существо, прожившее… нет, жившее еще до библейского потопа, заявляю тебе, что ты – самая храбрая и рассудительная девушка из всех, кого мне приходилось встречать!
– Только рассудительная и храбрая?
– Ну нет. Еще женственная, ранимая и безрассудная. И мудрая и великодушная. В тебе причудливым образом соединилось все, что приводит меня в трепет.
Адель удивленно хлопала глазами от такого признания. Никто еще не говорил ей подобного. Она привыкла, что все обращают внимание только на ее красоту, а что она за человек – никто и не утруждался рассмотреть. Ни мать, ни брат. Только отец знал ее немного.
– Адель! Спускайся к ужину! – крикнула из гостиной Катарина.
Адель встрепенулась и ответила:
– Иду! – она смотрела на меня, и в ее глазах переливалось жидкое золото счастья.
Мне стоило немалых трудов уйти от нее. Когда я с самым вежливым лицом постучал в дверь и снова увидел ее посреди гостиной, то у меня отлегло от сердца. Я с удивлением обнаружил, что мне было трудно находиться вдали от нее. Как я перенесу разлуку? Адель предусмотрительно спрятала от матери гребни, – видимо, не хотела лишних вопросов.
Потом спустилась вниз и, как подобает воспитанной девушке, чинно села на диванчик у окна, потупив взор. Катарина была удивлена моим визитом и нервничала, не зная чего от него ожидать. Она уселась у камина в свое любимое кресло и, взмахнув платком, спросила:
– Как там дела с виноградником? Поль сказал, что последняя лоза посажена. Что ж, нам остается только ждать и надеяться на лучшее, – сказала она официальным тоном.
Разговор с Катариной грозил перебраться в долгое обсуждение цен и перспектив для виноделов, что украло бы драгоценные минуты сегодняшнего вечера.
Я подошел к Адель и взял ее за руку. Мы заговорщицки переглянулись и подошли к Катарине, которая сразу поняла что сие означает.
Она с самым довольным видом поднялась из своего кресла. Мы с Адель встали перед ней на колени и я сказал:
– Госпожа Катарина, я имею честь просить руки вашей дочери. Мы с Адель любим и не представляем жизни друг без друга. Я буду бесконечно благодарен вам за согласие, равно как и за проявленное гостеприимство. Я клянусь сделать все, что от меня зависит для того, чтобы ваша дочь была счастлива и жила в любви и достатке.
Катарина с достоинством ответила:
– Господин Вам Пайер! За наше недолгое знакомство я привязалась к вам, словно к собственному сыну и считаю, что лучшей кандидатуры для моей единственной дочери и не сыскать!
«Какой красавчик! Надеюсь, что мои внуки пойдут в отца! О, они мне наделают их как минимум четверых! Не отвертятся!» – пронеслось в голове моей будущей родственницы и растаяло в долине несбывшихся мечтаний.
Адель смиренно склонила голову в ожидании решения матери, но мне было прекрасно видно, что она улыбается. Катарина не стала ломать комедию дальше и сказала:
– Я даю свое согласие на ваш брак. Живите счастливо, дети мои! – сказала она и театрально зарыдала в платок. На самом деле она в него улыбнулась.
Мы переглянулись с Адель и она подумала «в ней умерла великая актриса!» Я согласно кивнул головой и подмигнул. Катарина жестом пригласила меня за стол и разрешила сесть возле невесты. Адель сидела, вся розовая от смущения, и украдкой поглядывала на меня. Я как раз пользовался рассеянным вниманием Катарины, чтобы прятать куски холодной баранины под стол. Через три тоста я наконец-то решился сказать:
– Катарина, я собственно хочу поставить вас в известность, что завтра утром мне придется отправиться в Венецию к моему дядюшке. Это касается прав наследования. Мой дядя решил отойти от дел и передать их мне. Конечно же я собираюсь одновременно с изучением всех контрактов заниматься приготовлениями к свадьбе.
В памяти Адель всплыла картина боя с оборотнями и она вздрогнула.
Катарина очнулась от мечтаний и подозрительно сузила свои глаза, глядя на меня в упор.
– Я хочу закончить все свои дела и через полгода я вернусь к вам, и планирую открыть здесь филиал конторы моего дядюшки. Но для этого необходимо мое присутствие в Венеции…
Катарина смекнула, что это в перспективе приведет к росту продаж ее вина, а значит к расширению владений. А еще и дочка останется под боком, и зять, который поведет дела вместо нее. «Нет, жизнь определенно налаживается!» – решила она и спокойно ответила:
– Как жаль, что вы так быстро уезжаете. Не представляю, как Адель перенесет такую долгую разлуку!
Адель помрачнела и промолчала, ковыряя вилкой тушеные овощи.
– Я готова подождать, мама! – сказала она тихо.
Катарина сказала:
– Конечно, девочка моя, ты подождешь. Ты же умница!
– Когда я вернусь, мы устроим пышную свадьбу, – сказал я и увидел, как расчетливо поджались губы Катарины. Я знал, что у меня не было никаких шансов рассчитывать на меньшее – в ее планах было пригласить на свадьбу половину Калельи.
«Только пообещай, что потом увезешь меня отсюда!» – мысленно взмолилась Адель.
– А потом мы отправимся в Венецию. У меня там есть свой дом и магазин.
Катарина расстроилась – ее планам не суждено было сбыться, а Адель засияла от радости.
– Я подумывал прислать к вам моего управляющего. Он мог бы помочь вам с виноградниками. Он не раз жаловался мне, что затхлый воздух большого города вредит его здоровью. Он просто мечтает уехать куда-нибудь в провинцию и жить простой жизнью. А ваш город просто идеальное место – свежий воздух, прекрасный климат!
– Ах, господин Ван Пайер! Это было бы чудесно! – наконец-то искренне воскликнула Катарина.
– Думаю, что о лучшем и мечтать нельзя, – заявила довольная Адель.
После ужина мы еще немного побеседовали; в основном, говорила Катарина, а мы с Адель терпеливо слушали. Но когда время визита грозило перевалить за рамки приличия, я с облегчением откланялся и вышел в ночь.
Мне больше всего на свете хотелось быть возле Адель, но я боялся так близко приближаться к ней. Ночью, наедине. Ее близость все больше волновала меня, и я знал, что Адель также понимает, что ее волнение в моем присутствии происходит вовсе не из-за смущения. Что это что-то новое. А она – особа любознательная. Так что я решил пока держаться на расстоянии.
Я наблюдал со своего места между деревьев, как Адель бродит без сна по комнате. Она не могла уснуть – события сегодняшнего дня были настолько бурными, что она едва успевала обдумать все и дать всему свою оценку. Она практически не думала о том, что я оказался вампиром и об убийствах, которые я неосторожно совершил на ее глазах. Она только думала о том, что завтра я уплываю в Венецию на долгих шесть месяцев. Это оказалось для нее самым тяжелым – не видеть меня так долго. В два часа ночи я уже не мог смотреть на ее мучения. Ее тело молило о сне, а мозг не мог перестать думать. Она лежала на кровати под одеялом и смотрела в потолок. Поэтому я решился на отчаянный поступок – я, по привычному уже маршруту, бесшумно забрался в ее комнату. Я замер в глубокой тени у окна и сосредоточившись, стал вводить Адель в состояние сна. Она почувствовала, как замедляют ход ее мысли и тяжелеют веки. Она нашла это забавным. Потом она поняла, что это неспроста. Догадка помогла ей не уснуть.
– Прайм, это ты? – спросила тихо она.
Я только вздохнул и не вышел из тени.
– Прошу тебя, прекрати это, – сказала она устало.
– Адель, тебе нужно поспать. Ты совсем измучилась.
Я не могу на это спокойно смотреть.
Она сонно моргнула и спросила:
– А ты не уйдешь?
Я сел на край кровати и шепотом ответил:
– Если ты захочешь, то я буду сторожить твой сон до рассвета.
– А потом? – спросила она, борясь со сном.
– А потом ты проводишь меня в порт.
– А потом? – спросила она, словно слушала интересную историю на ночь.
– Потом я сяду на корабль и поплыву на Север Италии. Там найду последних вампиров, которые выжили; мы создадим армию и победим оборотней. А потом я сделаю так, чтобы ни один пес не бегал по этой земле! И тогда мы заживем спокойно и счастливо с тобой.
– А почему их нужно убивать? Почему не оставить их в покое? – спросила она снова.
Я задумался. Ну как ей объяснить? Я пошел по простому пути.
– Они не такие безобидные. На первый взгляд они не так опасны, как мы. Но это на первый взгляд. На самом деле вампиры больше всего жаждут крови, а оборотни – денег и власти. И трудно сказать, какой вид наносит больше вреда. Куда бы ни пришли оборотни, они порабощают и подавляют население, заставляют служить себе и, в конце концов, делают жизнь людей полностью невыносимой. Сотни городов и несколько империй сгинули в огне их алчности. Они пользуются своей силой для главенствования над остальными. И, в конце концов, разрушают все, к чему прикасаются. Это так, вкратце.
– Понятно, – ответила почти уснувшая Адель. Потом с трудом открыла глаза и сказала:
– Можно тебя еще попросить кое о чем?
Я неуверенно кивнул головой.
– Обними меня, если тебе не причинит это неудобств.
Я уверена, что так смогу быстрее заснуть.
Я колебался. Я не знал, как отреагирую на это. Но Адель, словно читая мои мысли, сказала:
– Ты мой жених – это раз. И во вторых, я уверена, что ты ни за что на свете не причинишь мне вреда. Я готова поспорить на все сокровища мира!
Я все еще не двигался. Я прочитал в сознании Адель, что ее мотивы вполне невинны. И решился. Я снял сапоги и плащ и осторожно лег на кровать рядом с ней. Адель сказала:
– Ты так приятно пахнешь!
– Ты тоже милая, поверь мне! – сказал я, пытаясь не думать о жестокой боли в горле, на которую я практически перестал обращать внимание. Я чувствовал себя неуверенно и не знал, как дальше себя вести.
Адель посмотрела на меня и засмеялась тихонько:
– Видел бы ты свое лицо! Вот уж не думала, что грозного вампира может смутить простая девушка!
– Смутить? Ты меня завоевала и покорила! – сказал я, улыбаясь.
И тут Адель совершенно естественно повернулась ко мне и положила голову на грудь. Я просто обомлел – так близко и так… уютно это было! Она обняла меня одной рукой и покровительственным тоном сказала:
– Теперь можешь меня усыпить.
Я поцеловал ее в макушку и наслал на нее глубокий сон. Последней связной мыслью Адель была «наконец-то я не одна».
* * *
Я смотрел в эти огромные глаза и не мог наглядеться. Адель просто говорила про себя: «Я люблю тебя, Прайм! И буду ждать сколько потребуется. Ты только возвращайся!» Она все больше отдалялась от меня по мере того, как корабль все дальше отплывал от берега. Я же махал рукой, надеясь, что она сможет меня разглядеть. Тонкий, хрупкий, бесконечно любимый силуэт в белом платье на фоне портовых строений. Она уже плохо меня видела, но я видел Адель и слышал ее мысли. «Прайм, я люблю тебя!» – это было последнее, что мне удалось услышать от нее, когда она стала практически неразличимой точкой на горизонте. Как только земля скрылась с глаз, и мы оказались в открытом море, я ушел в свою каюту и запер дверь.
Мне хотелось выпрыгнуть за борт и вернуться в Калелью. Мои руки дрожали от желания разгромить деревянный борт судна и броситься воду. Это была просто невыносимая пытка – бороться между желаниями влюбленного сердца и доводами разума. Наконец-то я как-то смог совладать с собой, и в этом мне помогла небольшая вещица. Адель перед расставанием подарила мне медальон со своим портретом и локоном волос. Миниатюра была написана довольно хорошо, но все равно не полностью передавала ее очарование и красоту. Знакомый запах привычно обжег огнем горло и зрачки расширились, словно я был на охоте. Но сердце мое горело желанием защитить и уберечь ее. Я взял себя в руки и принялся еще раз проверять свой план, силясь найти в нем слабые места. Я не имел право проиграть – от меня зависело выживание вида и счастье моей любимой.
* * *
Еще один день без Прайма подошел к концу, а я так и не вставала с кровати. У меня сегодня не было сил на то, чтобы изображать из себя нормальную девушку ради спокойствия матери. У меня не было желания поддерживать разговоры, тем более что они были на одну и ту же тему – чума, которая уносила каждый день сотни жизней. Мы так и не знали, что это за болезнь и как от нее спастись. Местный священник, отец Андрео постоянно призывал к покаянию, доказывая, что эта страшная болезнь результат многочисленных грехов горожан. Никто с ним и особенно не спорил, но все равно жили так, словно их цель – попробовать все удовольствия жизни одновременно, пока еще живы. Но были люди, которые ударились в религиозность, граничащую с фанатизмом.
Когда из Калельи приходили очередные вести, чаще всего их приносили слуги, мама все больше замыкалась в себе и уже не могла скрыть беспокойства. Я же не могла быть ей опорой, потому что Прайм Ван Пайер забрал мое сердце и увез его далеко-далеко, за синее море.
Первый месяц я храбрилась, второй – беспокоилась, а потом просто рыдала. Если бы я знала, что с ним все в порядке, что он жив, пусть даже отчаянно сражается, подвергается невероятным опасностям, но живой! А так я не находила себе места. Как только я вспоминала зубы огромных оборотней, которые напали на нас, то моя фантазия непременно разыгрывалась. Я представляла себе, как мой любимый сражается с десятками огромных волков, и испытывала гордость, смешанную с беспокойством за его жизнь. А вдруг их будет слишком много? А что если он не справится с ними?
От грустных мыслей мне помогало отвлекать все, что связанно с Праймом. Я любила сбегать в его дом на горе и бродить в окрестностях, вспоминая проведенное с ним время. Однажды даже пыталась добраться до его любимого озера, в котором он плавал, но заблудилась и вернулась обратно ни с чем. А еще бывала в Калелье, обязательно останавливаясь на городской площади у фонтана, потому что мы с ним здесь танцевали вдвоем. Из-за этого я даже любила рассматривать камни этой грязной мостовой. Мне все в городе напоминал о нем. Но в последнее время именно из-за этого я старалась поменьше там бывать.
Я то была уверена, что он победит во всех сражениях, то боялась, что оборотней будет слишком много… Эти мысли не давали мне покоя. И еще был главный вопрос: когда же Прайм вернется ко мне? Мама уже намекала мне как могла, что он может не вернутся, потому что хоть три месяца ожидания – небольшой срок, но вот тот факт, что он совершенно не пишет писем, наталкивал на невеселые выводы.
Катарина даже пару раз пыталась узнать, не опорочила ли я с ним свое честное имя. В общем, ее скептическое отношение к намерениям Прайма меня бесило и вынуждало избегать общения с ней. Даже пришлось начать вышивать большую картину, чтобы объяснить свое затворничество. И в город я не ездила – там чума… а в доме тоже было до жути тихо. А что, если я тоже заболею и умру? Как же будет страдать он? От беспокойных мыслей голова была готова взорваться. Еще немного, и я закричу от напряжения, которое накапливалось, грозя прорваться в любую минуту наружу очередной порцией слез.
Чтобы как-то отвлечься, я взяла со стола книгу и заставила себя встать с кровати, подойдя к окну. На столике стояла лампа, я зажгла ее и уселась в кресло, прикрыв ноги теплым пледом. Но как только я посмотрела в окно, то тут же вспомнила, как Прайм сообщил мне о нашей помолвке с самым счастливым выражением лица. Читать сразу же перехотелось, и я стала просто смотреть на надвигающиеся сумерки.
– Адель, девочка моя! Спускайся к ужину! – крикнула мама, стоя у моих дверей. – Ты что там делаешь, снова вышиваешь? Или книгу читаешь?
Я не ответила. Тогда мама открыла дверь и зашла в мою комнату.
– Снова сидишь у открытого окна? Ты давно встала? – спросила она, закрывая окно. – Адель, девочка моя. Ну что же ты так грустишь? Ты себя доведешь до истощения! Сколько мне трудов стоило привести тебя в порядок после болезни! Столько лекарств, нервов, молитв! – недовольно ворчала мама, застилая мою кровать. – Давай, приведи себя в порядок. Сегодня к нам должен зайти отец Антонио, так что давай, спускайся к ужину.
– Мам… я не в силах, ну, правда. Сидеть за столом и вести эти разговоры ни о чем…
– Ничего слышать не хочу, девочка моя. Давай, вставай, вставай! Ты же умница, ну не вредничай! – сказала мама, наклонившись ко мне.
Она пальчиками осторожно подняла уголки моих губ вверх, при этом так мило улыбнувшись, что я не нашла в себе сил дальше отказываться.
– Ну хорошо… – сказала я вяло.
– Вот и умница! Моя девочка дорогая! Ты даже покушаешь немного, я уверена! – сказала мама с таким энтузиазмом, что мне даже стало неловко за свое поведение. Ведь ей тоже было несладко – я ее единственная семья.
– Мама, я сейчас приведу себя в порядок и спущусь, честно! – сказала я ей бодро, раздумывая, где же взять на это сил.
– Хорошо, родная моя. Тогда я пришлю сейчас Жанну, она как раз закончила с ужином. Нам придется помочь ей накрыть на стол, Мари и Санчес ушли в Калелью на похороны. Эх, знала бы ты последние новости, – сказала она с грустью в голосе. – Поговаривают, что в этих краях появилась банда разбойников, которые грабят опустевшие дома, – сказала она с беспокойством. – И не удивительно, ведь столько богатых домов, заходи и бери, что хочешь. Вот и бродят банды бывших крестьян или обнищавших рыцарей по городам и селам…
Мама тяжело вздохнула и покосилась на мой арбалет, который люто ненавидела, считая его очень опасной штуковиной.
– Вот уж не думала, что настанут времена, когда эта вещь будет совсем не лишней! – сказала она с грустью в голосе. – Может, и правду говорят, что конец света не за горами? – сказала она и, вздохнув, вышла из комнаты.
Жанна пришла немного погодя и помогла мне одеться. Не спеша сделала праздничную прическу, уложив две косы вокруг головы, украсив их ожерельем из жемчуга. Она напевала негромко свою любимую каталонскую песенку про любовь, когда мама поторопила нас:
– Адель, Жанна! Ну где же вы? Отец Антонио будет с минуты на минуту здесь, а стол еще не полностью накрыт! Спускайтесь, – сказала она нараспев.
– Идем-идем! – ответила Жанна и улыбнулась мне.
На душе стало как-то теплее, и предстоящий вечер не показался мне таким уж паршивым.
В гостиной комнате корявый стол был застелен дорогой скатертью. Мама говорила, что эта вещь была частью ее приданного. Ее бабушка Флорентина была из Фландрии, и мне кажется, потратила полжизни, чтобы сделать этот шедевр собственными руками. Катарина не пожалела свое фамильное серебро и среди серебряных кубков, тарелок, чаш и соусниц торжественно стояли два серебряных светильника.
– Мама, ты превзошла сама себя! – сказала я совершенно искренне.
– Да-да-да! Ладно, раз ты такая душка сегодня вечером, то я признаюсь: у отца Антонио есть неженатый племянник, который заочно в тебя влюблен. Отец Антонио так расписал твои прелести, что тот готов жениться прямо сейчас!
Я даже задохнулась от возмущения.
– Мама, но как ты посмела без меня такое решать? Я люблю Прайма и ни за что не выйду замуж за другого!
Ты даже не смей думать, что я соглашусь! – по-моему, последнюю фразу я прокричала, топнув в запале ногой.
Выражение лица мамы стало несколько надменным, его можно было прочитать так: «Все решено, ты уже ничего не изменишь!» От моей новой гневной тирады маму спас стук в дверь.
Жанна пошла открывать, приговаривая:
– Просто миротворец, так вовремя пришел! Иначе эти двое сейчас сцепятся как кошки! Отец Антонио! Мы так рады вас виде… – сказала она, открывая двери.
Но вдруг вскрикнула и, издав странный хрип, покачнулась, держась за дверь правой рукой. Дальше все происходило так, словно время застыло: в свете ламп я увидела удивленное выражение лица Жанны, которая рассматривала длинный нож, торчащий из ее груди. Она посмотрела, как мокрое кровавое пятно расползается по ее платью, закатила глаза и упала на пороге, беспомощно раскинув руки. Мама застыла на месте, от ужаса прижав руки ко рту, а в это время через Жанну уже переступал коренастый мужчина, скалясь беззубой улыбкой. Он обшарил глазами комнату и быстро двинулся ко мне, перебрасывая из левой руки в правую толстую палицу. Он поглядывал на мою голову, и я была абсолютно уверена, что сейчас он проломит мне череп. Мама, не думая бросилась ко мне и закрыв от него, крикнула:
– Беги, доченька, беги!
Она взяла стул и выставила его перед собой, кряхтя от натуги.
Я посмотрела на его дубинку и вдруг вспомнила про арбалет, который сейчас стоял у меня в спальне около окна.
– Мама, я сейчас! – крикнула я и бросилась бегом через кухню в свою комнату. Мысли путались и дрожали руки, а перед глазами прокручивался момент, как Жанна падает на пол. Я не могла поверить, что ее больше нет; я надеялась, что ее можно спасти – вдруг нож не попал в сердце? Она же каких-то десять минут назад заплетала мне косы…
Я взбежала по лестнице наверх, перепрыгивая через три ступеньки. Я услышала еще один мужской голос в гостиной! Наверное, это был еще один мародер! Я толкнула дверь и практически ввалилась в свою комнату. Потом схватила заряженный арбалет, еще одну стрелу зажала зубами и бегом кинулась вниз. Когда я добежала до лестницы, внизу послушался сильнейший грохот и звон падающей на пол посуды. Катарина вскрикнула и в гостиной стало до жути тихо.
– Эй, иди наверх! Нужно еще дочку ее прибить! – сказал еще один грубый голос.
– А в доме точно больше никого нет? – спросил другой голос.
– Точно! Конюх со своей бабой сейчас в городе, я сам их видел. Так что не трусь! Бери только серебро и золото! У нас мало времени! Они могут вернуться в любой момент!
– Да не дрейфь! Мы и их прикончим тоже! Делов-то! – ответил второй.
Что же с мамой? Даже думать не хотелось. Я бы так и бросилась к ней вниз, но брат всегда говорил мне, что терпение – главный союзник в войне. Раз мародер идет меня убивать, то пусть идет, я встречу его здесь!
Я встала на самую верхнюю ступеньку лестницы, и подождала, когда голова разбойника покажется из-за поворота лестницы. Когда момент настал, я окликнула его:
– Эй, ты!
Молодой мужчина резко вскинул голову и взглянул на меня мелкими колючими глазками. Почему-то от его взгляда у меня волосы голове встали дыбом, словно я посмотрела в глаза самой смерти.
«Задержи дыхание и стреляй!» – словно услышала я голос своего старшего брата. Сколько раз он повторял мне эти слова. Я улыбнулась и выстрелила. Дротик вошел точно между глаз разбойника, и он с криком упал навзничь на спину, скатившись по лестнице.
– Эй, Ромундо! Что там? – спросил первый разбойник, и я услышала, как он гремит серебряной посудой, но так и не подошел посмотреть, что случилось. Видимо, жажда наживы затопила его мозг, и он потерял осторожность. Что ж, придется спуститься вниз. Я тихо шла вниз по лестнице, на ходу заряжая арбалет. Тугая тетива не хотела натягиваться, потому что руки сильно дрожали. Я еще раз взглянула на убитого мною мародера и почему-то моя стрела между его мертвыми глазами вызывала у меня не раскаяние, а злое торжество. Я пнула его в бок и удостоверилась, что уложила его навсегда.
Он лежал рядом с Жанной; я носком ноги отбросила его руку от ее лица. Потом осторожно заглянула в гостиную и увидела профиль убийцы Жанны – он как раз, сидя за столом, руками, как животное, ел горячую курицу и запивал ее нашим вином. Мама без сознания лежала на полу под противоположной стеной среди разломанного столика для цветов и, кажется, не дышала. Мне захотелось бросится к ней и узнать, что с ней, но меня сдерживал этот потный мародер, который, увидев арбалет в моих руках, резко вскочил из-за стола, подбросив его вверх, чтобы спрятаться от выстрела за ним.
Все, что на нем стояло, полетело в мою сторону и осыпало бездыханную маму. Я вскрикнула, потому что масло из светильника выплеснулось на пол и, попав в камин, зажгло огненную дорожку на полу и перекинулось на гобелен на стене. Юбка мамы вспыхнула, и я вскрикнула от ужаса – ее нужно было выносить из огня, ведь шелковая материя так быстро горит!
В кромешной тьме, которая освещалась только языками пламени, я увидела, как неясная тень метнулась мимо окна в сторону двери. Мне нужно было прикончить мародера и спасать маму, потому что вся комната была обшита деревом и скоро превратится в раскаленную печь. У меня была одна попытка – осталась всего одна стрела. Вдруг в меня полетело что-то темное – это была, наверное, небольшая лавка, которая стояла под стеной у входа. Последнее, что я помню – это то, что падая на пол, увидела темный силуэт, убегающий через парадную дверь в ночь. Последнее, о ком я подумала – это были мама и Прайм, я горевала о том, что, видимо, расстаюсь с ними навсегда.
