Текст книги "Чертова погремушка (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– А еще я узнала в тот день, что умер один человек. Не друг, но очень важный для меня человек, – говорила я лысому человечку, сидящему рядом на стуле. Он кивал головой, и глаза его за очень толстыми стеклами очков казались до смешного маленькими – как у старого усталого слона. Я чувствовала, что он не верит мне, но… каждое мое слово можно было проверить.

– Скажите, может, вы просто хотели испугать своего молодого человека? – предположил он. – Девушки так часто делают.

– Я прекрасно понимаю, что согласиться с этим было бы в моих интересах, – покачала головой я. – Скверный поступок, истероидный, но не психиатрический, ведь так? Но нет. Даже в мыслях не было. Я же думала, что он совсем ушел – кого пугать-то? И даже наказать его не было желания. Мол, узнает – пожалеет. Просто навалилось столько всего… В какой-то момент показалось, что лучше уж покончить со всем сразу. Вина еще к тому же выпила. А алкоголь на меня всегда депрессивно действует.

От слова «депрессивно» психиатр напрягся, и я тоже. Но потом он, видимо, решил, что я употребила его в переносном смысле, и мирно поинтересовался, не намерена ли я повторить свой подвиг, если опять «навалится». Я заверила его, что ни в коем случае, стараясь не переборщить с «голубым глазом».

Я с удивлением поняла, что эта тонкая игра, грубая ложь под изящной маской чистой правды доставляет мне удовольствие – хотя я всегда испытывала неловкость, если вынуждена была врать.

Психиатр посмотрел на меня задумчиво, пожевал губу, черкнул несколько слов в карте и ушел, пожелав скорейшего выздоровления.

Ближе к вечеру пришел Никита.

– Завтра тебя перевезут в палату. Обычную, не психиатрическую. Отдельную – я договорился.

– Ты возьми у меня из кошелька карту, сними деньги сколько надо.

– С этим потом разберемся, – нахмурился Никита. – Тебе не кажется, что нам надо поговорить?

Я легла поудобнее – сразу же закружилась голова, в ушах зазвенело, подступила дурнота. Я глубоко вдохнула и посчитала до десяти.

– Скажи только одно – ты… меня бросил?

– Нет.

Короткое, как точка в морзянке.

– Тогда… Тогда я расскажу тебе все, но не сейчас. Пожалуйста.

– Хорошо.

Тире из морзянки. Он не смотрел на меня – разглядывал то кардиомонитор, то капельницу.

– Я всегда, с самого начала знал, что ты мне врешь. Ну, не врешь, а просто не говоришь правды. Что-то тебя мучило все время, не давало покоя.

– Пожалуйста, Никита, я расскажу, но только не сейчас. Все расскажу.

«Все? И про «погремушку»?» – похоже, глумливая тварь ожила вместе со мной. Захотелось потрясти головой – долго и сильно, чтобы выгнать ее. Дурнота подкатила еще сильнее.

– Ты так и не нашел Костю? – спросила я, отдышавшись.

– Нет, – он наконец посмотрел на меня. – Я ему позвонил сразу, как тебя нашел. Вызвал «скорую» и позвонил. Мобильный недоступен, на домашнем автоответчик. Оставил сообщение, но он так и не перезвонил – ни в тот день, ни на следующий. Тогда я взял твои ключи и поехал к нему – мало ли что могло случиться. Дома – никого, сообщение не прослушано. Видно, что он собирался куда-то, но спокойно, не в спешке. Спросил соседку, она сказала, что не видела его несколько дней, а до этого встретила во дворе – садился в машину с девушкой. Как она выразилась, просто ужас какая красивая.

– Почему я не удивлена? – пробормотала я. – Но вообще-то обидно. Мог бы и предупредить. Координаты какие оставить.

– Может, поехали куда-нибудь отдыхать, не хотели, чтобы их беспокоили?

Ну да, конечно, отдыхать. Не мог Костя надолго уехать без «погремушки» – он, так же, как и я, не мог без нее обходиться дольше нескольких дней. Неужели взял с собой? А как же девушка? Рассказал ей?

– Почему врач сказал, что мой случай необычный? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Я не очень хорошо понял, – пожал плечами Никита и взял меня за руку. – Но, кажется, дело в том, что от кровопотери обычно умирают в сознании. Вроде как организм отключает периферию, но до последнего защищает мозг.

– Да ладно! – не поверила я. – Костя в обморок хлопается каждый раз, когда кровь из вены сдает.

– Не путай мелкое с мягким. Когда кровь сдают, обморок обычно бывает от спазма сосудов. Или от вида крови. К тому же обморок – это не кома. А при такой кровопотере, как у тебя, и при полной отключке стопудово не выживают.

А я и не выжила, пробежала, точнее, проползла вялая мысль. Я умерла. По-настоящему умерла. Но почему-то вернулась обратно. И что мне теперь с этим делать?

«Как что? Теперь ты знаешь, что от жизни надо брать все. Рая нет, ада нет. Хоть в затворе с четками сиди на хлебе и воде, хоть не вылезай из оргий – конец один: пыльная травяная гора и одиночество навечно. Но оргии – это все-таки повеселее будет, не так ли?»

– Заткнись! – прошипела я.

Никита посмотрел на меня, приподняв брови.

– Прости, я не тебе.

– А кому?

– Своим мыслям. И не смотри на меня так, – я закрыла глаза, чтобы не встречаться с его изучающим взглядом. – Ты сейчас наверняка думаешь, что психиатр поторопился, да?

– Нет. Я тоже иногда ругаюсь со своими мыслями. И не только с ними, например, еще с ноутбуком, с холодильником, чайником, зубной щеткой. Мне просто интересно, что же такого эдакого они тебе говорят, если ты с ними так невежлива.

– Кто? Холодильник и чайник? – попыталась отшутиться я.

– Нет, твои мысли. Впрочем, ты не обязана отвечать. Не хочу вторгаться в твои… в твою прайваси.

– Я же сказала: все расскажу, только не сейчас.

Голос промолчал, но я вдруг снова почувствовала это непривычное, изысканное удовольствие от лжи. Это было похоже… да, пожалуй, это было похоже на мое отношение к маслинам. Я очень их не любила, но время от времени приходилось немного съедать – не выковыривать же, например, в гостях из салата. И как-то раз в этом противном солено-маслянистом вкусе с настырным послевкусием я почувствовала очень тонкий и очень приятный оттенок. Как будто прозвучал наконец звук, разбудивший резонансом молчавшую до сих пор струну. Как будто… но нет, лучше остановиться и воздержаться от слишком уж интимных сравнений. С тех я могу запросто съесть целую банку маслин и посмотреть по сторонам – нет ли еще.

На следующий день меня действительно перевели в общую терапию – или как там это называется. Свободной одноместной палаты не нашлось, но соседка, худосочная, похожая на синицу девушка по имени Лиля, мне совсем не мешала. Большую часть суток она спала, а когда просыпалась, ставила себе на живот ноутбук и смотрела кино, спрятав звук в наушники. Это меня более чем устраивало. Разговаривать не хотелось. Даже с Никитой.

Он приходил сразу после утреннего обхода и проводил со мной час-полтора. Сидел рядом, рассказывал что-то нейтрально-забавное или просто молчал, держа за руку. Я делала вид, что дремлю. Или на самом деле дремала. И старательно гнала мысли о том, что же буду ему рассказывать, когда наконец наступит это самое «позже».

От Кости по-прежнему не было никаких вестей, это беспокоило. Я решила, что, если он не объявится до момента моей выписки, первое, что сделаю, – прямо из больницы поеду к нему и проверю, где «погремушка». Я скучала по ней, если можно было назвать мои ощущения этим словом. Закрывала глаза и видела ее, чувствовала запах ночных фиалок (я вспомнила – бабушка называла их любками), слышала звон колокольчиков, ощущала тепло и покалывание в пальцах. Все мои чувства, кроме вкуса – может быть, потому, что в голову не пришло лизнуть ее? – томились и изнывали без нее. Я даже не пыталась притвориться, что судьба брата волнует меня больше. «Погремушка», без сомнения, беспокоила сильнее.

А выписывать меня как раз и не торопились. То ли потому, что с платными больными вообще не спешат расстаться, то ли потому, что я действительно была еще слишком слаба. Мне ставили капельницы, кололи уколы и приносили таблетки в крохотном стаканчике. А еще с досадной регулярностью открывалась дверь, и в палату вваливались желающие поглазеть на мою необычную, непонятно почему не умершую особу. Приводили их лечащий врач, бесцветная блондинка неопределенного возраста, или Бармалей, который, по его словам, имел «право первой ночи», поскольку именно он принимал меня в реанимации.

Мне сделали энцефалограмму и компьютерную томографию головы, после чего поток паломников увеличился вдвое. Блондинка пыталась объяснить, в чем дело, но из ее монотонного рассказа, на три четверти состоящего из медицинских терминов, я поняла только то, что у меня в мозгу – какая-то странность. Что-то такое, чего у людей обычно нет. А если есть, то мало. А у меня – много.

– И что? Я умру? – удивляясь своему безразличию, спросила я.

– Не думаю, – ответила она. – Вроде бы, до сих пор от этого никто не умирал.

– Ну и ладно.

Мне и правда было все равно. Подумаешь, важность. Надо понимать, именно это самое «много» позволяло мне видеть людей насквозь и лечить их. Ну, якобы лечить.

Впрочем, я больше не хотела этого. Категорически. И даже поняла, как сделать людей невидимыми для «много». Обычно перед тем, как человеческий организм представал передо мной во всей своей внутренней неприглядности, контуры тела начинали словно смазываться, расплываться. Нередко это происходило не по моему желанию, а вопреки ему. Но если в этот момент я успевала крепко, до боли в глазах, зажмуриться, картинка исчезала.

Конечно, я могла бы просто диагностировать. Подумай, нашептывал упрямый голос, сколько людей ты смогла бы спасти безо всякого риска. Опухоли на ранних стадиях, аневризмы, другие болезни – вполне излечимые, если обнаружить их вовремя. И никаких опасных перебросов энергии.

Но все это было слишком замечательно, чтобы быть правдой. Слишком просто и заманчиво. Если уж эта зануда так настаивает, значит, есть какой-то подвох. Кто знает, может, уже одна только моя «диагностика» будет опасна для людей. А может, я просто не смогу вовремя остановиться.

Примерно через неделю после перевода в палату я проснулась ранним дождливым утром, и в голову мне пробралась крамольная мысль: а что, если я действительно больна? Может быть, вообще ничего не было – ни поездки с Костей в Сибирь, ни «погремушки», ни моего «целительства»? Может быть, попросить блондинку снова пригласить ко мне психиатра и пожаловаться на мерзкий голос в голове?

«На дай мне Бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума», – писал Пушкин, но я, пожалуй, готова была с ним поспорить. После всего, что произошло, я, наверно, была бы рада оказаться сумасшедшей. Или сумасшедшие никогда не сомневаются в своем психическом здоровье?

Я должна была как-то это проверить. Но как? Что, если я полностью в плену иллюзий и мои органы чувств подсовывают мозгу совсем не то, что происходит на самом деле? Или мозг из доставленного сырья стряпает нечто кардинально отличающееся от действительности?

Самый простой выход – на самом деле рассказать обо всем Никите – я старательно отпихивала в сторону. Скорее я поговорила бы с Костей. Но он так и не объявился.

Зато пришла Алла. Выглядела она не самым лучшим образом – похудевшая, с ввалившимися глазами и тусклой кожей. Мы не виделись полмесяца, но мне показалось, что прошло как минимум полгода.

– Мы только вчера узнали, – сказала Алла, присаживаясь на стул у кровати. – Тамара позвонила, чтобы ты за расчетом и трудовой пришла, а твой парень рассказал. Бедная ты, бедная. Мне так жаль, что все так вышло. Это все мы – набросились на тебя. Конечно, ты не виновата, что Марина умерла.

– Виновата, – прошептала я, пристально разглядывая свои ногти.

– Но… как?.. – растерянно начала и остановилась Алла.

– Так. Шурик все правильно сказал. Я просто перекачивала энергию от здоровых органов к больным.

– Но… ты ведь не знала, да?

– Знала. То есть я знала, что беру от здоровых и отдаю больным. Но не знала, что здоровые от этого страдают.

– Но ты же не хотела! Ты же хотела помочь, да?

Она смотрела на меня с такой верой и с такой болью, что я заплакала.

– Ничего, Леночка, ничего, – Алла осторожно погладила мои перебинтованные руки. – Ты только не вини себя, не мучайся. Врачи – они тоже своими таблетками одно лечат, другое калечат. Может, и не так все страшно, как ты думаешь. И потом ты ведь теперь знаешь, ты больше не будешь, да?

Слезы текли из-под закрытых век, и мне как будто становилось легче.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я, не открывая глаз, – чтобы случайно не увидеть того, чего не должна была видеть.

– Желудок болит, – вздохнула Алла. – Но ты не думай, он у меня и раньше болел… иногда… давно еще. Надо бы к врачу сходить, но все никак не собраться. Кофе, сигареты, сухомятка, жирное-острое. Когда предупреждают – не веришь. Думаешь, что обойдется. Пока не прихватит. А еще страшно. К врачу идти страшно. Пока не знаешь точно, что там, надеешься: может, как-нибудь пройдет. Само пройдет. А если будешь точно знать… А вдруг это… рак?

Я открыла глаза. Алла смотрела на меня со страхом и надеждой. Как маленький ребенок. Контуры ее руки, прикрывающей живот, начали расплываться. Я зажмурилась – так крепко, что внутри головы что-то запищало.

– Это не рак, – теперь я смотрела куда угодно, но только не на нее. – Язва. Огромная. Ты все-таки не откладывай, сходи к врачу.

Алла испуганно молчала. Я скосила глаза в ее сторону – ее рот был полуоткрыт, а нижняя губа мелко подрагивала.

– Не бойся. Я ничего не сделала. Только посмотрела.

Она кивнула и стала торопливо прощаться. Встала, взяла сумку, нагнулась, неловко поцеловала меня в щеку. Пошла к выходу, но остановилась в дверях.

– Ты поправляйся, – сказала она, не глядя на меня. – Все будет… хорошо.

Цокот Аллиных каблуков стих за поворотом коридора.

– Ну что, птичка моя, проплакалась? Легче стало?

На соседней кровати в розовой Лилиной ночнушке лежал – точнее, возлежал – он. В ушах наушники, из которых просачивался гроул, пальцы порхали по клавиатуре стоявшего на одеяле ноутбука.

– Не надейся, дорогуша, ты не сошла с ума. Все самое интересное еще только начинается.

Дьявол задумчиво почесался в интимном месте – или там, где оно предполагалось, – снял наушники, защелкнул ноутбук и повернулся ко мне. Моя голова словно онемела – как будто я сидела на ней и… отсидела. Меня раздирало на части: ярость, та самая, которая заставила меня броситься не него, мешалась со страхом и смертельной тоской. И что-то еще – мучительное, забытое. Я что-то должна была сделать – но никак не могла вспомнить, что же именно.

– Да пошел ты, – с трудом выдавила я.

– Храбрая моська! – он снова пошел радужными разводами, издавая странные звуки, обозначающие смех. Рубашку прожгло в нескольких местах, дьявол поковырял дырки пальцем и прикрылся простыней.

– А ты не задумывалась, почему именно ты? – спросил он, глумливо улыбаясь. – Почему ты, твой брат, ваш дядя? А не твой дружок Никита, например?

– Ты хочешь сказать, что мы чем-то отличаемся от остальных? Большие грешники?

– Не льсти себе. Все гораздо проще. Это как иммунитет. Начинается эпидемия гриппа. Один вообще не заболел, другой заболел, но легко перенес, третий тоже заболел, но еле выкарабкался. А четвертый – хренак и помер.

– Значит, мы из тех, кто умирает?

Задумчиво хмыкнув, дьявол накрутил на палец розовую оборку рубашки.

– Угадала. Не в прямом смысле, конечно. Пока. Просто вы готовы в обмен на исполнение своих прихотей отдать часть себя. Кто-то любовь, кто-то часть жизни, а кто-то и душу. Хотя она вам и не принадлежит, собственно.

– А ведь ты врешь, – я сама не поняла, был ли это вопрос или утверждение. – Вот только не могу понять, где именно.

– Лучшая ложь – это полуправда, – снова пошел разводами дьявол. – И потом… скажи честно, тебе ведь понравилось? Понравилось обманывать, да? Настоящая ложь – это искусство. В чем именно я вру, говоришь? В этом как раз и фокус. Тот, кто может отличить мою ложь от правды, еще не безнадежен. Точнее, как раз наоборот, для меня это сомнительное приобретение – может… эээ… усклизнуть.

С трудом дотянувшись до изголовья, я нажала кнопку вызова медсестры.

– Бугага, – меланхолично сказал дьявол и открыл ноутбук. – Мы не закончили, так что я подожду.

– Мне нехорошо, – пожаловалась я, когда в палату просочилась кукольного вида сестра в обтягивающем халатике. – Голова кружится.

– Да-а-а? – удивилась она, выглянула в коридор и гаркнула, перекрывая мощностью звука самолет на взлете:

– Анпетровна!!!

Не прошло и минуты, как в палату влетела моя малахольная блондинка. Пощупала пульс, послушала легкие и сердце, покрутила перед носом пальцем и изрекла вердикт:

– Это слабость.

Для верности она еще измерила мне давление, но не назначила даже завалящего укольчика.

– А вы как? – уже в дверях блондинка поинтересовалась у дьявола. – Все нормально?

– Да, спасибо, – пропищал тот Лилиным голосом.

Когда дверь за медициной закрылась, дьявол поставил ноутбук на тумбочку.

– Врунишка, – он добродушно ухмыльнулся. – Голова закружилась, да? Скажи честно, просто решила проверить, кого увидят докторишки – меня или твою соседку. Смешно, честное слово.

– Иди к черту! – буркнула я.

– Тоже смешно. Ладно, ближе к делу. Или к телу – неважно. Я так понял, лечеба тебя больше не привлекает. Может, что-нибудь другое тебе предложить? О чем вы там с братцем мечтали давеча? Летать? Мысли читать?

– Ничего мне от тебя не нужно.

– Ну да, конечно. Прямо почти верю. А может, все-таки что-нибудь хочешь? Говорить на всех языках? Рисовать? Или… – он лукаво подмигнул, – петь?

Это был удар ниже пояса. Петь я отчаянно мечтала с детства. И даже вполне сносно научилась играть на гитаре – чтобы можно было аккомпанировать. Но вот с пением дела обстояли кисло. Нет, слух у меня был, не абсолютный, конечно, но вполне приличный. Да и голос тоже, вроде, ничего, хоть и слабенький, но довольно приятного тембра. Я часто мурлыкала себе под нос и даже громко пела в душе – романсы и оперные арии. Но одна только мысль о публичном исполнении моментально приводила к полному параличу связок, а заодно и мозга. Единственным исключением были хоровые застольные песни при условии изрядного подпития. Я сказала, что мечтала? Нет. Я запрещала себе мечтать об этом. Просто притворялась, что петь в душе – вершина моих притязаний.

– Знаю, знаю – ты боишься петь на людях. Настолько боишься, что даже обманула мое хрустальное яблочко. Оно приняло твой страх за нежелание.

– Мы зовем его чертовой погремушкой, – пробормотала я, изо всех сил сражаясь с соблазном.

– Надеюсь, «чертова» обозначает принадлежность, а не качество? – палец с длинным когтем нарисовал в воздухе улыбочку-смайлик. – Впрочем, какая разница? Что с нее взять, простой автоматический сканер, да еще устаревшей модели. Твое желание продаться она уловила, а вот распознать не смогла. Поэтому и навязала тебе то, чего ты, может, и хотела, но без чего вполне могла обойтись. Накладка вышла. Бывает. Лучше скажи, почему тебя так пугает идея выступлений перед публикой? Чего ты боишься? Чаще бывает наоборот. Выходит безголосый и безухий идиот на сцену, лопаясь от предвкушений: ох, как я щас спою – все от восторга прямо кончат. И заметить, он останется в полной уверенности своего успеха, даже если его закидают тухлыми яйцами. Подумает, что в зал пробралась горстка завистников. А тебе кажется, что при первой же фальшивой ноте тебя выведут за бруствер и расстреляют. Ну, или хотя бы привяжут голой на площади к позорному столбу. Неужели тот случай так на тебя подействовал?

Я почувствовала, как лицо и грудь заливает пылающая лава. Сердце выдало барабанную дробь, ладони мгновенно вспотели, а рот наполнился кислой слюной.

Тот случай, о котором я так старалась забыть, произошел двадцать один год назад. На новогоднем утреннике мы с Костей должны были петь дуэтом песенку про Савку и Гришку, которые сделали дуду. Получалось у нас очень даже неплохо, особенно «ай ду-ду, ду-ду». И все бы ничего, но за день до утренника Костя умудрился подцепить ангину. И наша «пешница» не придумала ничего умнее, как вытолкнуть на сцену меня одну.

Я шла к роялю в восторженном ожидании триумфа, который не придется делить с братом. Синее бархатное платье, пышный бант, белые колготки, красные туфли. Но когда я увидела бледные пятна лиц, – целое море лиц! – с ожиданием глядящих на меня, что-то вдруг произошло. Меня словно швырнули в ванну с обжигающе холодной водой, которая тут же подернулась ледяной коркой. К горлу подступила тошнота. «Пешница» уже второй раз играла вступление и сердито смотрела на меня. В зале начали посмеиваться. Я поняла, что забыла слова. И мелодию тоже.

«Савка и Гришка!» – шипела из-за рояля пучеглазая гора сала, в третий раз играя вступление. «Савка и Гришка», – шепотом повторила я и неожиданно для себя заорала: «Сделали дуду!!!». Голос сорвался, к потолку взвился разнузданный петух, теряясь в раскатах хохота. Громко всхлипнув, я побежала за кулисы, но споткнулась и растянулась у всех на виду – с порванными колготками и задранным платьем. Зал замер – чтобы через секунду взреветь от восторга.

Дома я заявила, что больше никогда не пойду в школу. «Хорошо», – легко согласилась мама: впереди было две недели зимних каникул. Все это время я просидела в квартире, с завистью наблюдая через окно, как Костя во дворе катается с горки и лепит снеговика с нашими одноклассниками. «Ничего, все забудется, успокоится», – утешала бабушка.

Меня совсем не дразнили – за время каникул все и правда забыли о моем позоре. Но я-то помнила. И пребывала в уверенности, что другие тоже помнят – и втихаря смеются надо мной. Это была заноза на всю жизнь. Больше я ни разу не пела соло при посторонних. Впрочем, при близких тоже – только одна.

– Да-да, ты всю жизнь думала о том случае. Хотя и делала вид, что забыла. И всю жизнь в глубине души считала себя неудачницей, – дьявол продолжал чертить в воздухе смайлики: точки глаз и скобки улыбок. – Теперь у тебя есть возможность взять реванш. Представь только: никакого страха и умопомрачительный голос. Можешь в консерваторию поступить. Или записаться на какой-нибудь телеконкурс, – теперь вместо смайликов он делал пассы руками, словно поглаживая на расстоянии мое горло и голову. – Ну что, бета-тестинг?

– Не хочу!

– Да брось, не кривляйся.

Я пыталась сопротивляться, но тело действовало автономно. Оно встало с кровати, подошло к окну и распахнуло его.

– Спой, светик, не стыдись, – дьявол карикатурно похлопал в ладоши. – Просим!

Окно палаты было прямо над центральным входом. Внизу сновал людской муравейник – ближе к вечеру число посетителей возрастало в разы. Я спою – и они услышат, сладко заныло внутри. Страха больше не было – только то самое предвкушение успеха, о котором говорил дьявол.

Мой голос звучал дивной бархатной виолончелью – так чудесно, что внутри все рвалось и плакало от восторга. Я пела переложение «Элегии» Массне для контральто. Люди внизу стояли, застыв, подняв пятна лиц, но теперь это уже меня не пугало. Голова слегка кружилась, все вокруг плыло, я как будто поднималась в небо, высоко-высоко, к облакам, к звездам, я плавилась в их огне и светила их светом. «Жизнь, как весна, отцветет…» – закончила я на пианиссимо, которое, тем не менее, было слышно всем и каждому, глубоко вздохнула, возвращаясь в реальность, и закрыла окно.

В дверях стояла кукольная медсестра с округлившимися глазами, полными слез, и приоткрытым ртом.

– Как красиво, – прошептала она.

– Простите, – пробормотала я и легла обратно в постель. – Задумалась.

Она посмотрела на меня с недоумением и вышла.

– Сейчас опять приведет психиатра, – сказала я в мировое пространство.

– Не приведет, – потер ладони дьявол. – Ну как? Устраивает? Берешь?

– Отвали! – буркнула я и отвернулась к стене, натянув на голову одеяло. Больше всего на свете мне хотелось заорать: «Да! Да! Да!!!». Наверно, еще никогда в жизни я ничего так не хотела.

– Ты сомневаешься или пытаешься характер показать? – мерзко закудахтал дьявол. – Хотя что это я, конечно, характер. Знаешь, птичка моя, я, кажется, тебя обидел невзначай. Ты, конечно, не из тех, кто от болезни сразу умирает. Ну, помнишь, ты спрашивала, почему именно вы? Так вот ты из тех, кто умирает, предварительно поборовшись. Но так даже интереснее. Как бы тебе объяснить половчей-то? Понимаешь, люди по природе своей страшные засранцы. Тебе наверняка говорили, что изначально задумано все было идеально, но грехопадение, повреждение природы, туды-сюды… Да нет, конечно, все это бред. Пыль в глаза. На самом деле ваша популяция просто… эээ… производственный брак – если, конечно, смотреть с божественной точки зрения. Впрочем, с моей – тоже. Вы даже в пороке неполноценны, поскольку крохи божественного мешают вам пороком наслаждаться по-настоящему. Как бы ни были вы испорчены, этот шлак все равно сидит глубоко и зудит о высоком. Вы не слушаете, а он все равно зудит. Вы не слышите, но все равно не находите себе места. И пытаетесь задавить его еще большим пороком. А он все сильнее пищит.

Он был прав – я не могла отделить в его словах ложь от правды. Впрочем, не совсем так. Ложь у него притворялась правдой, а правда старательно помогала лжи. И поэтому я начинала сомневаться даже в том, в чем раньше была стопроцентно уверена. И наоборот – абсолютно невозможное начинало казаться возможным.

– Зачем «погремушка» показывает рай? – ненавидя себя не меньше, чем его, спросила я, выбравшись из-под одеяла. Я не хотела соглашаться, но и отказаться не могла – и поэтому готова была беседовать с ним, пока… в общем, долго. Очень долго.

– Ты же видела, никакого рая нет, – насмешливо оттопырил губу дьявол. – А то, что вам мерещится в игрушке… Пошлая физика. Проекция той самой Божьей искры. Вроде как излучение, которое отражается от шара и индуцирует в мозгу зрительные образы. У каждого свои. Так что вы видите исключительно свои иллюзии касательно рая. Еще вопросы есть?

Вопросы у меня были, но вместо этого я начала ругаться. Долго и изощренно. Дьявол схватил ноутбук и забарабанил по клавиатуре – видимо, кратко конспектировал.

– Ваши испорченные мозги изобретают такие выражения, которые мне в голову не пришли бы, – довольно заметил он, когда я выдохлась и замолчала. – Ну как, полегчало?

Я прислушалась к себе. Не полегчало. Только еще сильнее захотелось петь – теперь, когда я знала, как это может быть волшебно.

– Ну, ты подумай еще, – кивнул в ответ моим мыслям дьявол. – Предложение действительно в течение десяти дней. Хотя… Возможно, и дольше. Сколько там тебе еще жить осталось… нет, сколько – этого я не скажу, к чему портить интригу. Но все равно, что значат эти жалкие годы по сравнению с одинокой вечностью на грязной траве? Так заполни их хоть чем-то приятным.

Я открыла было рот, чтобы сказать что-то ядовитое, но осеклась: сонно моргая, с соседней кровати на меня смотрела Лиля.

– Мне снилось, или ты действительно пела? – спросила она.

К выписке Никита привез мне джинсы, в которые теперь можно было засунуть еще половину такой попы, как моя, и свитер с широкими рукавами, заботливо спрятавшими некрасивые красные шрамы.

– Приятно было познакомиться, но надеюсь больше с вами не встречаться, – изобразил любезность Бармалей, которого я специально нашла в ординаторской, чтобы попрощаться. – По крайней мере, в этих стенах.

– Поедем сначала к Косте, – попросила я, усевшись в машину.

– Зачем? – удивился Никита. – Его ведь так и нет.

– Мне надо посмотреть… кое на что… на кое-что.

– Как скажешь, – он пожал плечами и включил зажигание.

Почти всю дорогу мы молчали, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими репликами. Потому что уже очень близко подступила перспектива разговора. От которого, между прочим, во многом зависело наше будущее. Совместное будущее. Я знала, что Никита ждет, но не знала, что именно скажу ему. Сначала мне надо было увидеть «погремушку». Или убедиться, что ее в Костиной квартире нет.

Поверила ли я, что она – всего лишь автоматическое приспособление для отбора несчастных с дьяволо-иммунодефицитом? И да, и нет. То верила, то сомневалась, то снова верила. Как и всему, что он мне говорил. Казалось бы, как можно верить лукавому, тому, кого зовут отцом лжи? И тем не менее. Сначала я с ходу отметала его слова, а потом юркой змейкой проскальзывали сомнения. Взять хотя бы ту же травяную гору. Я ведь ее своими глазами видела. Но! Я же не умерла окончательно! Или… все же умерла?..

Я тряхнула головой так сильно, что в ней что-то хрустнуло и пискнуло. Никита быстро скосил на меня взгляд и снова перевел его на дорогу.

– Послушай, а тебе не кажется, что пора уже твоего брата всерьез искать? – спросил он, когда мы въехали в Купчино. – О нем ни слуху, ни духу больше двух недель. Он раньше так когда-нибудь делал?

– Нет.

– Тогда, может, сразу в полицию? Напишешь заявление.

– Сначала к нему.

– Похоже, ты не слишком-то о нем волнуешься, – это прозвучало не как вопрос, а так – ремарка в скобках.

– Не знаю, – ответила я, в очередной раз пытаясь прислушаться к своим ощущениям. – Волнуюсь, конечно. Но что-то мне подсказывает, что ничего ужасного не произошло. Мы же близнецы, на минуточку. Наверно, я бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось. А вот то, что он сволочь, – это я знаю наверняка. И сейчас у меня будет шанс убедиться в этом окончательно.

Никита буркнул себе под нос что-то неразборчивое и свернул в переулок. Проехав насквозь несколько уныло одинаковых дворов, мы остановились у бывшего дядипашиного, а теперь Костиного дома. Двадцать лет назад эта кирпичная кооперативная девятиэтажка выглядела вполне солидно и респектабельно, но теперь вид у нее был довольно обшарпанный. Посаженные без всякой мысли кусты и деревья буйно разрослись и загораживали окна первого этажа. Каждый раз, когда я подходила к парадному, мне казалось, что в этих джунглях кто-то прячется.

Аккуратно припарковавшись в «кармане», Никита заглушил мотор.

– Мне пойти с тобой или подождать? – спросил он преувеличенно спокойно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить «подожди», но вдруг сказала совершенно не то, что собиралась:

– Со мной. Быстрее! Пожалуйста, быстрее!

– В чем?.. – начал он и осекся, взглянув на меня.

Ключ-таблетка никак не хотел попадать в кружок домофонного замка, я выругалась, Никита взял у меня ключ и открыл дверь.

– Быстрее! – повторила я и побежала к лифту. Если бы кто-то спросил, почему я так тороплюсь, я бы не ответила. Но если бы Никиты не было рядом, я наверняка побежала бы по лестнице – на седьмой этаж.

Лифт полз медленно, я мысленно подгоняла его и барабанила пальцами по стенке.

«Ну же! Ну!!!»

Площадка. Дверь. Замок. Еще замок. Коридор.

Не раздевшись, не сняв сапоги, я влетела в гостиную, рванула дверцу серванта…

Она словно улыбалась мне – как старой знакомой. Она звенела и переливалась радугой. Я схватила ее и прижала к груди. Мне стало тепло, светло и уютно.