Текст книги "Чертова погремушка (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

В этот момент я мысленно пела арию Далилы на сцене Ла-Скала. Как именно выглядят внутренности знаменитого театра, я не знала, но кто бы мне запретил воображать все, что заблагорассудится?

– На работу? – растерянно переспросила я.

– На работу. Не подумай, дело не в деньгах, ты прекрасно это знаешь. Мне просто кажется, что четыре стены действуют на тебя не лучшим образом. Найди себе что-нибудь не слишком обременительное, не обязательно с большой зарплатой. Просто чтобы быть при деле и на людях. Можно даже на неполный рабочий день.

Бывает, что снится тропический остров, море, солнце, стройные загорелые мужчины, ласкающие тебя… взглядами. А потом просыпаешься и видишь все ту же нудно привычную спальню и серый дождь за окном. И так вдруг становится уныло – хоть головой в унитаз.

– У меня трудовая осталась… там, – пробурчала я, кусая ноготь.

– Если хочешь, я за ней съезжу.

– А отдадут?

– А куда они денутся?

Найти себе веселенькую позитивненькую работку. Тем же самым рекламным агентом. Или, может быть, бухгалтером – если допустить, что я еще хоть что-то помню из того, что изучала в институте. Или еще кем-нибудь. Незамысловато так. Лишь бы дома не сидеть и не стучать башкой об стены от тоски. С девяти до восемнадцати. Пять дней в неделю. Двадцать тысяч – хорошо если.

«Но чтоб утешилась я, мне слезы осуши жгучей лаской…»

Сцена, гастроли, афиши, цветы, поклонники…

Ноготь застрял между зубами. Я потянулась за ноутбуком, открыла Word и напечатала жирно: «Резюме». Сочинила себе хвалебную авторекламу и запустила ее в Интернет на сайты для ищущих работу.

На следующий день Никита привез мою трудовую книжку. Отдавать ее не хотели, но он все же уломал кадровика. Ближе к вечеру в мой почтовый ящик свалилось приглашение на собеседование. В бухгалтерию небольшого заводика. А еще через полчаса мне позвонили и предложили приехать в рекламное агентство средней руки. Оба работодателя ждали меня завтра, но без четкого указания времени – в течение дня.

Утром я встала и начала медленно собираться, чувствуя себя приговоренной к семи годам расстрела через повешение.

«А может, и ничего? – уговаривала я себя, крася ресницы. – Может, привыкну?»

Сначала я хотела в первую очередь наведаться в рекламное агентство, но в последнюю минуту вдруг передумала и поехала сначала на завод. Как оказалось впоследствии, это случайное решение сыграло очень важную роль. Впрочем, кто сказал, что оно было случайным?

После второго собеседования я села в автобус и задумалась – согласиться на какое-либо из двух предложений или поискать еще. А может, где-то в дальнем уголке души я ждала, что вот-вот наперерез мне бросится расторопный импресарио с контрактом от больших и малых императорских театров? Но пока импресарио было не видать, я могла подумать и о более приземленных вариантах.

Завод был щедрее на пять тысяч и предлагал более привлекательный соцпакет. Но зато работали в бухгалтерии тетушки пред– и постпенсионного возраста, явно прилипшие там еще в советские времена. Не было никаких сомнений, что во мне они увидят долгожданный объект для педагогической деятельности. И для перемывания костей.

В агентстве работала в основном молодежь, и атмосфера там была вполне вольная. Если не сказать разнузданная. Нет, сексом на виду у всех на рабочем месте не занимались, но вот коллективные пьянки, походы в ночные клубы и прочие злачные места были обязательными для всех. «У нас молодой дружный коллектив, – сказала начальница. – Мы отдыхаем все вместе». Как-то меня это не слишком привлекало.

– Сейчас, моя рыбка, потерпи немного, – услышала я смутно знакомый голос. – Сейчас будем дома, ляжешь и отдохнешь.

Народу в автобусе было много. С трудом протиснувшись вперед, я увидела у самых дверей супружескую пару – ту самую, которую принимала и «лечила» последними. Мужчина выглядел все таким же грибом-боровиком, а вот женщина… На нее было страшно смотреть. Она и прежде не казалась слишком здоровой, но сейчас… Это был настоящий скелет, обтянутый желтой, высохшей кожей. Редкие тусклые волосы, запавшие слезящиеся глаза, дрожащие руки.

Помимо моей воли контуры ее тела начали расплываться, исчезла висящая мешком одежда – я видела ее насквозь. Белесое, голубое, синее… Редкие розовато-оранжевые струйки свивались в жгут около солнечного сплетения и… Я еле сдержала крик – они тянулись по воздуху к солнечному сплетению ее мужа и еще куда-то… навстречу мне. Переведя взгляд на него, я увидела огненное полыхание – он напоминал закат солнца в сосновом бору, и в этом сиянии тоненькие нити, бегущие в мою сторону, были почти незаметны.

Автобус остановился, они вышли. Я могла бы выскочить, побежать за ними, все рассказать – и что дальше? Вернуть энергию от него к ней? С тем же результатом? Можно ли разорвать эту связь, или получивший энергию становится вампиром навсегда? И я… я сама связана незримыми нитями со всеми, кого лечила. Сколько их было? Мои сослуживцы, их родственники, знакомые, знакомые знакомых и вовсе незнакомые. Десятки, сотни… Что с ними теперь?

Господи, что же я наделала?!

«Про Господа вспомнила, – немедленно отозвалась моя ехидная собеседница. – Неужели ты еще не поняла, что Ему нет никакого дела ни до тебя, ни до людей вообще. Иначе Он не допустил бы всего того, что творится в мире – не только твоих… шалостей».

«Заткнись, ты, стерва!» – мысленно заорала я, едва сдержавшись, чтобы не сделать это во весь голос.

Не помню, как добралась до дома. Никита ждал меня. Быстро разогрев обед, он накрыл на стол. Я села, машинально взяла ложку, хлеб.

– Ну как все прошло? Рассказывай, – торопил меня Никита.

Я послушно рассказала. В деталях. Ответила на все его вопросы. Согласилась с тем, что лучше не торопиться и поискать еще. При этом мысли мои бродили за тридевять земель.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – Никита потрогал мой лоб. – Какая-то ты странная.

– Все в порядке. Просто устала. Слишком много для одного дня.

– Да, пожалуй, – согласился он.

Я-то имела в виду совсем другое, не то, что Никита. И я вполне могла бы ему об этом рассказать, но… Он расстроится в очередной раз. Начнет меня утешать… Нет, не стоит.

После обеда Никита засел в маленькой комнате делать срочный расчет для заказчиков, а я устроилась с книжкой в гостиной. Но слова упорно не хотели складываться в предложения, рассыпались бессмысленным горохом. Я никак не могла выбросить из головы встречу в автобусе.

Отложив книжку, я подошла к маминому шифоньеру. Странно, но он всегда немножко пугал меня. Как будто старые вещи, принадлежавшие давно умершим людям, несли в себе что-то мистическое. Я даже зеркало на его дверце протирала реже. И почти никогда в него не смотрелась.

Как-то очень странно падал свет на зеркало – оно словно мерцало изнутри. Или всему виной поблескивающая в закатном солнце пыль? А может, зеркала, в которые долго никто не смотрится, стареют и умирают – как жемчуг?

Я подошла совсем близко, почти вплотную. Глаза в глаза – не отрываясь, как загипнотизированная. Дрогнула зеркальная гладь, пошла мелкой рябью. Или поплыло отражение?

Я смотрела внутрь себя. Когда передо мной раскрывалось сокровенное других людей, я воспринимала это совершенно спокойно. Как анатомический муляж. Но видеть так себя… Меня передернуло от омерзения. Я никогда не могла спокойно смотреть даже на свои рентгеновские снимки.

Но не это было самым страшным. Все внутри меня пылало таким ярким оранжевым пламенем, что глазам стало больно. Сотни тоненьких оранжевых ниточек притекали из ниоткуда, прямо из воздуха, и соединялись в моем солнечном сплетении, похожем на огненный шар.

Никита спросил, хорошо ли я себя чувствую… Как я могу плохо себя чувствовать – забирая здоровье других людей? Бармалей удивлялся тому, что я не умерла в ванне… Как я могла умереть, если меня поддерживала украденная жизненная сила? Иван, Марина, Алка, Софочка, Шурик, бабуля с гипертонией, тетка с дорогой сумкой, гриб-боровик и его жена…

Я попыталась мысленно разорвать эти нити, отделить их от себя – ничего не вышло.

Они все умрут… Те, кто еще живы, – рано или поздно все они умрут…

Зажмуриться, поскорее, чтобы не видеть этого больше. Раз я ничего не могу с этим поделать – так хотя бы больше не видеть. Почему мне в голову не пришло просто отойти от зеркала? Я зажмурилась, крепко-крепко, так, как делала каждый раз, когда человек передо мной начинал «плыть». Потрясла головой, открыла глаза…

Отражение в зеркале изменилось. Там не было кресла, не было окна, не было края обеденного стола. Не было меня. Темнота, и что-то вроде подсвеченных синим скал. Спиной ко мне, совсем рядом, стояла невысокая женщина в длинном темно-синем платье с широкими рукавами. Его отделка и широкий узорчатый воротник переливались серебром и перламутром. Длинные распущенные волосы венчала небольшая корона. Рядом с ней, словно ожидая удара, съежилась девушка в белом.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от этой картины. Стало чуть светлее. Это была театральная сцена – но я видела ее не так, как до этого, в своих мечтах. Я представляла себя на сцене, как будто смотрела из зрительного зала. Теперь же я стояла за своей спиной. Да-да, за своей – потому что на сцене была я.

Я словно раздвоилась. Лена, стоящая в гостиной перед зеркалом, чувствовала все то же, что и Лена, стоящая на сцене. У нее – и у меня! – сладко замирало внутри в истоме ожидания, в предвкушении власти над сотнями, тысячами людей, замерших в экстазе. Мне было знакомо это чувство – именно его я испытывала двадцать один год назад, когда шла по дощатой школьной сцене к оскалившему пасть роялю.

Между тем зеркальная я грозным речитативом приказала что-то девушке и величественным жестом протянула ей кинжал. Та отпрянула, отказываясь. Я настаивала. И вдруг… «Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen…»[3]3
  «Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen» – «В груди моей пылает жажда мести» (нем.).


[Закрыть].

Невероятно! Я пела безумно сложную арию Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта. Арию, которую он написал специально для своей свояченицы Жозефы Вебер, чтобы продемонстрировать все красоты ее колоратурного сопрано. Четыре ноты фа третьей октавы! Я это могу???

«Можешь, – кивнул мне сидящий в царской ложе дьявол. – Ты еще и не так можешь. К тому же – разве ты еще не поняла? – ты Царица ночи! И не только на сцене».

Он был далеко, но я отчетливо видела его довольно лицо – если, конечно, можно видеть отчетливо нечто текучее, зыбкое, постоянно меняющееся. А еще я видела лица сидящих в зале мужчин, томящихся восторгом и вожделением. Лица женщин – тут к восторгу и – да, кое-где – вожделению добавлялась зависть, острая, жгучая, пьянящая зависть.

Забыв обо всем, я наслаждалась – этими чувствами, своим голосом, таким послушным и необыкновенным. Мне никогда не нравились высокие женские голоса, колоратуру я считала слишком холодной, прозрачной, похожей на тонкий лед. Но у каждой моей ноты, даже у самых высоких, заоблачных, стратосферных, была мягкая, бархатная подкладка, похожая на манящую тень в жаркий полдень.

«Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый», – вспомнила я Северянина.

Моя рука коснулась зеркала, прошла сквозь него, дотронулась до руки зеркального двойника, теплой живой руки – словно я, а не она, была бесплотным призраком. Вот моя кисть полностью слилась с ее кистью, ее мягкие, плавные жесты стали моими. Или мои – ее?

Так вот как это будет. Никакого импресарио с контрактом, никаких консерваторий и телеконкурсов. Я просто сделаю шаг – шаг через зеркало. Через пространство, время и события. Прошлая жизнь окажется позади, сразу, с чистого листа начнется новая – жизнь оперной дивы. В ней не будет собеседований, резюме, поездок на автобусе. Не будет сожалений и угрызений совести.

А как же Никита?

Мое лицо было уже так близко к зеркалу – как будто я собиралась опустить его в воду. Но мысль о Никите заставила меня вздрогнуть и остановиться.

Зазвонил телефон. Совершенно машинально, на автомате я дернулась к висящей на стене трубке, но звонки оборвались – Никита подошел в «кабинете». Повернувшись обратно к зеркалу, я увидела только свое белое, как бумага, лицо. Кресло. Окно. Край обеденного стола…

Не веря своим глазам, я дотронулась до зеркала – пальцы уперлись в холодное гладкое стекло. Как ни таращилась на свое отражение, как ни косила глазами – ничего не происходило. В зеркале отражались только моя бледная физиономия, растрепанные волосы, домашние штаны и футболка.

Я села на пол, упираясь спиной в кресло, и заскулила, как побитый щенок. Услышав мой вой, прибежал Никита.

– Палец прищемила. Дверцей, – объяснила я и тут же засунула якобы прищемленный палец в рот.

Поахав и поохав, излив на меня потоки сочувствия и медицинских советов, Никита сказал, что звонил Костя. Они с женой вернулись утром, а в данный момент направляются к нам, через час будут. Сказав пару емких слов, я отправилась на кухню и там с удивлением обнаружила, что уже наступил вечер. Сколько же времени я провела перед зеркалом? По всему выходило, не меньше двух часов. Значит, кофейком с конфеткой не обойдешься, надо готовить хоть какой-то, но ужин.

В течение часа я два раза обожглась, один раз порезалась, разбила тарелку и в довершение всего действительно прищемила палец дверцей буфета. Все потому, что время от времени на меня нападал странный столбняк, я застывала на месте, глядя в пространство и не видя ничего, кроме кухонного чада. Глаза застилало слезами – от этого самого чада или от досады?

– Все, хватит! – сказала я себе, в очередной раз роняя на пол жирную от куриной подливки ложку. – Хватит страдать. Давай сначала с Котом разберемся.

Молодожены, разумеется, застряли в пробке – если, конечно, не свернули в какой-нибудь темный переулок слегка пообжиматься, – мы с Никитой сидела за накрытым столом и нервничали. Ну я – понятно почему. Во-первых, все еще была на Костю очень зла, во-вторых, меня чрезвычайно интересовало, как он смог отделаться от «погремушки». Да и супруга его меня, разумеется, не могла не беспокоить. Это была, разумеется, совсем не та ревность, да и не были мы с ним такими уж попугайчиками-неразлучниками, как нормальные близнецы. Никогда меня не волновали его девицы, даже Полинка, с которой мы хоть и не стали близкими подругами, но вполне приятельствовали. А вот теперь я переживала. Жена все-таки. Наверняка какая-нибудь высоченная блондинка, дочка богатого папы, глупая и вульгарная.

А вот почему нервничал Никита – непонятно. Разве что со мной за компанию. Или – чувствовал что-то?

Наконец раздался звонок, мы выскочили в прихожую, столкнулись у двери, запутались в коврике. Наконец Никите удалось открыть дверь.

– А вот и мы, – Костя обнял меня, чмокнул в щеку, потом церемонно пожал руку Никите.

– Добрый вечер, – сказала моя невестка.

Наверно, я очень глупо выглядела с отвисшей челюстью и вытаращенными, как у мультяшного персонажа, глазами. Впрочем, девушка явно привыкла к тому эффекту, который производила ее внешность. Она только улыбнулась и слегка опустила ресницы, дожидаясь, когда нам с Никитой удастся справиться с собой и хотя бы поздороваться.

Она действительно была высокая, на полголовы выше Кости, но никак не блондинка. Как я мечтала об этом роскошном темно-рыжем цвете волос, сколько красок перепробовала – без толку. Наверно, таким может быть только естественный цвет. Ох, если б у меня была такая роскошная грива – густая, почти до талии, крупно вьющаяся!

За последнее время каких только красоток не было у Кости, но эта… Уже одних только волос хватило бы, чтобы убить наповал, но моя новая родственница была настолько совершенна, что я не могла найти в ней ни единой мельчайшей черточки, которую хотелось бы подправить.

Белоснежная кожа, в меру высокий лоб, огромные ярко-зеленые глаза с длиннющими ресницами, высокие точеные скулы, тонкий, идеально ровный нос. А губы! А шея! А фигура! А одета как – просто, но с таким вкусом, что я тут же почувствовала себя неумытой деревенщиной.

Наконец я с трудом перевела дух и ревниво скосила глаза на Никиту – неужели он тоже разглядывает ее, распахнув рот? Но он, как ни странно, смотрел на девушку, слегка сдвинув брови, как будто старался что-то припомнить. Я снова посмотрела на нее, и вдруг мне показалось, что и я где-то ее видела. Может быть, когда-то очень давно. Когда она еще не была так сногсшибательно красива.

– Ну, познакомьтесь, что ли… снова, – ухмыльнулся Костя, насладившись нашим изумлением. – Моя супруга… Ангелина.

– Линка??? – в один голос ахнули мы с Никитой.

Она пришла к нам в седьмом классе, в середине сентября. В тот день первым уроком была физика. Я так хорошо запомнила это только потому, что физик Валерий Олегович был единственным учителем, который приходил в школу за час до начала занятий, открывал кабинет и разрешал нам туда заходить – остальные учителя мариновали нас в коридоре почти до самого звонка. Дождавшись прихода лаборантки Раисы, грозной дамы гренадерского вида, Вол (так мы его звали – по инициалам и в насмешку над плюгавой наружностью) отправлялся в учительскую пить кофе.

До звонка на урок оставалось минут пять, когда в класс с грацией ледокола вплыла крайне примечательная особа.

– Это 7-А? – спросила она густым басом.

– Бу-бу-бу, – ответили мы в крайнем потрясении.

Уж на что лаборантка Раиса была мощной, но эта тетка – намного выше и толще. Как раз про таких бородатый анекдот: «Метр. Метр. Метр. Где будем делать талию?». Впрочем, какой там метр – как минимум полтора. Обтягивал глыбу ядовито-зеленый сарафан. Пальто такого же тона, только чуть темнее, она перекинула через руку. Ноги… Да, вот ноги у нее были хороши. Идеальной формы, в изящных лодочках. Только сквозь светлые колготки пробивалась густая черная шерсть, которая, похоже, никогда не знала бритвы. В отличие от щек, свисающих по-бульдожьи на воротник-бант ярко-розовой блузки. Толстый слой крем-пудры не смог справиться с их сизым оттенком свежей побритости. Довершали картину иссиня-черные волосы, начесанные и залитые лаком до такой степени, что напоминали шлем древнегреческого воина.

Разглядывая это чудо, мы не сразу заметили следующую в кильватере уменьшенную копию – хотя там тоже было на что посмотреть. Девчонка втиснула себя в едва доходящее до колен, тесное в груди коричневое шерстяное платьице нелепого фасона. Я еще подумала, что, наверно, это часть чудом сохранившейся школьной формы ее матушки. Не хватало только фартучка и пионерского галстука. Похожую на параллелепипед тушку подпирали тощие и не слишком ровные ножки-макаронинки в нелепых туфлях-мокасинах. На толстые щеки, в которых совершенно утонул нос, свисали жалкие рыжие косички. За спиной новенькая – кто же еще! – прятала огромный коричневый портфель с двумя замками, когда-то, наверно, очень солидный министерский портфель, а ныне – просто курам на смех.

– Новенькая? – оживленно поинтересовался Вол, протискиваясь к своему столу. Его макушка доставала мамаше примерно до подмышки, а дочке – до подбородка. – Не волнуйтесь, мама, не обидим.

Ледокол величественно кивнул и отчалил. Новенькая, оставшись без прикрытия, ссутулилась и смотрела себе под ноги.

– Давайте-ка запишем вас в журнальчик, – Вол всех нас называл непременно на вы. – Как вас зовут?

Как выяснилось позже, Ангелина лет до восьми жестоко заикалась. Потом как-то само собой все выправилось, но иногда, в пиковых ситуациях, язык ее все же подводил. На самый безобидный вопрос об имени-фамилии, она напружинилась, отчаянно покраснела и выдавила:

– Анг-гел-лина… Ко-коу-рова.

– Как? – под бурное веселье переспросил физик.

– Коврова, – прошептала Ангелина.

– Прекратили смех! – рявкнул Вол. – Пожалуйста, Ангелина, садитесь на свободное место. Вон туда, за вторую парту.

Класс у нас был большой, а кабинет физики – не очень. Не помню уже, по какой причине Костя оказался в том году в печальном одиночестве, но факт, что единственное свободное место было рядом с ним.

– Ну что за непруха?! – простонал он, накрыв голову руками, когда новенькая припарковалась рядом с ним.

Разумеется, ее звали Коровой. Не в качестве дразнилки, а просто так. Точно так же, как Никиту Китом, а меня Белкой. И хотя у нее были все шансы оказаться предметом изощренной детской травли, – толстая, рыжая, длинная, заикается! – каким-то чудесным образом ей удалось этого избежать. На нее вообще не обращали внимания. Если она у кого-то что-то спрашивала, ей вежливо и кратко отвечали. Но не более того. Впрочем, Линка не слишком-то стремилась к общению. Приходила к самому звонку, убегала сразу после уроков, на переменах сидела где-нибудь на подоконнике и читала. Училась она неплохо, на четверки и пятерки.

Дни рождения, дискотеки, походы – все это было без нее. Кажется, никто и не замечал, что Ковровой нет. Не пришла она и на выпускной после девятого класса. Осенью наша классная сказала, что Линка поступила в педучилище. Больше мы ее не видели. Ее приглашали на десятилетие выпуска, но она так и не появилась. Кто-то из девчонок рассказывал, что Линка закончила училище с отличием, поступила в педуниверситет, но через год перевелась в «кулек» – университет культуры, на библиотечный факультет.

Единственным человеком, которого Линка выделяла, был, как ни странно, мой брат. Нет, она не бегала за ним в общепринятом значении этого слова. Но если у Кости не оказывалось ручки или чистой тетрадки, Линка всегда его выручала. Она угощала его конфетами, подсказывала, если он плавал у доски, давала списать домашнее задание. А когда болела, звонила ему, чтобы узнать заданное. Впрочем, если к телефону подходила я, Линка никогда не просила позвать Костю. Тем не менее, его очень быстро стали звать Ковбоем, причем кличка эта осталась за ним и тогда, когда Линка с нами уже не училась.

Костя стоически терпел и кличку, и Линкино внимание, впрочем, не слишком обременительное. Иногда я поддразнивала его и даже злорадничала, но, в общем-то, скорее сочувствовала: ему так хотелось внимания со стороны девочек, а единственной, кому он все-таки понравился, оказалась Корова.

Мы сидели за столом, ели курицу и говорили вовсе не о том, о чем хотелось бы. О погоде в Калининграде. О гостинице, где они жили. О загсе, где их быстро и скромно расписали, разумеется, за взятку. Наконец, о том, как они встретились – конечно, совершенно случайно.

– Не поверите, – улыбнулась Линка. – Незадолго до этого была у себя, в своей квартире, разбирала вещи. Наткнулась на школьные фотографии. Смотрела, всех вас вспоминала.

– Ну, конечно, всех нас, – подначил Никита. – Ну, Ковбоя своего – ладно, а нас-то что? Нас-то ты не особо жаловала.

– Ну, как и вы меня, – отбила подачу Линка. – На самом деле мне очень хотелось со всеми дружить. Но я же была… Корова.

– Между прочим, – Костя накрыл ее руку своею, – ты мне еще тогда нравилась. Просто… меня бы не поняли. А я был дурак и очень зависел от чужого мнения. Мне и Ковбоя хватило за глаза и за уши.

– Разумеется, ты тогда был мне по плечо. Представляю, что стали бы говорить, если б мы с тобою, например, пошли вместе из школы домой. Как минимум, что я тебя раздавлю ненароком.

– Мышь копны не боится, – задрал нос Костя.

– Мы вам не мешаем? – поинтересовался Никита.

– Да, так вот, – Линка погладила Костю по голове и повернулась к нам. – Иду я по улице. Погода мерзкая, настроение ужасное. Не жизнь, а сплошная задница. Задумалась так, что ничего вокруг не вижу. Вдруг – над ухом скрежет тормозов и вопль: «Куда прешь, Корова?!». Надо же, думаю, давно меня так никто не называл. Смотрю – вылезает из машины… Костя. Я его сразу узнала. Белкин, говорю, привет. Он на меня таращится с отвисшей челюстью и молчит. Это я, говорю, Лина. Которая Корова. Он так обратно в тачку свою и сел. Ну а потом подвез до дома. Потом мы встретились, в кафе посидели. Потом еще раз. Ну и…

– Главное, смотрю – идет через дорогу такая пери… на красный свет, нога за ногу, мечтает о чем-то. Торможу, сигналю – ноль эмоций. Высунулся, ору на нее, а она так мило улыбается: привет, типа, Белкин. Кто это, думаю. Может я с ней… того – и забыл? Нет, такую не забудешь, это точно. Но откуда-то она меня знает. И тут она заявляет: я, мол, корова. Я сразу и не въехал, что за корова такая, почему он себя так ласково – неужели потому, что я ей это крикнул. «Лину»-то я как-то мимо ушей пропустил. Потом дошло. Все никак поверить не мог, что это и правда она.

– Все спрашивал, дурачок, что я с собой натворила.

– Ну правда, никак не мог поверить, что человек так измениться может. Признайся, говорю, наверно, кучу пластических операций сделала.

Тут они как-то очень странно переглянулись, как будто ветерком холодным повеяло. И я сразу же вспомнила о том, что меня гораздо больше интересует совсем другое. Не история их романтической встречи, а то, как Костя отделался от «погремушки».

Обычно когда горячее уже съедено, наступает некий суетливый затишок. Кто-то бежит в туалет, кто-то покурить, кто-то возится с посудой. Я собрала грязные тарелки и понесла на кухню. Костя стоял под открытой форточкой и курил, глядя в окно.

– Ленка, нам всем надо очень серьезно поговорить, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты ведь не рассказала Никите, да?

– Я хотела. Но не смогла.

– Значит, расскажу я. Пойми, нам надо это сделать.

– Еще совсем недавно ты говорил по-другому, – усмехнулась я, сгружая тарелки с подноса в раковину.

– Все изменилось.

– А Линка знает?

– Знает. И ей тоже есть что рассказать. Да и тебе тоже – так?

– Есть, – вздохнула я. – Очень даже есть.

Мы вернулись в комнату. Пока нас не было, Никита разлил по чашкам кофе, открыл бутылку сливочного ликера, распечатал коробку конфет. Повисла неловкая пауза.

– Ладно, я начну, – Костя сделал глоток кофе и поставил чашку.

– Наконец-то, – пробормотал себе под нос Никита. – Неужели меня больше не будут держать за болвана?

– Извини, Кит, – я ловко засунула ему в рот конфету. – Сейчас ты поймешь, почему тебя… это… держали за болвана. И заметь, я пыталась тебе рассказать, но… в общем, не вышло.

Костя начал с самого начала. С того, как дядя Паша работал картографом, как он искал воду и как нашел клад в своей квартире. Потом рассказал о дядипашиной смерти, о чертовщине на похоронах, о тайниках с деньгами и о дневнике.

– Подожди, – я остановила Костю, достала из ящика стола тетрадь, полистала и стала читать вслух обо всем, что произошло с дядей Пашей на Синем озере.

– Так вот в какую Сибирь вы ездили в отпуск, – барабаня пальцами по столу, сказал Никита. – Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Откуда все эти твои… способности.

– Способности? – переспросил Костя. – А мне вот ничего не сказала… про способности.

– Пожалуйста, соблюдайте хронологию, – попросила Линка. – Значит, вы поехали с Ленкой в Сибирь. И что?

– Я ж тебе рассказывал.

– Мне рассказывал, а Никита вон не знает.

Костя начал с нашего прилета в Красноярск. Мне тоже интересно было послушать его версию, тем более она несколько отличалась от моей. О чем-то – например, о своем стремительном романе с Веркой, он умолчал и вообще говорил в основном о том, что произошло с нами на Синем озере.

– Я почему-то безоговорочно поверил, что со мной произойдет то же, что и с дядей Пашей, – рассказывал Костя. – Настолько поверил, что никак не мог смириться, когда этого не произошло. Все время ходил и пытался смотреть сквозь землю. А вообще все это время я был как во сне. Даже не во сне… Как бы вам объяснить-то? Знаете, бывает так, что несколько ночей подряд не высыпаешься, а потом идешь куда-то и вроде как спишь на ходу. Все вокруг видишь, слышишь, делаешь то, что надо. И в то же время видишь сон. Такой прозрачный, непрочный, но от него никак не отделаться. А еще было такое, что я как будто смотрел на себя со стороны и удивлялся – что это за, прошу прощения, мудила, что же он делает-то?

– Ну, ты и вел себя соответственно, – заметила я.

Костя посмотрел на меня коротко и со значением и продолжил:

– Меня как будто на две половины порвало. Нет, даже не на половины, а на две неравные части. Один Костя был такой маленький, хиленький, робкий, вот он-то как раз со стороны и смотрел. А другой – большой и наглый. Помню, когда Ленка попыталась бросить в костер «погремушку», большой Костя отвесил ей затрещину, а маленький тихо скулил: ну зачем, ну почему.

– То есть ты тоже разговаривал сам с собой?

– Можно и так сказать, – кивнул Костя.

– У меня не было такого ощущения, что я разделилась надвое, но на каждую мою более-менее здравую мысль отвечает какая-то сволочь с моим голосом, моими интонациями, только очень противными, вульгарными. Вы не представляете, как меня это достало, – вздохнула я.

– Ну почему же, я – представляю, – усмехнулся Костя. – В общем, это был какой-то шок, что ли. А потом вдруг на меня начали обращать внимания женщины. Очень сильно. Прямо раздевали глазами. И я никак не мог в это поверить, – он опустил глазами и забарабанил пальцами по столу, но Линка накрыла его руку своею. – Со мной всегда так было – я бегал за девушками, добивался хоть какого-то их внимания, а они или просто меня игнорировали, или старались как-то использовать.

– А Полина? – спросила я. – Мне казалось, что она тебя любит.

– А что Полина? Ей просто очень хотелось замуж. Все равно за кого. А я по дурости позволил ей надеяться. Пока она надеялась, все у нас было более-менее неплохо. Но потом у нее кончилось терпение, мы начали ругаться…

– Ну, Линка, вроде, не пыталась тебя использовать, – ехидно заметила я. – Во всяком случае, в школе.

– Линка – это особая статья. Я же сказал, что просто боялся – задразнят. Так вот, – Костя повернулся к Никите, – я сразу не понял, в чем дело. Почему-то в голову не пришло, что «погремушка» может и другие какие-то желания исполнять. Это Ленка сообразила.

– До меня тоже не сразу дошло. Тетка в поезде сказала: мол, ваш брат – дьявольски привлекательный мужчина.

Говорить о том, что на меня тоже подействовали его чары, я не стала – ни к чему. Слишком уж стыдно. Цензура так цензура.

О своей карьере альфонса Костя упомянул очень вскользь – понятное дело, при молодой жене. Больше он упирал на то, что я отчетливо видела, – бесконечные амурные похождение не приносили ему ни малейшего удовлетворения. Ни в каком смысле.

– Я ведь знал, что все они хотят не меня, а того, кого представляют под действием этой чертовой магии. Смотрел в зеркало и думал: а каким, интересно, они меня видят? Хоть немного похожим на оригинал – или им кажется, что я – это какой-нибудь Брэд Питт или Бандерас – или о ком там вы еще в эротических мечтах грезите?

Я хотела сказать, что выглядел он никаким не Бандерасом, а вполне самим собой, только очень притягательным, но вовремя прикусила язык. А потом пригляделась к нему повнимательнее и не поверила глазам.