Текст книги "Чертова погремушка (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Хуже дело обстояло с топливом. Дядя Паша прекрасно понимал, что не сможет одним топором заготовить столько дров, чтобы отапливать базу несколько месяцев. И тогда он переселился в крохотную баньку, а довольно большой щитовой дом потихоньку развалил и разрубил на дощечки – ломать не строить.

В общем, дядя Паша выжил и к весне возгордился этим обстоятельством настолько, что позволил себе разговаривать с Богом в довольно пренебрежительном тоне.

«Вот видишь, – говорил он, подбрасывал в печь остатки базы, – Ты не хотел мне помочь, и я помог себе сам. Сам выжил. Потому что я сильный и умный. Уже совсем скоро вернется экспедиция».

Ночи были еще холодные, но днем солнце пригревало во всю, снег таял, кое-где показалась молоденькая травка. Дядя Паша ликовал. Нога его срослась, да так хорошо, что даже хромоты не было, ребра тоже не беспокоили. Только вот голова иногда побаливала. И однажды разболелась так, что дядя Паша лег спать еще до заката, чего никогда раньше не делал, потому что бабушка в детстве внушала ему: закатный сон – морочный. Вот ушло солнце на покой, тогда и спи. Но не тогда, когда оно с землей прощается.

И приснился дяде Паше человек ростом до неба, весь в белом, с лицом таким сияющим, что и не разглядеть. Обмер дядя Паша и даже пошевелиться не мог от ужаса. А человек сказал ему, что он – Христос Бог, тот самый, которого дядя Паша так ругал и оскорблял. Дядя Паша упал на колени и со слезами начал молить о прощении. И услышал голос: «Встань, раб! Я тебя прощаю. Это было испытание, и ты его с честью прошел. Не испугался, не пал духом. Поэтому и выжил. И за это будешь награжден. Проси что хочешь». «Видеть клады сквозь землю», – почему-то ответил дядя Паша. «Будь по-твоему. Завтра утром иди по распадку к роднику. Увидишь там светящийся шар. Возьми его в руки и посмотри в его глубину».

Проснулся дядя Паша в холодном поту и до утра не мог уснуть. И так ему было страшно, как не было, даже когда он понял, что остался в тайге один. А утром, хотя и ругал себя за глупость, ноги сами повели вверх по распадку. И уже издали он увидел у родника что-то сверкающее.

Подойдя поближе, дядя Паша увидел шарик размером с крупное яблоко-антоновку. Шар неподвижно висел в воздухе над родником, испуская лучи яркого света. Дядя Паша услышал тихий звон, как будто кто-то забавлялся с детской погремушкой-колокольчиком. И вдруг почувствовал, что идти стало тяжело. Словно чьи-то руки удерживали его. «Остановись!» – услышал он чей-то голос и обернулся. Но рядом никого не было. А шар звенел, искрился, манил к себе.

«Загляни в него», – вспомнил дядя Паша и снова почувствовал страх. Но шар был таким прекрасным, что он собрал все свои силы, шагнул к нему и взял в руки. Ладони грело и слегка покалывало сотнями иголочек. Дядя Паша заглянул в его отливающую радугой глубину, голова закружилась, и он упал без чувств. А когда очнулся, понял, что все вокруг изменилось. Мир стал каким-то… тусклым, безрадостным. Словно из него исчезло что-то очень нужное и важное. На секунду дядя Паша испытал такое острое сожаление и разочарование, что у него брызнули слезы. Но тут он посмотрел себе под ноги, и слезы мгновенно высохли, перехватило дыхание. На мгновение перед глазами все расплылось и снова стало четким. А потом дядя Паша понял, что смотрит вглубь земли. Ее толща словно раздвигалась, расходилась под его взглядом. Он видел корни деревьев и нору какого-то зверя, пласты глины, песка, водяную жилу, камни.

Он потряс головой и увидел под ногами обычную землю, покрытую слоем прелых прошлогодних листьев. Посмотрел пристальнее, и снова все замутилось, а потом начало разбегаться. Дядя Паша был так ошеломлен, что не испытывал ни радости, ни удивления – вообще ничего. Шар, выпавший из рук, висел в воздухе на прежнем месте, над родником. Плохо соображая, что делает, дядя Паша взял его, огляделся по сторонам и увидел под корнями ели вымытое дождями и талыми водами углубление. Шар как раз поместился в него. Дядя Паша забросал углубление ветками и листьями и вернулся к озеру. По дороге он то и дело останавливался и всматривался в землю. Иногда видел в ней чьи-то кости, а один раз – какие-то черепки.

На следующий день прилетел вертолет с экспедицией. Ее участники, увидев дядю Пашу, живого и невредимого, были настолько поражены и обрадованы, что ему даже не попало за уничтоженную базу. Уже к вечеру вертолет доставил новый сборный дом…

– Да-а… – протянул Костя и почесал в затылке. – Это все, что там написано?

– Нет. Но дальше он записывал только координаты и описания мест, где находил какие-то месторождения. Когда был в экспедициях. Золото, серебро, алмазы, металлы всякие. Все эти точки отмечены на карте красным. Ну, ты понимаешь, сам он эти месторождения в одиночку не мог разрабатывать, а говорить кому-то не торопился. Да и что бы он сказал? «Я тут, товарищи, сквозь землю золотую жилу увидел»? Кстати, он не только сквозь землю, но и сквозь воду видел. Там на карте одно место указано на Северной Двине, где огромные залежи раковин-жемчужниц. Речной жемчуг, конечно, дешевле морского, но все-таки тоже ценится.

– Ну, и сквозь стены он тоже видел, – усмехнулся Костя. – Помнишь клад в чулане?

– Клады он находил часто. Об этом тоже упоминается, но мельком. У него были знакомые антиквары, ювелиры, которым он продавал драгоценности. Странно, мне бы и в голову не пришло, что дядя Паша был таким… скопидомом. Все копил и копил деньги. Только на квартиру и потратился.

– Мне другое странно, – Костя нежно поглаживал толстые пачки банкнот. – Как его накопления не сгорели в начале 90-х. Помнишь, как баба Нина плакала? У нее на книжке деньги на машину лежали – все пропало.

– Откуда ты знаешь, может, и сгорели. Может, у него намного больше было. Рублевые счета открыты уже после деноминации. А в евро – вообще несколько лет назад.

– Ладно, Лен, это все лирика, – Костя принялся строить из пачек купюр башню. – Давай-ка подумаем, как нам добыть эту самую хреновину, погремушку эту чертову.

– Кот, ты с ума сошел?! – я аж задохнулась от возмущения. – Ты что, не понял ничего? Это же на самом деле… чертова погремушка. Это ведь дьявол дяде Паше приснился, а никакой не «Христос Бог».

– Да прекрати ты молоть чушь! – заорал Костя. – Да, дьявол! С рогами и хвостом! Приснился и во сне подарил волшебный шарик. Дядька же писал, что треснулся башкой. Вот и снилась ему хрень всякая.

– Да. И шарик тоже приснился. И денежки вот эти, – я толкнула денежную башню, и она рассыпалась, пачки попадали на пол, и Костя проворно нырнул за ними под стол. – Денежки эти нам тоже сейчас снятся. Знаешь, Котик, есть такая философская система, солипсизм называется. Даже не система, а доведенный до абсурда эгоцентризм. Есть только я, а остального мира не существует – он мне просто снится.

– Уймись, а? – вполне мирно предложил Костя, снова усаживаясь в кресло, но я разошлась не на шутку.

– И не подумаю! Объясни мне, пожалуйста, откуда тогда, по-твоему, взялась эта штука?

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – с подвывом продекламировал Костя. – Я так думаю, это какая-то инопланетная техника, только и всего.

– «Только и всего!» – передразнила его я. – Сам ты… идиот инопланетный! Ты же знаешь, не верю я ни в НЛО, ни в зеленых человечков. И вообще в жизнь на других планетах.

– Потому что ты чокнутая религиозная фанатичка. И мне плевать, во что ты там веришь или не веришь. Я собираюсь найти это место и выкопать шар. Дядька записал, где это?

– Записал, – вздохнула я. – И даже на карте отметил. Кость, я тебя очень прошу, не надо. Во-первых, столько лет прошло. Может, его и нет там уже давно. Во-вторых, это же дикая глушь.

– Вот и посмотрим, там или не там. А что глушь – ну и что? Наймем вертолет. Денег-то у нас – о-го-го!

– Вот именно, – я чуть не плакала, понимая, что переубедить его вряд ли удастся. – Неужели нам с тобой этих денег не хватит? Хочешь, я тебе свою половину отдам? Только не надо, пожалуйста, туда ехать. Ты прочитай последнюю запись, – я протянула Косте дневник.

– «Она снится мне каждую ночь, – недовольным тоном «ладно, только отвяжись» начал читать Костя. – Я хочу еще раз увидеть ее, взять в руки, почувствовать то тепло и покалывание, услышать звон колокольчиков. Заглянуть в ее бездонную глубину. Снова увидеть то, что увидел тогда. Почему только я не взял ее с собой? Но я не мог. Как бы я объяснил на контроле в аэропорту, что это? Я скучаю по ней, уже много лет. Чтобы поехать за ней, нужны огромные деньги. Они есть у меня, но я не могу с ними расстаться. Каждый потраченный рубль причиняет мне настоящую физическую боль. И я вынужден скрывать это, чтобы Костя с Леной не считали меня отвратительным скрягой. А я и есть отвратительный, мерзкий скряга. Скупой рыцарь. Они привозят мне деньги, потому что думают, что я живу на свою жалкую пенсию. А я беру. Потому что действительно живу на пенсию и на их деньги. А все остальное… А ведь по сравнению со мной они нищие, хуже, чем нищие. Я мог бы отдать им свои деньги, чтобы они ни в чем себе не отказывали, ездили по свету, пока молодые. Но я не могу, не могу! Что за наказание? Если только после моей смерти. Наверно, мне недолго осталось жить. У меня ничего не болит, и для своего возраста я просто неприлично здоров. Но мне нет от жизни никакой радости. Только сиюминутные удовольствия. Даже не удовольствия, а физическое удовлетворение – от еды, сна, посещения туалета. Одна радость, нет, не радость, а страсть, истощающая до полного изнеможения, – это поехать в какую-то дикую глубинку, найти развалины бывшей дворянской усадьбы, побродить там и вдруг увидеть в земле сундучок или горшок. Выкопать, привезти домой, почистить, пересчитать, рассортировать, продать. Двадцать раз пересчитать плотные, шершавые бумажки. Кто сказал, что деньги не пахнут? Их аромат не может сравниться ни с чем. Ни духи, ни изысканная еда, ни запах желанной женщины – все это и в подметки не годится запаху денег. Когда я беру их в руки, внутри все поет и пляшет. А потом пойти в банк, положить на счет и долго рассматривать цифру в графе «приход». Снова и снова доставать и смотреть. Доставать и смотреть. А по ночам просыпаться в ледяном поту и умирать от страха, думая о том, что банк может разориться, что государство снова наложит лапу на мои деньги. Снять и держать дома? И пугаться каждого шороха, каждую секунду ожидая визита грабителей?

Мне страшно жить и страшно умереть. Я устал. Я болен. Не телом, а душой. Это страсть, и она меня погубит. Уже погубила. Мне мерещится всякое. И тот, кого я видел когда-то во сне. Тот, кто подарил мне погремушку. Теперь я знаю, он не Бог. Он уже не так красив. Он смеется надо мной, зная, что обманул меня, что я в его власти. А еще меня постоянно мучают воспоминания о… (здесь несколько строчек густо зачеркнуто). Мне страшно. Как мне ни тяжело, я должен буду рассказать об этом Косте и Лене. Ее обязательно надо найти и…»

Костя закрыл тетрадь и положил ее на стол.

– Да-а-а… – протянул он. – Ну и дела.

– Вот видишь! А еще помнишь, в больнице он сказал: «Только погремушку нельзя…» Костя, не надо за ней ехать!

Он молча барабанил пальцами по столу. На лице его читалась не просто борьба, а настоящая мировая война. Я умоляюще смотрела не него.

Как знать, может, здравый смысл и победил бы, но я сделала роковую ошибку. В тот момент, когда мне показалось, что Костя все-таки склоняется к моему мнению, я сказала жалобно:

– Костенька, ну хочешь, я на колени перед тобой встану?

– Перед иконами своими на коленях стой! – грубо оборвал меня Костя. – А теперь вытри сопли и слушай меня.

Я уставилась на брата, от неожиданности открыв рот. Да, мы с ним часто ссорились и спорили, и он нередко грубил и орал на меня, и все-таки обычно я брала верх. Может, потому, что чувствовала, что сильнее его. А может, потому, что была права. На этот раз я тоже была права, но что-то подсказывало мне: ни криками, ни уговорами, ни слезами настоять на своем мне не удастся. Таким я его еще никогда не видела.

– Так вот, – Костя навис надо мной и смотрел мне прямо в глаза каким-то совершенно диким взглядом. – Видишь эти деньги? Половина – твоя. Можешь забрать их хоть сейчас. Те деньги, которые в банке, мы получим через полгода. Разумеется, тоже пополам. Как только станет тепло, я полечу в Сибирь, найду эту дрянь и привезу сюда. И не надо кивать на дядю Пашу. Во-первых, он явно не дружил с головой. Уж не знаю, от травмы или всегда таким был. Честно говоря, мне плевать. А во-вторых, то, что он был патологическим скрягой, совершенно не значит, что и я стану таким же. Мне никогда не хотелось иметь много денег только для того, чтобы они были. Я хочу их тратить, понимаешь? Иметь хорошую машину, дорогую одежду, ходить с красивыми девушками в рестораны. Дом купить. На Канарах. А не корячится всю жизнь на чужого дядю за какие-то жалкие тридцать штук в месяц. Чтобы мелочь в карманах считать на бутылку пива. Чтобы у сестры занимать до получки, если надо девушку в кафе пригласить. Или на новые джинсы.

– Но, Костя, – робко попыталась возразить я, – с дядиными деньгами тебе теперь не надо будет занимать у меня на кафе и джинсы. Хватит и на машину, и на дом, и на кругосветное путешествие с девушками.

– Что мне эти гроши? – презрительно фыркнул Костя. – А это, сама понимаешь, гроши по сравнению с тем, что я могу получить. В общем, все. Разговор окончен. За шаром я поеду, нравится тебе это или нет. Конечно, я бы предпочел, чтобы ты поехала со мной. Но если тебе религиозные убеждения не позволяют, – тут он ядовито ухмыльнулся, – я не настаиваю. Сам справлюсь. Я могу даже первый найденный клад целиком тебе отдать. Построишь церковь в честь равноапостольных Константина и Елены и будешь в ней уборщицей. Кстати, если я тебя так раздражаю, то могу переехать пока в дядину квартиру.

Он хлопнул дверью гостиной и, насвистывая, отправился в ванную. А я уткнулась носом в спинку дивана и залилась злыми бессильными слезами.

Хоть я и не настаивала, Костя действительно переехал в дядину квартиру. «Чтобы не шокировать твою нравственность своими внебрачными связями», – так он сказал.

Когда мы с Костей съехались, он жил в страшенной грязи и питался лапшой быстрого приготовления. Мы договорились, что я буду вести хозяйство, кормить его и обстирывать, но за это он не будет приводить в нашу квартиру своих подружек.

Нет, я совсем не ханжа и считаю, что каждый человек волен решать для себя, будет ли он жить монахом, в браке или беспорядочно рассеивать свой генетический материал по всей вселенной. Если бы Костя привел в дом жену, пусть даже гражданскую, я бы не стала возражать. Может, меня и раздражали бы их счастливые вопли за стеной, но я бы притерпелась. В конце концов, мой развод со Славкой вовсе не означал, что я поставила крест на личной жизни. Мне всего двадцать восемь, и у противоположного пола я пользуюсь успехом. Однако я слишком брезглива, чтобы терпеть у себя дома неизвестных девиц, сменяющих друг друга со скоростью звука, замачивать Костины простыни в пятновыводителе и, натянув перчатки, отмывать ванну от чужой интимной растительности.

Впрочем, наш разъезд на Костину личную жизнь положительного влияния не оказал. Раньше во всех своих неудачах он винил мое «ханжество и самодурство» и свою «нищету», а теперь – «всеобщее женское коварство и блядство». На мой же взгляд все обстояло несколько иначе.

Так уж вышло, что наша близнецовость повернулась ко мне фасадом, а к Косте, соответственно, задом. Лет до десяти-одиннадцати мы были похожи больше, чем некоторые однояйцовые близнецы. Поскольку меня стригли коротко, а одеваться я предпочитала в брюки и мальчишечьи рубашки, все принимали нас за братьев. Тем более я любила представляться не Ленкой, а Лёнькой. Иногда нас путали даже родители. Я никогда не играла в куклы, презирала девчачьи ленточки, тряпочки, альбомчики. Чтобы различать нас, не раздевая, мама заставила меня отпустить челочку. До шестого класса у нас был один и тот же размер одежды и обуви, и частенько мы дрались из-за джинсов или кроссовок не хуже двух сестер. Мы были одинаково невысокие, тощие, русоволосые и сероглазые. И даже голоса у нас были очень похожие.

Перемены начались лет в двенадцать. У меня потихоньку начала расти грудь, что почему-то чрезвычайно обижало Костю. К тому времени мы уже лет пять жили в разных комнатах, но он привык забегать ко мне, когда захочется, и однажды влетел, когда я переодевалась.

«Фу, какая ты становишься уродливая!» – заявил он, увидев мои жалкие припухшие бугорки.

Я долго плакала, а потом поняла: Костя просто завидует тому, что я взрослею быстрее. Тем более я сильно обогнала его в росте и уже превращалась в девушку, а он по-прежнему оставался мальчишкой. У меня появился поклонник классом старше, а на него девчонки внимания не обращали.

Классу к десятому Костя ростом догнал меня и говорил басом, но… Если я при росте 165 сантиметров была вполне стройной девушкой среднего роста, то Костя выглядел плюгавым хлюпиком. Волосы у нас были одинаково неинтересного цвета, но я красила их в каштановый, а Костя так и щеголял не слишком густой шевелюрой цвета пыльной мыши. Девушки по-прежнему не воспринимали его всерьез. И не воспринимают по сей день. Чем больше он любит всех женщин оптом, тем меньше женщины любят его. К его и так не слишком презентабельной внешности добавились очки, ранние залысины и сутулость. Мышц у Кости как не было, так и не появилось – на турнике, в отличие от меня, он всегда висел жалкой макарониной. Зато от моей вкусной стряпни у него начал расти аккуратный животик.

Но если б дело было только в этом! Сколько я видела страхолюдных мужиков с нечеловеческим обаянием. Муж одной моей приятельницы безобразен настолько, что, увидев его в парадном или подворотне, можно спокойно умереть от инфаркта. Но уже через пять минут общения его некрасивость просто перестаешь замечать. Анька – его четвертая и, думаю, далеко не последняя жена. А Костя – при всей моей к нему сестринской любви – скучен, зануден, жадноват и крайне эгоистичен. Девушки элементарно не хотели с ним знакомиться. Я если и знакомились, то быстро понимали, что с этим господином каши не сваришь. Ни в каком смысле. Даже Полина, которую угораздило в Костю каким-то образом влюбиться, постоянно мне на него жаловалась. Но ее он выгнал сам – надоела.

И даже теперь, когда у Кости появились деньги, одежда из приличных магазинов, новенькая «ауди» и квартира, куда он мог свободно приводить своих подруг, ситуация не слишком изменилась. Девушки встречались с ним несколько раз и таинственно исчезали. Костя считал, что это потому, что денег у него хоть и стало больше, но все равно мало, мало. Вот когда будет больше… А пока он звонил мне и долго жаловался на очередную стерву.

Я очень надеялась на то, что такими темпами к лету Костя уже истратит свою половину найденных у дяди Паши денег и не сможет поехать в Сибирь. А деньги со счетов он получит не раньше осени, когда ехать будет уже поздно. Но, как сказал бы мой братец, я была наивной чукотской девочкой.

Он действительно большую часть денег истратил и пришел ко мне просить в долг. Под наследство. Может, даже с процентами. Костя по-прежнему уговаривал меня ехать с ним. Я не спала ночами, размышляя, как лучше поступить.

Не дать денег? Возьмет у кого-то еще. Дать – и пусть едет? Я боялась за него. Боялась отпустить одного. Все-таки поехать с ним? Но мне категорически не хотелось иметь никакого отношения к дьявольской штуковине, погубившей дядю Пашу. К тому же мне было страшно по самой элементарной причине. Сибирь, где мы никогда не были. Дикая глушь. И только мы вдвоем. Причем с большими деньгами. Ведь если к этому озеру можно попасть только на вертолете, нам придется выложить за рейс немаленькую сумму. Это как флагом помахать: ау, люди, а у нас денег до фига! И наверняка найдутся желающие выпотрошить лохов.

Эх, если б я знала, как все сложится на самом деле! Наверно, встала бы ночью, сожгла дневник и карту. И пусть после этого мы с Костей поссорились бы на всю жизнь. Даже это было бы лучше того, что случилось.

Синее озеро

И все-таки я решила ехать с ним. Ну, не могла я махнуть рукой: мол, делай, как знаешь, моя хата с краю. Если б с Костей что-то случилось, я бы себе не простила. С детства мне говорили: ты – старшая, и поэтому отвечаешь за Костика. Конечно, мое двадцатиминутное старшинство было смешным, но поскольку я всегда была серьезнее и спокойнее, родители и бабушка поручали мне следить за Костей, а не наоборот. К тому же его постоянные пассажи о том, что найденные клады он будет употреблять не только на свои нужды, но и на благотворительность, потихоньку начали меня гипнотизировать. А что, если правда, думала я. Ведь у Бога любое злое дело может обернуться к добру.

В июне Костя уволился с работы, а я взяла отпуск. Моя часть денег лежала на карточке, но Костя уговорил меня снять их.

– Ты совсем рехнулась, да? – вопил он. – Мы с вертолетчиком будем карточкой расплачиваться, да? Продукты по ней в сельпо покупать?

В конце концов я сдалась окончательно и тупо делала так, как он говорил. Мы купили рюкзаки, палатку, плотные камуфлированные костюмы, сапоги, жутковатые брезентовые шляпы. К костюмам пришли дополнительные внутренние карманы для денег. Долго обсуждали маршрут.

Дядя Паша подробно описал в дневнике место, где спрятал свою находку, отметил это место на карте. Но вот как добраться туда, мы не знали. Обшарили интернет и выяснили, что удобнее всего будет долететь до Красноярска, пересесть на самолет местной авиации и добраться до села Пятиреченское. Скорее всего, именно оттуда экспедиция дяди Паши летела на вертолете до Синего озера.

Складывалось все на удивление удачно. Рейс удобный, билетов завались. И даже прогноз погоды на неделю более чем благоприятный. Мне невольно вспомнилась поговорка: «словно черт ворожил». А почему бы и нет? Наверняка он был страшно рад: еще два жадных дурачка сами спешили в его сети.

Накануне вылета я пошла в церковь заказать молебен о путешествующих. И снова, как во время отпевания дяди Паши, гасли свечи, священник никак не мог найти в требнике нужную страницу, а хор безобразно врал.

«Какой еще тебе знак нужен?» – словно спрашивал сурово глядящий на меня с иконы Спаситель. И… я уже хотела броситься к священнику, рассказать обо всем и попросить совета, но он показался мне таким холодным и высокомерным, что я не решилась. К тому же он не знал, как дядя Паша искал воду, не читал его дневник, не видел сумм на его счетах. Да он просто не поверил бы мне. Решил бы, что я сумасшедшая. И потом, что бы он ни сказал, я все равно бы не отпустила Костю одного. А Костя при любом раскладе не отказался бы от своего замысла. Круг замыкался.

Мы вылетели в Красноярск рано утром.

И опять все шло просто неправдоподобно гладко. И пробок на дорогах не было, и место на стоянке нашлось удобное, и рейс не задержался ни на минуту. И даже обед принесли вполне съедобный.

– Вот увидишь, все это кончится плохо, – бурчала я. – Не может все быть так хорошо, да еще в таком деле.

– Ты противоречишь сама себе, – хмыкнул Костя, не отрываясь от глянцевого журнала. – Если шар на самом деле дьявольский, то в его интересах, чтобы мы благополучно добрались до него и погубили свои бессмертные души.

– Идиот! – прошипела я, задыхаясь от бессильной злобы.

– Ну и пусть! – Костя показал мне язык и перевернул страницу.

Ох, как я ненавидела в этот момент и его, и себя, и покойного дядю Пашу, и весь свет сразу. Бывает, человек теряет в результате несчастного случая ногу или руку. Или вообще способность передвигаться. Можно винить в этом кого угодно. Но от этого ничего не изменится. Остается либо плакать, либо пытаться принять ситуацию такой, как она есть, и выжать из нее хоть крохотный, но плюс. В этой ситуации я, как ни старалась, нашла только один плюсик: совесть не будет грызть меня из-за того, что я бросила Костю – что бы ни случилось.

Перелет до Красноярска занял пять часов. Обычно я панически боюсь летать, но в этот раз мне было как-то все равно. Когда наваливается мигрень, как-то мало беспокоит стрелка на колготках.

Красноярск встретил нас ярким солнцем. К моему удивлению, было довольно тепло.

– Ты думала, что в Сибири вечная зима? – презрительно фыркнул Костя. Похоже, ему нравилось представлять меня кромешной дурой.

До самолета на Пятиреченское оставалось еще прилично времени. Оказалось, нам здорово повезло, потому что некоторые местные рейсы не регулярные, когда два раза в неделю, когда раз, а то и реже. Прилетели бы в Красноярск завтра – и куковали бы дня три или даже неделю. В ожидании рейса мы набрели на ресторанчик, похоже, местный центр культурной жизни, и неосторожно подзаправились. Масштаб оплошности мы осознали, едва завидев самолет. Он был крохотный – десятка на два пассажиров, не больше – и выглядел не более надежным, чем фанерный кукурузник. Даже Костя, взглянув не него, изменился в лице, а меня на всякий случай затошнило.

– А пакеты гигиенические у вас дают? – спросил Костя у летчика в потрескавшейся бурой кожанке, который прохаживался у металлической лесенки-трапа, наблюдая, как в самолет грузят тюки с почтой. Стюардесс на подобных летающих гробах, разумеется, не водилось.

– Енто прокладки бабские, чо ли? – удивился летчик и перевел взгляд на меня.

– Нет, это кульки бумажные, куда блевать! – рявкнула я.

– А вы, ребята, слабаки, – презрительно сплюнул летчик. – Нет у нас кульков блевацких. В обычные рвите.

Какая-то бабуля, сжалившись, протянула нам грязноватый полиэтиленовый пакет, один на двоих. Выглядела она, несмотря на более чем солидный возраст, бодрой и крепкой – настоящая сибирская бабка. Да и остальной народ: молодухи, дети, диковатого вида бородатые мужики – залезали в самолет безо всякой опаски.

– Впервой? – спросил нас старичок в шляпе разбойничьего фасона. – Ничаво, долетим. Енто только первые раз двадцать страшно, а потом уже ничаво.

Мы забрались в самолет последними. Металлическая дверь за нами захлопнулась с душераздирающим скрежетом. Пассажиры, весело переговариваясь, рассаживались на узких скамьях вдоль стен, запихивая баулы себе под ноги. Нам достались места в хвосте.

– Ну чо, смертнички, полетели? – жизнерадостно пошутил летчик, устраиваясь в кабине поудобнее. Дверь, отделяющую ее от салона, он закрывать не стал.

Пассажиры в ответ бодро загомонили, а мы с Костей переглянулись. Его лицо приобрело изысканный фисташковый оттенок. Мое, полагаю, было ничем не лучше.

Взвыв натужно, самолет поскакал по бетонным плитам взлетной полосы, вздрагивая на стыках. Подпрыгнул и дерганными рывками начал набирать высоту. Мелькнули и исчезли городские кварталы, через несколько минут в иллюминаторах под нами был сплошной зеленый ковер тайги с поблескивающими на солнце прорехами – озерцами, болотами и речками.

– Генаха, а ты никак, милчек, пьяный? – крикнул в стороны кабины дедок в разбойничьей шляпе. – Летит странно, – пояснил он нам, застывшим от ужаса. – Не падает, не скачет, крыльями не машет. Ровнеханько летит. Ажно страшно, – тут дед захохотал, как филин или леший.

Мы так и не поняли, то ли он шутил, желая напугать нас, то ли местные действительно привыкли совсем к другой полетной манере, которой пилот по неизвестной причине вдруг изменил. Тем не менее, страху мы натерпелись изрядно.

– А что, поездом из Красноярска в Пятиреченское нельзя добраться? – спросила я соседку, ту самую бабулю, пожертвовавшую нам пакет.

– Поездом-то? – по-птичьи наклонила голову бабуля. – Да чо, можно и поездом. До Павлова грузо-пассажирский ходит через день, а оттуда дизелем. Только дизель вот раз в неделю, а самолетик, мож, и два. Если, конечно, Генка не запьет. Есть еще Васька, тоже леччик, но он сам-один не летает.

– Слышь, Кот? – я толкнула Костю в бок. – Обратно – поездом. Дизелем-шмизелем – хоть на дрезине. А на этой пилораме я больше не полечу.

Соседи снова окинули нас презрительными взглядами.

Наконец, часа через два самолетишко приземлился на аэродроме, больше напоминающем школьный стадион в сельской местности. По зеленой с проплешинами травке прогуливался поросенок, а у деревянного здания аэропорта, похожего на кассу пригородной электрички, гоготала стайка гусей.

– Припозднился, Генпетрович! – из окна высунулась пышная деваха с косами кренделем, уложенными под косынкой. Ее широкая улыбка призывно сверкала золотым зубом. – Ужин на столе.

Почему-то мы с Костей представляли себе Пятиреченское хоть и небольшим, но все же городком. Видимо, наличие аэропорта ввело в заблуждение. Откуда же нам, почти столичным жителям, было знать, что подобные, если так можно выразиться, аэропорты в тайге, где сообщение между населенными пунктами затруднено, есть чуть ли ни в каждом крупном селе. Пятиреченское было именно таким. Несколько кирпичных трехэтажных домов гордыми небоскребами высились среди тесовых изб, а дальше, за узкоколейкой и похожими на марсиан мачтами ЛЭП начинались поросшие густым лесом горы.

– Ну и дыра! – зажмурился Костя.

Между тем смеркалось. Воздух минорно гудел комариными голосами.

– М-да, боюсь, что гостиницы тут нет, – вздохнул Костя.

– Да и вертолетов тоже, – стараясь скрыть радость, лицемерно вздохнула я. – Придется возвращаться без погремушки.

Но я поторопилась.

– Смотри! – завопил вдруг Костя, невоспитанно тыча пальцем в сторону притаившегося поодаль гигантского головастика с пропеллером на спине. – Если он вообще в состоянии летать, а не торчит тут в качестве памятника коррозии, то завтра мы будем на Синем озере. А пока поищем ночлег.

Не долго думая, мы постучали в окошко «аэропорта». На стук выглянул наш пилот с повисшей на подбородке ниткой квашеной капусты.

– Не подскажете, где тут переночевать можно? – соорудил приветливую улыбку Костя.

– Да енто ж наши пассажиры, городские! – удивился летчик. – Которые пакеты блевацкие просили. Слышь, Верк, тут городские колотятся, ночевать хочут.

Отодвинув Генпетровича в сторону, в окно высунулась Верка – та самая деваха с косами кренделем.

– А заплатите? – хищно сверкнул зубом, спросила она.

– Конечно! – хором ответили мы.

– Пятьсот рублей, – заявила Верка и уточнила испуганно, боясь перегнуть палку: – За двоих.

– Конечно! – снова хором согласились мы.

– Ну так заходьте. Через зал и кассу.

Мы обошли щелястый деревянный домик и вошли в крохотный, размером с «тещину» комнату зал ожидания с деревянными скамейками у стен. Окошечко кассы было закрыто, а рядом с ним обнаружилась дверь, которая распахнулась перед нами, едва не ударив меня по лбу. Пахнуло борщом и жареной рыбой.