Текст книги "Чертова погремушка (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Со своего места я не видела Костю. И, похоже, власть «погремушки» надо мной немного ослабела. Я поняла, что могу свободно дышать и думать о чем-то еще, кроме райского сада в ее глубине. Но, как оказалось, рано обрадовалась. Потому что освободившееся от мыслей о радужном шаре место заняли мысли совсем другие.

Теперь в голову настойчиво и неотвязно лезли не совсем пристойные картинки. Точнее, совсем даже непристойные. Картинки про Костю и Верку. Я брезгливо гнала их от себя, но они не уходили. И словно дразнились. Я злилась, но все равно представляла. Вот они в лесу. Костя снимает с Верки ватник, расстегивает малиновое платье, вытаскивает из грязноватого полотняного лифчика пышную грудь, гладит и целует. Потом запускает руки ей под подол, стаскивает трусы, расстегивает свои брюки…

Я помотала головой, пытаясь вытряхнуть из нее эту гадость, но на ее место тут же прибежала другая, еще похлеще. Вот я ухожу, а Костя с Веркой, оставшись в комнате одни, лихорадочно срывают друг с друга одежду, залезают на кровать и… Это уже было крайне жесткое порно, вроде того, которое крутят у нас поздно ночью по одному из кабельных каналов.

Джинсы вдруг стали мне страшно тесны. Низ живота налился тянущей болью, во рту пересохло, сердце бухало в грудную клетку, как колокол. Я подумала, что у меня слишком давно никого не было, а ведь я нормальная молодая женщина, не монахиня какая-нибудь. Да и кто сказал, что у монахинь не бывает подобных искушений?

Меня снова бросало то в жар, то в холод, я ерзала по скамейке и вдруг поймала себя на том, что тяну руку к молнии джинсов, чтобы успокоиться самым грубым и примитивным образом. Проснувшаяся девица и бабка с шевелящейся корзиной смотрели на меня с недоумением. Я извинилась, встала и вышла в тамбур.

В тамбуре было накурено и сильно дуло из разбитого окна. На время мне стало легче, но тут вышел покурить какой-то мужчина. Я не разглядела его лица – он повернулся ко мне спиной. Я жадно разглядывала его обтянутые грубой тканью рабочих штанов ягодицы и думала о том, как здорово было бы подойти к нему сзади, обнять, прижаться. Чтобы он повернулся и взял меня прямо здесь – в грязном накуренном тамбуре, припечатав к грязной стене. Я уже сделала шаг к нему, но он повернулся, странно посмотрел на меня и ушел обратно в вагон.

Я сошла с ума! Кто бы сказал, что я буду мечтать о жестком сексе с человеком, которого впервые вижу. Впившись ногтями в ладонь, я подставила лицо холодному воздуху, льющемуся в тамбур через разбитое стекло.

Отдышавшись, я вернулась на свое место.

– Вам… У вас все нормально? – с опаской спросила девица.

Я кивнула и попросила почитать газету, торчавшую из ее сумки. Это была толстая женская газета с большим количеством рекламы, тестов, кулинарных рецептов и советов о том, как завоевать и удержать при себе мужчину. Я читала медленно, обстоятельно, не пропуская ни единой строчки, ни единой рекламы ежедневных прокладок и шампуня от перхоти. Но на шесть часов пути газеты, разумеется, все равно не хватило. Тогда я втянула соседку в разговор ни о чем. Как известно, на эту тему можно говорить бесконечно. Время побежало быстрее, а я отвлеклась от опасных мыслей.

В Красноярск поезд прибыл в десятом часу. С Костей мы встретились только на перроне. Он неплохо провел время, играя с попутчиками в карты, и даже выиграл какую-то мелочь, посему пребывал в приподнятом настроении и предложил переночевать в гостинице.

– Достало уже трястись, – заявил он. – У меня в голове без конца: «дыдых-дыдых, дыдых-дыдых». А еще через полстраны пилить.

– Давай выбросим эту хрень и полетим самолетом, – предложила я, прекрасно зная, что Костя не согласится. Да и сама я уже вряд ли смогла бы это сделать.

Мы уже направились было к стоянке такси, но тут услышали объявление по трансляции: «Скорый поезд «Красноярск – Москва» подается под посадку к первой платформе в 22.05».

– Еще пятнадцать минут, – Костя почесал подбородок. – Может, успеем купить билеты?

– Ну и на фига ж нам в Москву? Пересаживаться там еще.

– Мужики в грузовом говорили, что до Питера только прицепной вагон. Наверняка какая-нибудь дрянь плацкартная. Нет уж, поедем, как белые люди.

Он пошел к зданию вокзала и скоро вернулся с билетами.

– В купе не было, а в плацкарте почти трое суток трястись – рехнуться можно. Так что поедем в СВ.

– Это же дороже, чем на самолете, – ужаснулась я.

– Дороже, – хмыкнул Костя. – Ну и что?

На этот раз поезд выглядел более или менее прилично, а уж спальное купе и вовсе показалось мне оплотом цивилизации. В нем не оказалось душа и туалета, но зато обе полки были нижними.

– Ты как хочешь, а я в ресторан, – заявил Костя, забросив рюкзаки на багажную полку. – Ну очень жрать хочется.

Поужинав, мы вернулись, застелили постели и легли спать. Не успев ни о чем подумать, я тут же уснула.

Проснулась я как от толчка. Последнюю неделю не было ночи, чтобы мне не снилась какая-то гадость, прочно застревавшая в голове. Хоть вообще не спи. Что было на этот раз, я вспомнить не могла. Что-то очень и очень эротическое. В общем, продолжение грузо-пассажирского кошмара.

Я посмотрела на часы. Начало четвертого. Самый глухой и тяжелый ночной час. В купе было темно, даже редкие дорожные отсветы не пробирались под опущенную дерматиновую штору. И все же глаза скоро привыкли к темноте, я разглядела смутный Костин профиль на подушке и свесившуюся руку. Он спал тихо, не храпел, только чуть посапывал – как ребенок.

И тут меня снова затопило. Но это уже не было какое-то абстрактное желание близости с мужчиной. Я с ужасом поняла, что предмет моих вожделений – мой же собственный брат. Более того, я поняла, что хочу его вот уже несколько дней. С того самого момента на Синем озере, когда пожалела его и поймала себя на желании поцеловать в макушку. Просто тогда я этого не поняла. И все эти дни в Пятиреченском мучилась от самой банальной пошлой ревности, а вовсе не оттого, что мой брат так безнравственно себя ведет.

«Ты спятила, да? – спросила я себя. – Совсем рехнулась?»

«А что такого? – ответил мой же голос, но с какой-то отвратительной глумливой интонацией. – Что в этом такого ужасного-то?»

«Но это же твой брат!»

«И что? Кто сказал, что нельзя этим заниматься со своим братом?»

«Но…» – я чуть не задохнулась от возмущения и беспомощности.

«Что «но»? Да, нельзя от родного брата иметь детей, они могут больными родиться. В этом и есть смысл запрета. Потому что он идет с тех времен, когда люди и не подозревали, что детей от секса иметь совсем не обязательно. Подумай сама, это ведь самый близкий тебе человек. Вы в самом буквальном смысле одна плоть и кровь. Вы еще до рождения пребывали в такой близости, какую трудно и вообразить. Ни с каким другим мужчиной ты ничего подобного не сможешь испытать».

То, что происходило со мной днем, как выяснилось, было просто смешной чепухой – по сравнению с тем, как меня выкручивало теперь. Раньше я просто не понимала всех этих разговоров на тему тягот воздержания. А сейчас вполне могла понять маньяка, которого физический голод толкает на убийства.

Я встала и подошла вплотную к Костиной полке. Отдернуть одеяло, лечь рядом, прижаться к нему – неужели он оттолкнет меня? Нет, он не сможет. Ведь он такой же, как я, он часть меня. Мы – часть одного целого. Надо только отбросить все эти глупые предрассудки и просто быть счастливыми…

Пробормотав что-то, Костя отвернулся к стене. Я протянула руку к одеялу, но в этот момент поезд сильно тряхнуло, я потеряла равновесие и больно ударилась бедром о столик.

Господи, что же я делаю-то?!

Нащупав джинсы и кроссовки, я кое-как влезла в них и выскочила в коридор. Дошла, пошатываясь, до туалета, вымыла как следует холодной водой лицо, шею, плеснула на грудь и живот. Из зеркала на меня смотрела страшная измученная физиономия тетки под сороковник с запавшими глазами и глубоко прорезавшимися морщинами.

Ручку нетерпеливо подергали. Надо же, приспичило кому-то в такое время. Еще раз сполоснув лицо, я вышла.

У окна стояла полная женщина средних лет в спортивном костюме. Я узнала ее – мы вместе садились в поезд в Красноярске. Она посмотрела на меня, поджав губы, и скрылась за дверью туалета.

Возбуждение медленно спадало, но я боялась возвращаться в купе. Боялась, что это наваждение начнется снова. Подойдя к окну, я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь разглядеть что-то в кромешной темноте.

Щелкнул замок, женщина в спортивном костюме вышла и остановилась, прислонившись к стене.

– Не спится? – спросила она писклявым голоском, не слишком подходящим к ее комплекции. – Мне тоже.

Я не ответила, надеясь, что она уйдет, но толстуха не спешила.

– Скажите, – она наклонилась ко мне и заговорила неприятным, «интимным» шепотом. – Скажите, а тот молодой человек, с которым вы едете, ваш муж?

– Брат, – буркнула я.

Ее поджатые губы распустились в два размокших бублика – кажется, она улыбнулась.

– Надо же! А я подумала, муж. Честно говоря, даже позавидовала. Вот, думаю, повезло бабе, такого мужика отхватила. Ваш брат, милочка, просто дьявольски привлекательный мужчина.

Я уже открыла рот, чтобы ответить что-то ядовитое, и вдруг запнулась. Отодвинула тетку, открыла дверь, отделяющую коридор от закутка перед туалетом, и пошла, не оглядываясь. За спиной лязгнул замок – тетка зашла в купе. Я остановилась перед своим.

Боже, какая же я дура! И как только раньше не сообразила? Или эта радужная звенящая сволочь отвела мне глаза? Верка, бабка Лукерья, назвавшая Костю «справным», две тетки в дизеле, толстуха в спортивном костюме. Я сама… «Дьявольски привлекательный мужчина»… Вот где, как говорил дядя Паша, собака порылась!

Все просто, как апельсин. «Погремушка» исполняет самое-самое-пресамое твое желание. Дядя Паша безумно хотел денег, он сам писал об этом в своем дневнике. И даже во сне сказал об этом дьяволу. Костя тоже хотел денег, но желание нравиться всем без исключения женщинам трепало его гораздо сильнее. Что ж, он получил, что хотел.

И что теперь делать мне?

«Странный вопрос, – ответил все тот же голос – словно бы и мой, но с противными чужими интонациями. – Конечно, достать «погремушку» и заглянуть в нее. Чары не действуют на других посвященных».

«А что будет, если я получу при этом такой же подарок, как и братец? – ужаснулась я. – Ему-то что, он мужчина. А мне штабеля обожателей и даром не нужны. Да и ладно бы еще штабеля – они хоть и преграждают дорогу, но лежат себе на ней смирно. А вот если распаленные мужики будут бросаться на меня, как на течную суку? Это ж на улицу будет не выйти».

«Не волнуйся. Ты сама сказала, что тебе это и даром не нужно. Значит, и не получишь».

Я задумалась, а чего бы я хотела больше всего на свете – что может дать мне «погремушка». Пожалуй… ничего. Все мои желания формулировались так: «Ну, хотелось бы… но если нет – то и не надо». Если только?.. Нет-нет, все-таки ничего.

«Ну, значит, ничего и не получишь. Увидишь рай и избавишься от противоестественной тяги к собственному брату. Разве мало? Все равно ведь другого выхода у тебя нет».

Я осторожно открыла дверь купе, медленно закрыла, чтобы щелчок замка не разбудил Костю. Встала на цыпочки и сняла с полки его рюкзак. Положила на свою полку, расстегнула, вытащила завернутый в тельняшку шар. Он словно слегка пульсировал, пальцы начало покалывать. «Погремушка» в моих руках наливалась теплом и светом, и я отвернулась, чтобы заслонить собою этот свет от брата. Вот послышался тихий звон, по купе поплыл аромат ночной фиалки.

Присев на корточки перед полкой, я развернула тельняшку и взяла шар в руки. Наклонилась к нему – опаловые облака начали стремительно разбегаться. Я увидела то, что ожидала увидеть еще на поляне у Синего озера. Освещенные невидимым солнцем синие воды океанов и разноцветные – в зеленых, желтых, коричневых, серых, голубых – пятнах материки. Они стремительно приближались – нет, это я неслась им навстречу. И вот…

Теперь мне стало понятно, почему дядя Паша не смог описать увиденное в своем дневнике, почему бормотал что-то несвязное Костя. Это было что-то неописуемое. В бедном человеческом языке нет просто таких слов, чтобы описать ту красоту, которая окружала меня.

Я оказалась в месте, которое даже не знала, как назвать. Сказочный лес? Сад? Парк? Меня окружали деревья и цветы, чем-то отдаленно напоминающие наши привычные, но… совсем другие. На плечо мне села птица, ласково погладила клювом по волосам. Она была похожа на синицу, но тоже другая. На пригорке стоял белый единорог и приветливо кивал мне головой. Из-за кустов вышел и потерся об мои ноги рыжий кот. Самый обыкновенный домашний кот, но только гораздо больше и пушистее. А еще он… улыбался!

Но главным было все же другое. Все вокруг было залито необыкновенным светом – притом, что солнца на небе не было. Светилось само небо. И свет этот был настолько теплым, ясным и умиротворяющим, что хотелось плакать от непонятной тихой радости. Что-то очень отдаленно похожее я изредка испытывала на закате летнего дня, когда все вокруг дышит миром и покоем. «Свете Тихий», – вспоминала я тогда свое любимое церковное песнопение.

Огромные бабочки с радужными крыльями танцевали передо мной сложный танец. Я наклонилась к цветку, похожему на огромный ирис, на лепестках которого краски неуловимо перетекали от бледно-сиреневого, почти белого, к густо-лиловому. Кот снова потерся об мои ноги и сказал: «Пойдем! Нам надо спешить». Он говорил на странном певучем языке, но я прекрасно его понимала.

Я шла за котом по дорожке, посыпанной искрящимся крупным песком. Он то убегал вперед, то возвращался, то стоял и ждал меня, продолжая улыбаться.

«Ты чеширский кот?» – спросила я, и он рассмеялся…

…И все исчезло. На поверхности шара снова сгустились мерцающие опаловые облака. Он еще слабо светился, но больше не звенел и стремительно остывал. Я застонала, испытывая почти физическую боль. «Ну, пожалуйста, пожалуйста!» – шептала я, пристально вглядываясь в «погремушку». Тщетно – пелена облаков становилась все гуще. Еще несколько секунд, и она перестала светиться. В моих руках был просто шарик из непонятного материала.

Вздохнув, я завернула его в тельняшку и положила в рюкзак, который забросила обратно на полку, уже не особо заботясь о том, что от шума может проснуться Костя. Брат заворочался, пробормотал что-то во сне. Я посмотрела в его сторону с неприязнью. Неужели всего полчаса назад я готова была залезть к нему под одеяло со вполне определенными намерениями?! Меня передернуло. Ну и мерзость!

Видимо, я плакала во сне – подушка, когда я проснулась утром, была мокрая. Говорящий кот, белый единорог, удивительный ирис, бабочки… дивный свет неба… Все это в одно мгновение промелькнуло перед моими глазами, и меня словно ножом полоснуло.

– Ленка, вставай, пойдем завтракать, – стоя перед зеркалом на двери, Костя пытался пригладить свой вечно торчащий завиток на макушке.

Я не ответила. Все вокруг казалось теперь тусклым, пустым и бессмысленным. Неужели я больше никогда не смогу радоваться жизни, тоскуя об увиденном и потерянном рае? Неужели на берегу Синего озера я, как Кассандра, действительно предсказала нашу с Костей судьбу?

– Можно? – в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в щель просунулось узкое, похожее на лисье, личико молоденькой проводницы. – Чайку не желаете? С лимончиком? Можно и завтрак организовать из ресторана.

– А желаем. Из ресторана, – подмигнул ей Костя. Девчонка покраснела и исчезла.

Через пятнадцать минут у нас на столе исходили паром стаканы с чаем, на тарелках лежали колбаса, сыр, яйца, печенье. Расплатившись с официантом, Костя попытался всунуть купюру и проводнице, но она яростно замотала головой и оттолкнула его руку, при этом умудрившись эту самую руку погладить.

– Ленк, ты видела? – рассмеялся Костя, когда за проводницей закрылась дверь. – Что-то в последнее время бабы ко мне так и липнут, ты не заметила?

– Заметила, – мрачно ответила я. – Липнут.

Как хорошо, что он никогда не узнает, что творилось со мной в последние дни, а особенно этой ночью.

– А ты не догадываешься, почему они к тебе так вдруг липнуть стали? – ехидно поинтересовалась я.

– Да нет, не особенно. А почему, по-твоему?

– Да потому что это тебе такой подарочек от чертовой «погремушки», неужели не понятно? Дяде Паше клады в земле, а тебе – бабский интерес. У кого что болит, тот это от нее и получает. Вот. А ты думал, сам по себе вдруг стал такой интересный и сексуальный?

Я мстительно наблюдала, как вытянулось Костино лицо. Похоже, ничего подобного ему в голову не приходило. Впрочем, огорчался от недолго.

– Ну, даже если и так – какая разница? Важен результат. Теперь все телки – мои. Охренеть можно! Значит, все-таки не зря в такую даль перлись. И потом при таком раскладе мне клады эти, которые еще искать и выкапывать надо, – просто тьфу. Буду знакомиться с богатенькими дамочками и жить, как червяк в яблоке.

– То есть в альфонсы переквалифицируешься? – невинно заметила я.

– Да плевать, как это называется. Я теперь, выходит, на половом рынке сверхценный товар. А за сверхценный товар полагается и сверхценная цена. Как тебе каламбурчик?

– Так себе, – хмыкнула я.

– А тебе что «погремушечка» отвалила за подглядывание в райские кущи?

– Вроде, ничего.

– Как так? – не поверил Костя.

– Да вот так. Выходит, что нет у меня таких безумных желаний, ради которых я готова душу дьяволу продать.

На самом деле я еще не была в этом стопроцентно уверена, но Костя-то думал, что я заглянула в «погремушку» еще на озере, а я не хотела его в этом разубеждать. И все же я надеялась, что это действительно так. Не хотелось мне от этой звенящей дряни никаких подарков.

Почти всю дорогу до Питера я лежала, уставившись в потолок, снова и снова прокручивая в памяти то, что увидела в райском саду.

– Послушай, ты видел в раю говорящего кота? – не выдержала я однажды. Костя посмотрел на меня, как на идиотку.

– Какого еще кота? – фыркнул он. – Если тебе так интересно, меня везла на спине по реке огромная рыба. А я рвал какие-то непонятные фрукты с деревьев, которые по берегам росли, у них ветки прямо к воде опускались. Но это так, очень схематично. А на самом деле… В общем, я не могу толком рассказать. Извини.

Костя пригладил пятерней волосы и исчез. Всю дорогу он наслаждался своими новыми возможностями, очаровывая дам пачками по всему составу. То он проводил время в служебном купе лисички-проводницы, то веселился в компании двух девиц из соседнего вагона. На одну ночь его удалось заполучить даже той самой толстухе, которая назвала его «дьявольски привлекательным». Но меня теперь это совершенно не волновало. Я, как и раньше, любила его – как брата! – и терпела, хотя он постоянно меня раздражал.

В общем, рай мы с Костей видели по-разному. Схожим, если опираться на его столь краткое описание, было лишь то, что нас обоих куда-то вели. «Нам надо спешить», – сказал кот. Неужели к Богу?

Но зачем, зачем дьяволу показывать нам рай? Почему бы просто не исполнить те желания, которые самым верным образом приведут нас к нему в лапы? В качестве издевательства? Получите, что заказывали, но посмотрите, чего вы лишаетесь? Никаких других предположений у меня не было.

Исполнение желаний

Мы вернулись домой, и Костя забрал «погремушку» себе. Я не возражала, хотя все чаще и чаще на меня нападали приступы непонятной тоски. Мне хотелось увидеть ее, взять в руки, прижать к себе. И тогда я ехала к брату.

– Ты тоже без нее не можешь, похоже? – мрачно усмехался он, когда я усаживалась на диван с шаром в руках. Как с любимой кошкой. Или, на худой конец, мягкой игрушкой. – Я тоже часто вот так сижу с ней. Скажи, ты тоже больше не можешь?.. Ну, видеть?..

– Нет. Это, надо думать, одноразовое удовольствие.

Мы не хотели признаться себе в том, что вся наша жизнь пошла наперекосяк. Костя не стал устраиваться на работу, зато начал карьеру профессионального жиголо. Он менял женщин, как перчатки, выбирая только красивых и состоятельных. Некоторых он даже привозил ко мне в гости. Видимо, похвастаться. Я запомнила только двух. Первая – невероятно красивая манекенщица, топ-модель, рядом с которой Костя выглядел еще большим недоразумением, чем обычно. Вторая – жена какого-то ну очень высокопоставленного чиновника. Ей было уже за сорок, но выглядела она очень неплохо и к тому же задаривала Костю дорогими подарками.

Однако довольным жизнью мой братец вовсе не выглядел. Он был похож на человека, которого мучает болезненная жажда: сколько бы он ни пил воды, напиться все равно не может. Ни с одной из своих многочисленных подруг Костя не был счастлив – хотя бы немножко. Как бы он ни хорохорился, сознание того, что все они хотят не его, а некий дьявольский морок, отравляло все. Он говорил мне, что сто лет ему не нужна никакая любовь, а только секс с красивыми женщинами и деньги, но я знала, что это не так. Ну, не совсем так, вернее. Мужчины могут воспринимать женщин как дорогие игрушки и средство удовлетворения физических желаний, но им обычно нестерпимо сознавать, что и сами они не более чем дорогостоящие вибраторы. Я видела, Косте очень хочется думать, что все эти распаленные самки любят хоть немножечко его самого, но увы… Раньше он мог еще надеяться, что найдет свою женщину – ведь полюбила же его за что-то Полинка. А что теперь? Даже если бы и нашлась чудом такая, которая рассмотрела бы в Косте что-то нужное именно ей, все равно бы он не смог поверить в это, все равно сомневался бы и думал, что любовь эта – результат дьявольских чар.

Кстати, оставшиеся от поездки деньги Костя мне так и не вернул. «У тебя не последние, а мне жить на что-то надо, – заявил он. – Верну, когда наследство получим. К тому же твоя квартира больше, и я на нее не претендую».

«Неужели тебе не хватает того, что тебе твои бабы дают?» – возмутилась я.

«Но надо ведь и свою копеечку в кармане иметь, разве нет?»

Впрочем, я не стала требовать и настаивать. Мне все стало безразлично. Я вспоминала последние строчки дневника дяди Паши. Он писал именно об этом. Из жизни ушли вкус и аромат. Ушла радость.

Я вышла на работу. Просыпаясь утром, я лежала, смотрела в потолок и думала, что впереди еще один длинный бессмысленный день. Все одно и то же. С трудом заставив себя встать, я автоматически проделывала все то, что входило в ежедневный утренний ритуал, потом ехала на работу. Отсиживала положенные часы, так же на автомате выполняя свои обязанности, возвращалась домой и часами лежала на диване перед телевизором, даже не понимая, что смотрю – да и смотрю ли вообще. Я перестала общаться с подругами, заниматься любимым прежде фитнесом, читать, ходить куда-либо – мне это было больше неинтересно. Даже Интернет, в котором раньше я могла проводить по полночи, больше не привлекал. После приезда я ни разу не включила компьютер. Комнатные растения, с которыми я возилась, как с детьми, погибли одно за другим – я просто перестала за ними ухаживать. К счастью, у меня не было собаки или кошки, иначе им тоже пришлось бы несладко.

Иногда я пыталась уговорить себя встряхнуться – ведь не могло же это продолжаться до бесконечности. Сходить в парикмахерскую, купить новых тряпок, закатиться в бар – чем там еще женщины лечат затянувшуюся депрессию? Но вся беда была в том, что это не было депрессией. Чем? Я не могла найти этому названия.

Просто я не видела больше в жизни никакого смысла. Дом, работа, друзья, хобби – все это была лишь мелкая мышиная возня. Суета. Любовь, семья, дети? Смешно. Любовь проходит, супруги разводятся, дети вырастают, уходят и приходят лишь затем, чтобы попросить денег. И вообще все умрут. Бог? Загробная жизнь? Тут у меня сомнений не было – участь моя уже решена. Я ведь отдала себя дьяволу. Вот так просто, ни за что. Отдала, чтобы избавиться от его же, дьявольского, наваждения. Ну, и чтобы увидеть то, чего видеть не должна была. Любопытство Евы неистребимо. Яблоко с древа познания когда-то лишило людей рая. Теперь все повторилось для нас с Костей и дядей Пашей. А может, и для кого-то еще. Откуда мне знать, со сколькими еще людьми дьявол проделывал эту шутку.

Почему я была так уверена, что исправить ничего нельзя? Не знаю. Но уверенность эта была просто железобетонной. Наверняка это тоже было от лукавого: ты погибла, и сделать уже ничего невозможно, не стоит и пытаться. Я и не пыталась.

Как-то незаметно пробежали полгода со дня смерти дяди Паши. Теперь мы могли снять деньги с его счетов. Я бы не стала этого делать – мне и свою-то зарплату не на что теперь было тратить, за исключением оплаты коммунальных услуг и самого необходимого. Но нам надо было закрыть дядины счета, поэтому мне пришлось поехать с Костей в несколько банков по очереди. Свою часть я сразу положила в те же самые банки на свое имя, не взяв даже немного.

Я была уверена, что Костя даже не вспомнит о своем долге, но, когда мы приехали к нему, в квартиру дяди Паши, он выложил передо мной на стол несколько толстых пачек.

– Забирай, – сказал он. – Может, тебе куда-нибудь съездить, развеяться? В круиз какой-нибудь. Познакомишься с кем-нибудь. Ты паршиво выглядишь.

– На себя посмотри! – вяло огрызнулась я.

Да, мы оба выглядели не лучшим образом. Уставший, постаревший Костя с потухшим взглядом – и я, которую все кому не лень донимали вопросами: «Что с тобой? Ты не больна? У тебя ничего не случилось?». По правде говоря, мне не хотелось смотреть в зеркало, чтобы не видеть эту пожилую унылую тетку с запавшими глазами, бледной до синевы кожей и тусклыми волосами. Я похудела – одежда висела на мне мешком. Когда-то борьба с лишним весом была одной из составляющих моей жизни, теперь это мне тоже было безразлично. Я просто забывала поесть, и напоминал о прошедшем обеде или ужине только обиженно скулящий желудок.

– Не хочу я ни в какой круиз, – прошелестела я, наглаживая «погремушку», отзывающуюся на мои прикосновения тихим звоном. – Я вообще ничего не хочу больше, понимаешь ты или нет?

– Тогда, может, в ресторан сходим? Ты похожа на узницу Освенцима. Я за тебя беспокоюсь.

Наверно, где-то подох медведь! Чтобы Костя сказал что-то подобное! Это означало, что все действительно настолько плохо, что дальше ехать некуда.

– Хорошо, пошли, – сдалась я. – Но только прямо сейчас, пока я не передумала.

Эх, мне б задуматься, почему я вдруг согласилась после стольких недель ничегонежелания. Но мысль о дьявольской подоплеке этого согласия в мою пребывающую в перманентной летаргии голову даже не закралась.

– Прямо сейчас? – удивился Костя. – Ты не хочешь переодеться, привести себя в порядок?

– Не хочу. Или мы едем сейчас, или отвези меня домой, пожалуйста.

– Ладно, как скажешь.

Он тоже не стал особо прихорашиваться, и мы как были, в джинсах и свитерах, заявились в роскошный ресторан на Невском. Охранник посмотрел на нас с большим сомнением, но все же пропустил в зал, где похожий на пингвина метрдотель с брезгливой миной указал на самый неудобный столик – в углу, за колонной.

– Ты выбрала? – спросил Костя после того, как я минут десять бездумно листала меню.

– Не знаю, что выбрать, – вздохнула я. – Закажи сам. Мне все равно.

Он покачал головой, подозвал официанта, заказал закуски, мясо себе и рыбу мне, вино и кофе с мороженым.

Вина было много. Слишком много. А может, все дело в том, что я давно не пила и мало ела в последнее время. Уже с первого бокала меня повело, а когда подали кофе, я окрысилась на какую-то неловкую Костину фразу. Короче, мы поругались. Точнее, разругались вдрызг. Бросив на стол пару тысячных купюр, я вылетела из ресторана, как настеганная, и пошла куда глаза глядят. Или куда невидимая сила заставляла меня глядеть.

Пройдя по Невскому, я свернула на Литейный, с Литейного на Пестеля и вдруг обнаружила, что стою перед входом в церковь. Бывать в ней мне ни разу не доводилось, но я знала, что это церковь святого великомученика Пантелеимона.

В последний раз я была в церкви перед отлетом в Красноярск. После возвращения я ни разу больше не молилась, и у меня даже мысли такой ни разу не возникло – зайти в храм, поставить свечи. А тут вдруг захотелось. Очень сильно захотелось. И даже то, что я была нетрезва, в джинсах и без платка, меня не остановило.

Войдя в церковь, я купила несколько свечек и поставила их на канун – за упокоение душ дяди Паши, родителей, бабушки Нины. Молиться о здравии – своем и Костином – мне совершенно не хотелось. Уходить – тоже. Я стояла рядом с большой иконой целителя Пантелеимона и словно ждала чего-то. Бабушки-свечницы косились на меня, но ничего не говорили.

Мое внимание привлек шум у входа. Я обернулась и увидела мужчину средних лет на костылях. Опираясь на них, он тяжело подтягивал неподвижные ноги. Молодая женщина в длинной юбке и синем платочке суетилась рядом с ним, что-то говорила вполголоса, а мужчина недовольно кривился. Я подумала, что она с большим трудом уговорила его зайти в церковь.

Женщина подошла к свечному ящику и заговорила со свечницей. Я невольно сделала несколько шагов в ту сторону, чтобы слышать разговор. Женщина говорила громко, и я услышала, что ее мужа парализовало после травмы спины, врачи ничего с этим поделать не могут. Когда стало ясно, что медицина бессильна, она объездила все мыслимые и немыслимые монастыри, бывала у всяких старцев, сутками молилась – ничего не помогало. А сегодня ночью увидела сон, в котором белый ангел (при этих словах я вздрогнула) приказал ей привезти мужа в этот храм и заказать молебен целителю Пантелеимону.

Все вокруг зашевелилось, свечницы и несколько бывших в храме женщин пришли в неописуемый ажиотаж. Позвали священника, женщина повторила ему свой рассказ. Священник вздохнул, сказал, что не стоит так безоговорочно верить снам, особенно тем, в которых фигурируют ангелы, но отслужить молебен не отказался.

Все это время мужчина сидел на скамейке, держа в руках костыли, а его ноги, как два бревна, были выставлены вперед. На его лице явственно читалось выражение крайнего скепсиса и раздражения. Когда священник в облачении, с крестом, Евангелием и требником вышел из алтаря, инвалиду помогли подняться и подвели туда, где стояла я, – к иконе великомученика. Все бывшие в храме тоже подтянулись и принялись нестройно подпевать.

Мне было тревожно. Что-то такое происходило, непонятное и даже, пожалуй, страшное. Захотелось уйти, но я словно приросла к месту. Да и инвалид притягивал мой взгляд настолько, что это становилось уже неприличным. Я таращилась на него, он недовольно хмурился. Я спохватывалась, отводила глаза – и снова смотрела.

На его лбу выступили крупные капли пота, он держался из последних сил. Неужели обязательно надо было заставлять его стоять, подумала я. Неужели нельзя было принести ему стул или оставить сидеть на скамейке? Жалость была такой острой, что мне показалось, будто в моей голове что-то взорвалось. Глаза защипало. Я вытерла навернувшиеся слезы, в очередной раз посмотрела в его сторону и замерла с открытым ртом.