Текст книги "Чертова погремушка (СИ)"

Автор книги: Татьяна Рябинина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

– Все? – спросила дама, когда я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. – Спасибо, девушка.

Закинув на плечо сумку стоимостью как минимум в три мои месячные зарплаты, она огляделась по сторонам и добавила:

– А убого у вас тут. Ну, конечно, вы же денег не берете, не на что нормальный кабинет снять.

Даже не сказав «до свидания», дама вышла, хлопнув дверью. А я осталась сидеть с открытым ртом. И вдруг меня затопило раздражение, перешедшее в самую натуральную ярость. Это было первое по-настоящему сильное чувство за последнее время – если не считать того самого первого вечера с Никитой. И я не знала, чего в этой ярости было больше: обиды на отношение как к обслуге – или же злости от того, что дама не только не предложила заплатить, но даже паршивой шоколадки не оставила. Последнее меня смутило, и я торопливо убедила себя в том, что все дело в ее хамстве.

Однако на следующий день ко мне привели бабулю с чудовищной гипертонией. Я провозилась с ней весь перерыв и смогла лишь немного поправить положение. Тем не менее, давление у нее снизилось, и голова болеть перестала. Хотя бы на время.

– Спасибо, доченька, спасибо, милая! – прослезилась бабуля. – Ты просто святая – и лечишь, и денег не берешь. Храни тебя Господь.

Она ушла, а меня снова залила вчерашняя ярость.

«Святая, да? – бушевал все тот же голос. – Ты тут сидишь в свой обеденный перерыв, поесть даже толком не можешь, лечишь их, а тебе: «Спасибо, ты просто святая». Святым ведь жрать не обязательно. Несвятые в клинике денег сдерут и не вылечат, зато святым можно «спасибо» сказать и раскланяться. Им зарплату заплатят. Целых двадцать охрененных тысяч замечательных рублей! Святая! Почетный папа римский нашего королевства!»

От этих мыслей мне стало противно до тошноты. Господи, Лена, что ты несешь? Ты же сама совсем недавно отказывалась от всего, что пытались дать. Что с тобой происходит?

С этого момента, когда приходил новый клиент – да, как-то незаметно больные стали для меня клиентами, – я каждый раз прикидывала, заплатит ли он. И каждый раз отмахивалась от этих мыслей, которые лезли в голову словно против моей воли. Нет, я по-прежнему не считала деньги, мне было безразлично их количество. Но как я могла быть уверенной в том, что скоро не изменится и это?

Жизнь и смерть

Тот день начался не самым лучшим образом. Первый раз за три месяца мы поругались с Никитой. Буквально на пустом месте. В последнее время он ходил мрачнее тучи. Фирма, которую он консультировал, разорилась, и его уволили, не заплатив. Конечно, у Никиты вообще не было необходимости работать, имея в собственности три бара, но они были для него всего лишь хобби, тогда как к IT он относился более чем серьезно. Напрасно я пыталась убедить, что с его-то квалификацией он работу всегда найдет, – Никита отмахивался и отмалчивался. А потом я сказала что-то не то, и он наконец взорвался.

Из дома я вышла, пережевывая обиду – все такую же липкую и вялую. Жить не хотелось еще больше. Точнее, хотелось еще меньше. Никита… Рано или поздно он уйдет. Целительство – я больше не хочу этим заниматься. Но и не заниматься – не могу, вот в чем ужас. Остается только «погремушка». И вечером я обязательно поеду к Косте. Может быть, удастся договориться с ним, что мы будем держать ее у себя по очереди. Правда, дома Никита, и… Впрочем, Никита все равно скоро уйдет.

Переходя дорогу, я вспомнила, как меня чуть не сбила машина после того, что произошло в церкви. И что дядя Паша тоже попал под машину. И вдруг подумала: а что, если… Нет, не самоубийство – ни в коем случае, но что если я вот так зазеваюсь, совсем случайно, ведь бывает такое, что человек просто задумается на секундочку, отвлечется, и…

А впрочем, не все ли равно, случайно или нет? Ад? Но я и так туда попаду, какая разница? А мучиться дальше просто нет больше сил. Может быть, и дядя Паша вот так вот шел себе по улице, шел, а потом задумался… Он тогда так и сказал в больнице: «подумал…». Хотя нет, перед этим он еще сказал: «увидел…». Так мы и не узнали, что он увидел и о чем подумал. Впрочем, какая теперь разница. Может быть, скоро мы встретимся, и он мне обо всем расскажет. А может, и не встретимся. Кто вообще сказал, что на том свете мы обязательно увидимся со всеми, кто нам был дорог на этом?

Придя на работу, я села за стол, включила компьютер, но поняла, что просто не могу ничего делать. Одна мысль о том, что надо открыть базу и начать ежедневный обзвон клиентов, наводила глухую безнадежную тоску. И вместе с тем во мне бурлила мрачная тупая энергия, которая требовала немедленного выхода.

Поглядев по сторонам, я наткнулась на ненавидящий взгляд Шурика, и воображение нарисовало сладостную, я бы даже сказала, сладострастную картинку. Мысленно я избивала его – кулаками в лицо, ногами в живот, в пах, слышала его хрипы и стоны и снова била… Била, пока он не скрючился и не замер.

С трудом переведя дыхание, я проглотила кислую слюну. Ничего не подозревающий Шурик бубнил что-то в телефонную трубку и лихорадочно щелкал мышкой. Пошарив в ящиках стола, я нашла толстое резиновое кольцо, оставшееся от того, кто работал до меня, и принялась яростно сжимать его в ладони – раз за разом, еще и еще, лишь бы только делать что-то, требующее физических усилий. Минут через пятнадцать рука онемела, и я перекинула кольцо в другую. Раз-два-три, раз-два-три…

– Лен, там к тебе пришли, – поцарапалась в мою перегородку Софочка. После того, как я стала звездой местного разлива, она перестала подпевать Алке и теперь заглядывала в рот мне.

– А что, уже обед? – вздрогнула я и с трудом разогнула пальцы, судорожно сжимающие кольцо.

– Обед, – хихикнула Софочка и убежала.

Не поверив, я посмотрела на часы. Они показывали начало второго. Я просидела, перебрасывая кольцо из руки в руку, почти четыре часа. И о чем я при этом думала – не представляю.

В кладовке меня ждали двое: женщина лет сорока и мужчина чуть постарше. Отогнав ставшую привычной мысль о том, заплатят ли мне, я прикинула, кому из них понадобилась моя помощь. Пожалуй, женщине – она показалась мне изможденной, тогда как мужчина выглядел эдаким боровичком. Но я ошиблась.

– Доктор, вот муж все на голову жалуется, а к врачам не хочет. Не верит он врачам, – робко прошелестела женщина. – Таблетки пьет обезболивающие, а они не помогают.

– Не преувеличивай, пожалуйста! – поморщился боровичок.

– Я не доктор, – буркнула я. – Сейчас посмотрим.

Взглянув на него пристальнее, я вздрогнула.

Мозга не было. Нет, был, конечно, куда ж ему деться, но разглядеть его за синей мутью я не смогла. Опухоль, похоже, глиобластома. Огромная. Неоперабельная.

Пробежав взглядом сверху вниз, я вздрогнула снова. Оранжевых струек практически не было. В этом мужичке-боровичке не оказалось ни единого живого места. Я уже не раз сталкивалась с подобным: на последних стадиях рака даже здоровые органы работали из последних сил. В лучшем случае, как тогда с Мариной, мне удавалось собрать последние жалкие крохи и убить метастазы. Больше ничего не могу, говорила я, к онкологу, пожалуйста. Но тут не получилось бы даже этого.

– Ну как? – спросила женщина, подойдя к мужу и положив руку ему на плечо.

Я перевела взгляд на нее и с удивлением обнаружила, что эта хилая на вид тетка так и пышет оранжевым сиянием. А что, если позаимствовать немножко энергии у нее?

– Постойте так минутку, – попросила я.

Оранжевые струйки под моим взглядом послушно потекли через ее руку к шее мужа и дальше в голову. Опухоль медленно бледнела и съеживалась. Когда я поняла, что больше сделать уже ничего не могу, бросила энергию на метастазы.

– Все. Теперь к врачу.

– К врачу? – с отвращением протянул боровичок. – А я-то думал…

– У вашего мужа опухоль мозга, – я специально говорила, глядя не на него, а на жену. – Полчаса назад он был безнадежен. Теперь нет. Теперь есть шансы, и очень даже неплохие. Только не тяните.

Женщина охнула и зажала рот рукой. Мужчина смотрел на меня, приоткрыв рот. Поскольку мне не раз уже приходилось говорить подобное, я знала, как все это будет. Сначала его сознание откажется поверить страшной вести – даже если в глубине души он ждал чего-то подобного. Это будет удар, шок. Потом его охватит леденящий ужас. Но через несколько секунд разум начнет бороться и ухватится за мои слова о том, что дела были плохи, но теперь все уже не так страшно. Он поверит, потому что хочет поверить.

– Это правда? Вы не ошибаетесь? – с трудом выдавил мужчина.

Я покачала головой. С минуту он стоял, глядя себе под ноги, потом похлопал по плечу всхлипывающую жену и достал из кармана конверт.

– Все равно спасибо… доктор.

– Я не… доктор, – прошептала я, чувствуя, как заливает жаром щеки и шею.

В дверях женщину вдруг качнуло. Муж поддержал ее и обернулся ко мне.

– Может быть, посмотрите и ее? – попросил он. – Я… заплачу еще.

– Уже посмотрела, – вздохнула я. – У нее все в порядке. Это просто… Просто нервы.

Они ушли, а я медленно поплелась обратно в офис. Еще оставалось время хотя бы выпить чаю, но мне не хотелось. Сев за стол, я снова принялась сжимать кольцо.

Через час в комнату ворвалась Тамара – бледная и нахмуренная. Помолчав, она уставилась на меня и отчеканила:

– Марина умерла!

Тамара была единственной, кто так и не захотел у меня лечиться. Заявив, что не верит во все эти глупости, она стала относиться ко мне, словно я что-то у нее украла. От ее прищуренного взгляда и поджатых губ мне становилось не по себе. И вот теперь она смотрела на меня так, словно это я была виновата в Марининой смерти.

– Но как же так? – ошарашенно выдохнула Алла. – Ведь я у нее была в больнице. Врачи говорили, что все в порядке, что операцию сделали вовремя. Почему же она умерла?

– А вы у целительницы нашей спросите, почему, – прошипела Тамара. – Я разговаривала с Марининым мужем. Он сказал, что врачи в полной непонятке. Сначала все было нормально. А вот после выписки ей становилось все хуже и хуже. Под конец она даже не вставала – сил не было. А вчера не проснулась. На вскрытии – ничего. Просто остановилось сердце. Непонятно почему.

– А я знаю, почему.

Над перегородками показались головы. Кто-то привстал, кто-то просто шею вытянул, чтобы посмотреть на Шурика, который стоял в картинной позе записного обличителя: вытянув в мою сторону руку с грозно указующим перстом.

– Я знаю, – повторил он. – Все очень просто. Вы знаете, как они лечат, экстрасенсы эти хреновы? Они просто прут энергию от здорового органа к больному. Больной поправляется, а здоровый заболевает. Вот и все. А у Маринки, наверно, от болезни настолько энергии мало было, что у нее все сразу и отказало после операции.

Я почувствовала себя так, словно меня выставили на всеобщее обозрение голой. Комната загудела, как будто в нее влетел рой мух.

– Ну, что скажешь, Джуна недоделанная?

Я смотрела на Тамару и молчала. Что я могла сказать? Что все это правда? А может, еще и то, что часть этой самой энергии я забирала себе – не по своему желанию, так уж само собой получалось?

– Молчит! – ядовито усмехнулся Шурик. – Нечем крыть. Вы еще все скоро поймете, в какое дерьмо она нас затащила. У меня, например, после ее, блин, целительства спина болеть начала. Никогда не болела, а тут вдруг начала.

Я скосила на него взгляд. Низ позвоночника затянуло голубым облачком. Продуло наверно.

– Вот стерва! – Тамара сложила руки на груди и прислонилась к косяку двери. – Хорошо устроилась. Это босс ее пригрел. Ни хрена не делает, гадит и деньги гребет лопатой. Вот покажи, что ты сделала сегодня. Покажи мне!

Я встала, собрала свои вещи в сумку и пошла к выходу.

– Ага, самовольный уход с работы! – взвизгнула Тамара, когда я отпихнула ее от двери. – Отлично. Я пишу докладную. Можешь больше не приходить. Расчет и трудовая в конце недели.

Уже выйдя в коридор, я оглянулась и увидела Аллу. Она стояла у своего стола с кофейной чашкой в руках и смотрела на меня, страдальчески наморщив лоб. Я опустила глаза. В ее белесом желудке светилась темно-голубая горошина…

Этого не может быть, говорила я себе, в то время как ноги брели себе неизвестно куда. Это совпадение. Да, я действительно перекидывала энергию от здоровых органов к больным. Но чтобы из-за этого здоровые становились больными? Маринка действительно была очень слаба. Она все равно умерла бы – со мной или без меня. Шурик постоянно ходит в свободных приспущенных штанах и коротких майках, выставляя поясницу на всеобщее обозрение – совсем как девица. Так что его вполне могло просквозить. Алка пьет кофе ведрами и никогда не успевает позавтракать. И потом, кто сказал, что после моего лечения человек больше никогда ничем не заболеет?

Я почти убедила себя, что моей вины в Марининой смерти нет и что опасности никакой в моем лечении тоже нет. Работа? Да черт с ней, найду другую. А может, и не буду искать. Может, и правда открою свой кабинет. Сниму небольшое помещение недалеко от дома. Три-четыре клиента в день. Цену назначу самую минимальную – только чтобы хватало на оплату аренды и налоги. А на жизнь и дядипашиных денег хватит. Да и Никита… Нет, на Никиту рассчитывать не стоит. Видимо, судьба моя такая – одной жить. А насчет «погремушки» все-таки надо с Костей поговорить. У меня на нее такое же право, как и у него.

Между тем я дошла пешком от Сенной до той самой церкви великомученика Пантелеимона на улице Пестеля. И как меня сюда занесло? Подумав, я зашла вовнутрь. Три с лишним месяца прошло с тех пор, как я исцелила того инвалида. Кажется, его звали Иван. Да-да, точно, толстая жена в синем платке звала его Ванечкой. Такое чувство, что это было сто лет назад. Интересно, как он теперь?

Купив несколько свечек, я подошла к кануну и вдруг остановилась, словно на стенку налетела. Жена Ивана – я вспомнила, что ее зовут Зинаида, – стояла у распятия и что-то читала по растрепанной книге. Женщина сильно похудела, платок на этот раз был черным, как и вся остальная одежда, но это, несомненно, была она.

– Простите, вас Зина зовут? – спросила я, когда она закрыла книгу.

Женщина кивнула.

– Я помню, вы приводили мужа. На костылях. И он пошел. Как он?

– Похоронили Ванечку, – всхлипнула Зинаида. – На той неделе.

– Но как?.. – в глазах у меня потемнело.

– Саркома легких. За три месяца сгорел. Батюшка сказал, что, наверно, не от Бога то исцеление было. Он ведь здоровый был, только не ходил после травмы. Это все я виновата. Надо было принять его болезнь, а я все никак смириться не могла. Сначала по врачам его водила, потом по всем монастырям молилась. А потом по лекарям-знахарям пошла, хотя и говорили мне, что нельзя этого делать. А ведь легкие у него здоровые были, он только весной флюорографию делал.

Но я уже не слушала. Перед глазами стояла до невозможности четкая картинка: светящиеся ярко-оранжевым цветом легкие Ивана и струйки, бегущие под моим взглядом от них к позвоночнику…

– Простите, – прошептала я и вышла.

«Вот и все, – стучало у меня в голове всю дорогу до дома. – Вот и все».

Когда я вошла в квартиру, Никиты не было. Его ноутбука тоже.

– Вот и все, – сказала я. Постояла у окна, посмотрела на темный двор и принялась убирать в квартире. На полном автомате. Закончила, помыла ванну и включила воду.

Уже начав раздеваться, я вспомнила о брате и набрала его домашний номер. «В настоящий момент я не могу подойти к телефону, – доверительно сообщил автоответчик Костиным голосом. – Оставьте сообщение после сигнала». Я попыталась позвонить на мобильный, но робот злорадно известил меня о недоступности абонента. Написать записку? Нет. Он и так меня поймет.

Открыв бар, я оглядела шеренгу бутылок и выбрала розовое испанское вино. Аккуратно сложив одежду на корзину для белья, забралась в ванну и налила вино в большой бокал для коктейлей. Медленно выпила, поставила бокал на пол и потянулась к шкафчику. Лезвий не было. Вылезать из ванны и идти на кухню за ножом не хотелось. Разломав бритвенный станок, я вытащила узенькую темную полоску.

– Господи, – сказала я, глядя в облупленный потолок, – я знаю, что Ты меня не простишь. Но хотя бы пойми. Пожалуйста. Я знаю, что виновата. И ничего не могу с этим поделать. Я думала, что у Тебя любое зло может обернуться добром, но как-то упустила из виду, что у дьявола любое добро наоборот превращается в зло. И куда ведут добрые намерения, я тоже знала. Мне очень плохо. И я так больше не могу.

Преодолев секундный страх – больше перед болью, чем перед смертью, – я полоснула лезвием по локтевому сгибу левой руки. Боль была острой, но недолгой. Красный штрих мгновенно набух каплями. И еще один – на правой руке. Положив лезвие на край ванны, я опустила руки в воду. Струйки крови причудливо змеились, и в голову мне пришла странная мысль: если бы в моей ванне водились рыбки, они сейчас собрались бы здесь, привлеченные запахом крови. И если бы я лежала тихо, не шевелясь, они стали бы тыкаться в мои руки губами. В потом – обгрызать их своими мелкими зубками.

Время шло, вода начала остывать. Все вокруг расплывалось, голова слегка кружилась. Сердце билось мелко и часто, в ушах шумело, воздуха не хватало, но это было почему-то совсем не страшно. Да, подумала я, когда Костя забеспокоится, что я не звоню и не отвечаю на звонки, приедет сюда, он найдет меня не в самом лучшем виде – голую, белую и разбухшую. Но мне будет уже все равно. Зато сейчас мне очень даже хорошо и приятно. Еще немного – и я увижу пресловутый черный тоннель… Если бы еще только кровь не пахла так отвратительно…

В этот самый момент сладковатый запах крови вдруг исчез. По ванной разлилось хорошо знакомое благоухание ночной фиалки. Я услышала тихий звон, все вокруг заволокло радужной пеленой, а потом я почувствовала, что лечу куда-то, и на мгновение мелькнула сумасшедшая надежда, что…

Нет, это не был райский сад из «погремушки». Я сидела голая на поросшем травой пологом склоне, бесконечно уходящем вверх, вниз и в стороны. Вершина горы терялась за низкими облаками, подножье тоже было не разглядеть. Трава под ногами, короткая, жесткая и пыльная, напоминала плохо ухоженный газон.

Я встала, сделала несколько шагов вниз – и взвизгнула от боли: трава резала ступни, как бритва. С тем же успехом я попыталась подняться вверх по склону. И только поперек склона можно было идти – медленно и осторожно переставляя ноги. Стоило хотя бы на пару сантиметров уклониться от прямой линии – травины впивались в подошвы. Вот так, наверно, чувствовала себя русалочка, когда обрела вместо хвоста ноги, подумала я и обернулась, ожидая увидеть за собой кровавые следы. Но крови на траве не было – равно как и порезов на ступнях.

Время шло – или стояло на месте? Не все ли равно, если не происходит ровным счетом ничего. Ведь время – это всего лишь промежуток между одним событием и другим. Я могла только сидеть, стоять или идти. Попробовала лечь – начала сползать, и трава резала уже спину. Мне не было жарко или холодно, не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Грызла только неопределенность.

Да, я умерла – и что дальше? Где черный тоннель со светом в конце? Или обещанные мытарства? Где я нахожусь, в конце концов? Неужели все, во что я верила, оказалось неправдой? Да, смерть не конец всему, но где же рай и ад? Или… или вот эта пыльная травяная гора – и есть ад? Может быть, ад – это место, где ничего не происходит, где нет ничего, кроме воспоминаний и угрызений совести? Место, где нет никаких внешних впечатлений, кроме боли в якобы порезанных ногах? Место, где человек навсегда остается наедине с самим собой?

Я сидела и тупо смотрела перед собой – на склон, ныряющий то ли в туман, то ли в облака. Я пережевывала воспоминания, тасуя их, как карточную колоду. Когда это становилось невыносимым, поднималась и шла, шла… Шла, изо всех сил пытаясь сохранить призрачную надежду: а вдруг все-таки рано или поздно приду… хоть куда-нибудь…

А еще я пыталась молиться. Это был порыв – такой же искренний и горячий, как в тот момент, когда я представила себя цепляющейся за одеяние ангела-хранителя. В нем не было слов, только одно-единственное желание: свернуться клубочком у ног Господа – как собачонка – и заснуть мирным счастливым сном без сновидений. И на мгновение мне показалось, что моя молитва услышана, но… Все тот же голос, так похожий на мой, сказал глумливо: «Бог? Какой Бог? Неужели ты еще не поняла – здесь нет никого и ничего!» «А как же райский сад в «погремушке»?» – прошептала я. – «Какая же ты наивная дура!» – расхохоталась моя собеседница.

Уныние, ярость, всплески надежды, разочарование, снова уныние… И наконец – окончательно! – отчаяние. Тяжелое, давящее, беспросветное, бесконечное – как этот склон. Все кончено. Это – навсегда…

Теперь каждое новое воспоминание погружало меня в эту черную воду все глубже и глубже. Каждый шаг по пыльной траве – лишь бы делать хоть что-то, чтобы не сойти с ума. Хотя как можно сойти с ума после смерти? И с каждым шагом отчаяние мое становилось все более глубоким.

И вдруг я увидела вдалеке слабый свет. Настолько слабый, что я засомневалась, не обманывают ли меня окончательно отупевший мозг или глаза. Если б я смогла, то понеслась бы в ту сторону бегом, но это было невозможно – при первой же попытке перейти на бег боль стала просто невыносимой. Но теперь у меня хотя бы была цель. И больше всего я боялась, что мне померещилось. А еще – что источник света может исчезнуть прежде, чем я до него доберусь.

Неужели я и правда верила, что найду «погремушку»?

На склоне горы сидел… Кто? Я не могла понять – черты лица этого существа и весь облик были текучими, зыбкими, постоянно меняющимися.

– Ну, здравствуй! Наконец-то мы встретились! Хотя… здоровье тебе больше не понадобится, сама понимаешь. Но надо ведь сказать что-то приветственное, правда?

Это был «он». Я не знала, каким словом обозначить его. Дух, демон, дьявол, сатана? Но уж точно не ангел. Именно его я видела в Сибири – во сне и наяву.

– Садись, – он похлопал по траве рядом с собой. Я послушно подошла и села. Почему-то меня нисколько не смущала своя нагота, как будто это было в порядке вещей. – Тебя, наверно, удивило все это? Не похоже на то, что рассказывали в воскресной школе? Ах да, я забыл, ты же не ходила в воскресную школу. Да какая разница. Ну, значит, не похоже на то, что тебе тайком рассказывала бабушка Нина, да? Можешь не отвечать. Разумеется, непохоже. Потому что все, что тебе рассказывали, – это вранье. Никакого ада, никакого рая. Вообще ничего. Только воспоминания и угрызения совести. Конечно, можно назвать это адом, приятного тут мало. Но, как видишь, никаких чертей со сковородками, никакого огня, никакого червя. Даже других грешников нет – у каждого свой персональный ад.

– Бога тоже нет? – с трудом разлепив пересохшие губы, спросила я.

– Бога? – переспросил он и весь пошел переливами ядовитых оттенков – видимо, это обозначало язвительный хохот. – Нет, Бог как раз есть. Но только не здесь.

– Разве Он не вездесущ?

– Он вездесущ ровно настолько, насколько Сам этого захочет. Ваш мир ему неинтересен, поэтому Его здесь нет.

– А где же Он?

– Да Бог Его знает, – существо опять пошло ядовитыми разводами. – Каламбурчик-с. Видишь ли, есть такое место, где растет Древо жизни. Бог создал этот сад, посадил это деревце. И на нем, на деревце этом, в урожайный год созревают… эээ… яблочки. Срываешь яблочко – а это целый мир. Ваше яблочко Богу не понравилось. С червоточинкой яблочко. Он ведь людям дает свободу воли, а они такоооое творят. Вот посмотрел Он, посмотрел вперед… и задумался, что с вами делать. Уничтожить – жалко, такой уж Он… гринписовец. Исправлять – нельзя, свобода воли, не отменишь. Хотел оставить все как есть, на самотек пустить, а тут я мимо проходил. Вот и выпросил вас себе. Вроде как куратором.

– А… Христос?

Я думала, что глубже и страшнее того отчаяния, которое я испытывала прежде, уже быть не может. Но я ошибалась. Теперь я летела в самую черную и глубокую пропасть. В пропасть без дна.

– Посмотри на меня.

Я подняла глаза, удивленная его неожиданно мягким, ласковым тоном, и вскрикнула.

Белый хитон, длинные темно-русые волосы, борода, огромные, полные печали глаза… До боли знакомое лицо! Внезапно по нему словно волна пробежала – и вот уже терновый венец на голове, стекающие на лоб струйки крови, выражение смертной тоски и муки…

– Нет, – прошептала я, кусая губы.

– Да! – лик исчез, снова появилась зыбкая личина. – Это был я. Хорошая шутка, да? Как же вас легко обмануть. Даже не хочется обольщаться тем, что я хороший актер. Скорее, зрители слишком глупы и наивны. Ты представить себе не можешь, как я люблю эти моменты – когда каждый новый свежеумерший дурачок понимает, насколько сильно он в жизни… эээ… заблуждался.

– Нет, – повторила я. И еще раз, громче: – Нет!!! – все мое отчаяние вдруг превратилось в разрывную ярость. – Я тебе не верю! Слышишь, ты, сволочь?! Я! Тебе! Не верю!

Абсолютно не соображая, что делаю, я вскочила и бросилась на него с намерением растерзать в клочья. Мои руки прошли сквозь него, как будто сквозь голограмму. Не удержавшись на ногах, я полетела в пустоту…

Жизнь после смерти

– Леночка! Очнулась!

С трудом приподняв тяжеленные, как у Вия, веки, я обнаружила себя лежащей на кровати – похоже, больничной. Прозрачная трубка тянулась к тыльной стороне ладони. Противно пищащий монитор присосался ко мне датчиками так, что я вся была опутана разноцветными проводами. Стоило мне слегка перевести взгляд в сторону, все вокруг поплыло, в ушах зазвенело. Я увидела лицо Никиты – такое же зыбкое, как…

– Все, выйдите немедленно, а то больше не пущу! – услышала я сердитый женский голос и снова погрузилась в темноту. На этот раз в ней не было никого и ничего – и это было наслаждением.

Когда я очнулась в следующий раз, от капельницы тянулись уже две трубки, но монитор продолжали размеренно пищать. Туго забинтованные руки лежали на неудобных подставках. Лампа дневного света показалась мне ослепительно яркой – из глаз потекли слезы.

– Ну, что тут еще за сопли?

Рыхлая санитарка в застиранном халате бесцеремонно возюкнула по моему лицу влажной салфеткой. Затем откинула простыню и грубо стащила подгузник. Подоткнула под меня клеенку и все той же салфеткой начала обтирать ниже пояса. Это было настолько неприятно и унизительно, что я начала всхлипывать.

– Реви-реви, – злорадно фыркнула санитарка. – То ли еще будет, когда тебя отсюда в дурку переведут.

– Потише, дамочка! Придержите язык!

Никита, в халате и бахилах, стоял в дверях, на его скулах проступили красные пятна – я знала, так бывало всегда, когда он злился.

– А ты кто такой? – окрысилась санитарка. – Кто тебя сюда пустил? Это интенсивная терапия, а не проходной двор.

– Я пустил, – легко отодвинув Никиту, в палату вошел здоровенный дядька в зеленой хирургической пижаме. Вылитый Бармалей. – И он прав, Анна Петровна, придержите язык. Вам уже неоднократно указывали на недопустимость такого обращения с больными. Придется принимать меры.

– Да принимайте, – окрысилась санитарка, швырнула салфетку в лоток и пошла к двери. – За такую зарплату колоды эти ворочать да мыть – немного охотников. Вот хахаль пусть ее и моет.

– Проблема, – хмыкнул Никита и повернулся к Бармалею. – Можно? Я ухаживал за тяжелыми лежачими.

– Конечно. Только с катетерами осторожнее. И чтобы на датчики вода не попала. Сегодня-завтра понаблюдаем, все-таки очень уж необычный случай. А там видно будет. Психиатр еще должен с ней побеседовать. Разрешит – переведем в отделение.

– А если нет?

– Тогда они ее себе заберут.

Врач вышел, а Никита подошел ко мне.

– Привет, – сказал он и погладил меня по щеке. – Как ты?

– Нормально, – тяжелый шершавый язык ворочался во рту, как бревно.

– Ну, извольте совершать тувалет, барышня.

Я почувствовала, как загорелись уши.

– Вот только давай без жеманства, – поморщился Никита, отжимая салфетку. – После той малоаппетитной сцены, которую я наблюл в ванной, тебе уже, кажется, нечего стесняться. Во всяком случае, меня уже ничем не испугаешь. Дурочка, – добавил он, глубоко вздохнув.

Закончив обтирать, Никита ловко надел на меня новый подгузник, расправил простыню и поцеловал в лоб.

– Спи. Тебе сейчас много спать надо. А я пойду. Здесь нельзя долго быть. Еле выпросил, чтобы пустили.

– Подожди, – прошелестела я. – А Костя… где?

– Не знаю, – нахмурился Никита. – Уехал куда-то. Я его не нашел. Но ты не волнуйся, я обязательно до него дозвонюсь.

Я проспала весь день и всю ночь. Это был пустой черный сон, больше похожий на обморок. Время от времени в него вплывали струйки кошмаров – совсем как те струйки крови в воде, но не успевала я испугаться, как меня снова заливало спасительной чернотой. Когда я проснулась, рядом стоял Бармалей, изучающий какие-то записи. У него были темно-рыжие волосы, торчащие из-под шапочки, крупный мясистый нос и пугающе большой рот.

– Приветствую вас, прекрасная самоубийца, – сказал он ядовитым тоном, совершенно не соответствующим сказанному. – Для человека, потерявшего половину всей своей крови, ваши показатели просто омерзительно хороши. Извините, что помешали осуществить задуманное. Вам почти удалось, но этот ваш приятель… Просто мерзавец. Так не вовремя вернулся домой. Не повезло. Кстати, после обеда к вам собирался нагрянуть психиатр. Вы в состоянии с ним пообщаться?

– Да. Кажется, – прошептала я.

– Ну и отлично. Вам придется рассказать ему, зачем вы это устроили и не собираетесь ли повторить. Впрочем, что это я. Вы, конечно, скажете, что не собираетесь. Но не факт, что он поверит. Кстати, по всем медицинским канонам вы должны были умереть еще там, в ванне. И мне не стыдно признаться, что я не понимаю, почему этого не произошло.

Уходящий в бесконечность склон, пыльная острая трава, зыбкая личина дьявола – все это так явственно встало перед глазами, что я зажмурилась. Чернота век взорвалась фосфорическими пятнами, но картина не исчезла.

– Я правда не собираюсь это повторять, – медленно сказала я. – Там… ничего нет. Как бы плохо ни было здесь – там хуже.

– Как может быть хуже то, чего нет? – усмехнулся Бармалей и вышел из палаты.

То, что там ничего нет, я соврала. Или не соврала? Там ведь действительно не было ничего, кроме травы и облаков. Ну, а то, что там хуже, чем здесь, тем более было правдой. Даже абсолютное ничего – ничто! – было бы лучше того, что я видела. Гораздо лучше. И я знала: что бы ни произошло здесь, я действительно больше никогда не повторю попытку. Поэтому врать психиатру мне было очень даже легко.

Впрочем, разве я врала? Да ни в коем случае. Поссорились утром с Никитой? Да. Я была уверена, что он от меня уйдет? Да. С работы выгнали? Да. Даже до брата не смогла дозвониться. Правда, только правда и ничего, кроме правды. А говорить всю правду мы не договаривались. Хватит того, что не прозвучало ни слова лжи.