Текст книги "Кот-Скиталец (СИ)"

Автор книги: Татьяна Мудрая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Раненая фрисса Иоланта поправлялась куда быстрее, чем все ожидали. Через неделю стало вполне очевидным, что из смертельной ситуации она выкарабкалась, зараза к ней уже не прикинется, а крепость мышц и безотказное функционирование пищеварительного тракта не замедлят подоспеть. Лежала она в полевом лагере сукков, где над нею был устроен легкий навес: жен и детей здесь не держали из соображений безопасности, так что было тихо и уютно. Из похожих соображений ее не поместили ни к мункам, ни к нам – незрелые юнцы всех трех народов шумели невыносимо. Взрослые мунки появлялись для того, чтобы перепеленывать ее и поить снадобьями – с простейшей ручной работой справлялись пожилые кабаны, копыта и «хобот» которых оказались более ловки, чем я думала.

Пока сукки перекатывали кобылицу на чистое покрывало и убирали старое, испачканное сукровицей, массажировали ноги и спину, невольно затевались разговоры. Ума у Иоланты, по нашей прикидке, было не более, чем у мункского подростка, но всеобщим языком Триады она владела недурно, и сквозь ее школярство просвечивали удивительная доброжелательность и, главное, тяга к неизведанному. Это некоим образом возмещало огрехи ее аналитического мышления. Было последнее качество чем-то большим, чем рассудок, смутным подобием кхондского «чистого чутья» – своего рода интуиции, позволяющей распутывать новую и сложную мысль не от слова к слову и от фразы к фразе, а по отдельным лексемам, интонациям и намекам. У андров подобное умение так и осталось невостребованным: сами они воспринимают внешний слой речений, поэтому их так легко обмануть любому нашему бойкому говоруну.

Кстати (или некстати), об этимологии: само слово «фрисс» шло от фризов, могучих вороных лошадей, что на моей метафизической родине носили на себе крестоносцев, а позже были запрягаемы в парадную упряжку. Какая тут связь с альфарисами, наименованием, тесно связанным с фарь«конь», я не берусь судить.

И вот самое странное в жизни этой нашей наполовину пациентки, наполовину пленницы: вскоре она передружилась со всеми. А с Хнорком – в особенности. Смущенный свин околачивался у ее ложа и, наверное, все удивлялся про себя – что на него нашло, добро бы не кобылу – андра-убийцу поддел. Кабаны при всей пылкости своего характера вовсе не были склонны к смертоубийству. Разумеется, бытовала традиция отбирать самых задиристых кабанчиков и в шутку стравливать друг с другом, чтобы с юных копыт понимали границы дозволенного. Так воспитывали будущих отцов больших семейств и блюстителей границ, и именно отчетливое знание своей мощи делало их такими осторожными в конкретном ее проявлении.

– Мартин Флориан – настоящий кунг, – пыталась Иоланта выгородить своего владельца. – Храбрый и благородный. Говорит ласково, не трогает ни хлыстом, ни шпорой, знает, что мы и так выкладываемся до предела.

– Другие, значит, трогают? Достается вам, страстотерпцам?

– Это наша судьба. Отпор вызывает ярость – мы это познали. Не я, по счастью, – я удачливая раба… Что смеешься? Скучно, когда роли в великом спектакле жизни все одинаковы. Да, мы, фриссы, – рабы и дети рабов, так же как кауранги – слуги, почти приятели, а манкатты – темная сила, редко – приветливая, чаще опасная, даже предательская. Те, кто дружит с манкаттами и находят для них слово, ведают, чем рискуют. Кошки провидят скрытое, говорят, среди них есть белые и черные маги…

– Говорят. Ты-то веришь?

– Чувствую их могущество, но не говорю ни «нет», ни «да».

В лечение Хнорк так не влезал, как в общение. Зато командовал ритуалом кормежки: то трава для Живущего с раной в кишках покажется ему жестка, то с овсяного киселя и ячменной затирухи ему отощаешь и мигом откинешь копыта – ищите и вкладывайте дополнительные калории. Все пребывание кобылы со средневековым именем в Триаде протекало под знаком его суеты и воркотни: таскал ей сено со своих личных, секретных лужаек, замачивал крупу манника, раздобыл даже – и это в преддверии холодных дождей! – горсть лепестков дикого шиповника и сливы, от которых молоко делается особо душистым. Над ним смеялись:

– Она ведь не кормящая и не жеребая. До следующего сынка твоя магия не дотянет.

– Не молоко – сама будет пахнуть. Всем телом и всеми помыслами.

– За кого стараешься, за того андра, что ли? Чтобы порадовался, забирая ее назад?

– Андры – грязнули: сколько ни душатся крепкими духами – своего природного духа ни перебить не умеют, ни переменить. А у своих малых братьев и не почуют.

– Кауранги почуют и другие фриссы начнут сторониться, – смущенно вмешалась Иоланта.

– Нет; я свое дело ведаю. То, что ты Лес ешь и пьешь и Лесом дышишь, и без моей магии вошло в твою кровь – сначала неведомо от тебя. И в других через тебя и твое дыхание придет неведомо как, покажется самым родным. Так и задумано: это вроде тайного оружия, но оружия доброго. Знаешь, почему иногда говорят, что враг пахнет скверно? Возникает стойкая галлюцинация зловония… А из хорошего запаха родится приязнь. И знаешь еще, почему ты так быстро поправилась, когда твои андры думали, что умрешь вот-вот? Не просто от суккского лечения – от Леса. Каждый из ваших Живущих сохраняет в себе чистоту и стройность Внутреннего Леса, душу своей Заповедной Рощи. Это его сокровенное. Всё, что отвечает этому духу из идущего снаружи, как бы совпадает с ним по тону, невольно находит отклик и усиливает ваш личный Лес. Никакая преданность Старшему, хозяину, никакой страх перед болью, Темной Пастью, Жадным Чревом – а это прозвища смерти – не устоят перед его зовом. Хотят твои приятели или не хотят, а твой внутренний Лес будет сильнее их настолько, насколько жажда справедливости бывает сильнее животного страха. Ну, а твоему королю та склонность Живущих, которую он приобретет через твое посредство, поможет в скачках и турнирах, выручит из любой опасности.

– Мне надо подумать: у вашего дара два смысла.

– Поздновато спохватилась. То, что тебя спасло, сразу же стало тобой. И все-таки лишь наполовину: знак Леса, благо Леса несешь, а другом ему не стала. Другу нужна твоя добрая воля и открытое сердце. А иначе хоть волоками поедай розовые лепестки – только шкура будет благом пахнуть, а не ты сама. Думай!

– Став другом Лесу и Триаде – не сделаюсь ли я врагом Мартину?

– Даже если он пойдет наперекор Лесу еще круче прошлого раза – нет. Но врагом его поступкам. Ты будешь согласна с лучшим в его натуре: ведь Заповедный Лес и в нем живет незримо. Ты поможешь ему не уклоняться, не ломать нечто в себе. Это наука, долгая наука – выправлять андрский норов и андрскую судьбу. Только ты будешь брать ее отовсюду и сумеешь.

– Я подумаю, сказала я. Ты говоришь добрые слова и сам добр; но как мне узнать, истина ли то, во что ты веришь?

…Издали я слушаю эти беседы. Они доносятся так четко, будто оба Живущих сидят прямо у меня в ухе. Мне неловко, но я просто не знаю, как отключиться – и, может быть, не хочу. «Должна связаться цепь, – говорил Одиночный Турист, – и будут появляться знаки, приметы Пути, и ты угадаешь их, знаки и звенья, а не угадаешь – сама их назначишь. Как в хорошем сне, где все свершается по слову того, к кому этот сон пришел. Пусть в круг Двенадцати встанут не те, кто выше прочих, и не те, кто ниже, не цари и не парии, не самые умные и блестящие, не самые праведные и чистые – но и те, и другие без различения. Несущие незримую метку и не боящиеся выйти за свой предел.»

Хотя – разве так он говорил? Да, так, раз ко мне пришли именно эти слова.

Я вяжу цепь – пока такую короткую! Артханг. Серена. Хнорк. Даниль-Даниэль. Иоланта. Киэно. Я желаю – volo – volant.И воля моя обретает крылья.

С точки зрения тайной политики и дипломатики, свинского подкопа под сокровенные устои государства и общества, а также создания пресловутой пятой колонны у нас, таким образом, соткался полный ажур. Ибо по причине естественной подозрительности андров довольно посеять и крошечные семена – инакомыслия одних, неуверенности других в лояльности третьих, – чтобы получить горчичное дерево высотой до неба. Андрия всерьез обеспокоилась за свои тылы и буквально увидела, как великая империя, что стоит на трех китах, на семи холмах, девяти морях… на чем там еще – что империя эта расползается по всем швам и ее величие и гордость уходят в песок. Как всегда в подобных случаях, Седалище Общин, Палата Высоколобых и Король (именно в таком порядке, ибо нижняя палата всегда трусливее верхней, не говоря о миропомазаннике) применили репрессии по отношению к моральным разрушителям символов андрской государственности. И что же в итоге? Народ попросту линял, на время или навсегда. Кауранги – в Лес, манкатты – к сатанистам и в инсанское посольство, немтыри – к болотникам, фриссы и андры – в Степь. Их всех принимали: внутри Леса создался анклав со своей атмосферой, которая нравилась не так нам, как беженцам. Самый смех – бежали ведь не наши прямые союзники, а бунтовщики под сурдинку. Ну и кому от всего этого была польза? Ясное дело, не Андрии. Сие наши противники быстро поняли и, надеюсь, больше не захотят бить своих ради того, чтобы чужие боялись.

Вот только и наша польза была относительной. Война как продолжение политики иными средствами – не наш конек. Просящие покровительства чужаки уже нанесли нашей обители вред ненамного меньший, чем охотники и пожарники, а если Андрия в отместку за беглецов хорошенько надавит, Лес, чего доброго, может и не выдержать. Проутюжат и плюнут, а сами протянут со своей паршой еще лет пятьдесят или сто.

Совершенный природный гомеостаз всегда более хрупок, чем цивилизация, которая взяла на щит нахрапистую заповедь «Плодитесь и размножайтесь». Плодиться без оглядки – это, по существу, тактика низших слоев Равновесия, подонков животного и растительного мира, привнесенная в жизнь пауперов и пролетариата: они выскакивают из горлышка эволюционной бутылки, выработав в себе такую крольчиную плодливость, на какую аристократы Природы, результат ее штучной выделки, никогда не будут способны. Отсюда ясно, почему на планете Земля все глобальные передряги кончались гибелью самых высокоорганизованных членов популяции, интеллектуалов духа – а в опустевших экологических нишах поселялись крысы, четверолапые и двуногие, из которых потом вылупились шакалы, мишки, лошадки, верблюды, приматы… ну и сами знаете кто.

Андры, в рамках своей технократии, могли увеличиться в своей массе за счет простой сексуальной распущенности (на что намекал один кхонд некоей каурангской дворянке), а на Лес влияло малейшее дуновение ветерка.

На наше утешение, этот биологизм был справедлив только до известных пределов. Нижний предел: голые двуногие, поглотив и истребив жизнь, накопленную для них Лесом, умалятся, и тогда то, что от нас осталось (а останется ведь), воспрянет. Верхний: Серена.

Она – спасение. Когда Лес сдавят до упора, до последней молекулы жизни, которая уже не сумеет раздвоиться и породить себе подобное, – по Серене, как по стреловидному мосту, пройдет замершая в ней сила Камня и Руды, сила неживого, обновляя четыре стихии, что составляют жизнь. Она толкнет миры Медленно– и Быстро-, Высоко– и Низко-Живущих, и Лес распустится так точно, как роза прорывает бутон, кровавя лепестки своим рождением.

Арккха, бывало, говорил:

– Серена – это наша удача. Надежда, которая пришла к нам от Сущего. Создание, которое, не являясь ни андром, ни инсаном, ни мунком, обладает их свойствами наряду с нашими, а не являясь вполне кхондом, принимает в себя умение Триады вобрать в себя жизнь деревьев и трав, теплой крови и холодной крови, не ущемляя ни в ком его естества. Сплетение расплетенного и единство несоединимого. И ведь она сумеет уйти в иное… в любую иную картинку.

Запись тринадцатая

Мир – вовсе не оживший муляж себя самого. Это изумительная многоуровневая виртуальная игрушка. Человек, по внешней видимости, – такая же игрушка, которая считает себя привязанной к одному плану виртуальности, мечется и попадает в иные планы, захватывается иными слоями: иногда нечто из них прорывается через него. Если бы человек принадлежал к определенному слою виртуальности и был им обусловлен, он не чувствовал бы себя так неприютно. На самом деле человек как он естьнаходится вне игры и над нею – и должен осознать себя стоящим помимо мира. Он – Делатель Игры, Зачинатель Игры, а не участник.

Теперь Серена, будто по наитию, приняла в себя науку «Повелителей Руды», пока еще дикую, вовсе не бесспорную даже для тех, кто ее угадывает. И в момент, когда вся Андрия лихорадочно ищет решения проблемы, которую мы ей задали своей тихой сапой, когда «нижнепалатники» то и дело обращаются в Суд или к личному представителю кунга с депутатскими запросами и стенаниями…

Моя дочь вдруг обнаруживает себя во всей явной и тайной красе.

Серена сидела на берегу Стирального Потока с Киэно в обнимку. Незадолго до того ей пришла в голову идея навести порядок в холостяцком логове: обмазать полы глиной и обжечь ее, разбросав по ним угольки дерева хамз,что не дают сильного пламени и дыма, но едва тлеют; выбить покрывало, половик и скатерть от пыли и постирать в ручье руками, а не природно-автоматически; составить список кое-какой утвари и одежды, которую необходимо прислать позарез. В процессе этих пертурбаций ею была обнаружена книга – Первая Книга в ее жизни, явление, что поистине заслуживало того, чтобы написаться с прописной буквы.

– Что это такое?

– Дневник. Стихи.

– Твои?

– Нет. Послушай!

 
«Странник.
Это станет именем моим.
Долгий дождь осенний.»
 

– Осень – заговорил он прозой, – это по сути единственное время года в Андрии, так же как в Лесу – постоянная весна: зеленая и цветущая. А в земле Нэсин, кажется, вечная полнота лета: то благодатного, то невыносимо знойного. Я всего раз был там, мальчиком еще, когда ездил к маминым родичам. Все остальные перемены температуры и климата, влажности и ветра – несущественны. Узор на постоянном фоне.

– Откуда у тебя грусть времени дождя, скажи? Оттого, что живешь с нами – наполовину андром, наполовину инсаном – а родина твоя неведомо где?

– Ты думаешь так, Серена, как и полагается наполовину аниму, наполовину кхондке. Мы с тобой двуличны и этим родственны. Слишком сходны, чтобы между нами возникло взаимное притяжение, недостаточно различны, чтобы это породило взамоотталкивание. Скажи, где твоя собственная родина – снаружи или внутри тебя?

– Лес – он и там, и здесь. Я никогда не покидаю его в своих «путешествиях по древу».

– Значит, он и вправду твоя материнская земля. Инсаны говорят так: «Родина – это то, что можно обхватить руками и прижать к сердцу». Можно заноситься необъятностью просторов, величием культуры и славой знамен того физического пространства, которое держит под собой твой государь. Только разве хватит в твоем сердце силы, чтобы его удержать, в печени – крови, чтобы влить в его сосуды, под перчаткой – тепла, чтобы объехать? Или оно, это пространство, напротив, вливает свою душу в тебя и подменяет тебя собой? Тогда ты величаешься перед иными племенами и перед сами собою богатством ее недр, талантами ее творцов, умом ученых и теологов и красотой мужчин и женщин, нисколько не задумываясь о том, в каком отношении они стоят к твоему личному богатству, твоим собственным таланту, уму и красоте. Не значат ли такое отождествление и такая подмена того, что ты сам мало что значишь без тех пышных и протяженных оболочек, в которые тебя облекает твоя великая и неуютная родина, что ты живешь заимствованной жизнью, что ты – нуль и ничто?

– Ты спрашиваешь меня или себя, Бродяжник? Я отвечу как умею: если сердце твое поистине велико, то оно сможет вместить в себя и великую землю, и великую любовь – но и само станет от них неотличимо. Только как сделать, чтобы подобная любовь не стерла тебя в прах? Я одновременно и люблю Лес и, знаешь, иногда мне кажется, – вовсе его не люблю, а напротив – это он любит себя через меня… Нет, даже не так: для любви ведь нужно расстояние, а я в такие минуты – одно с моей колыбелью. Однако я не ничто, а нечто.

Так говорила Серена, потому что все обмолвки, все обиняки их обоих тоже косвенно соприкасались с темой любви, живых телесных примеров которой она видела бесконечное число, до сих пор не прикладывая к себе и через себя не пропуская.

– Да, ты нечто. Ты воплощенный Лес, то, ради чего я брожу по нему, и одновременно – нечто неповторимое, выраженное в звуке твоего имени и его запахе. Ты боишься, что твоя любовь порабощает тебя? Против того существует один путь: дать ей вырасти в твоем сердце и вместе с твоим сердцем. У меня есть такая малая родина: тот старинный дворцовый парк, о котором я говорил твоей матери. Его уже нет: такого, каким я его помню, такого, каким он, возможно, и не был по сути никогда. Знаешь, в ярмарочный сезон Эрмина пускала туда мунков-торговцев, почти задаром. Они расчищали аллеи от гнили, чаши фонтанов – от ряски и водорослей, зажигали огни внутри своих полотняных повозок, так что те делались похожими на огромные разноцветные фонари. Повозки были другие, чем здесь, у вас: на огромных колесах по тридцати спиц в каждом и такие нарядные! Мы, дети, поначалу любовались издали, а Эрмина, не чинясь, разговаривала со стариками и молодухами. Зрелые мужчины коваши приходили только ночевать, забрать новую партию изделий или наточить инструмент – они ведь продавали и свое собственное ремесло. Один из них подарил Марту удивительной красоты складной ножик о двенадцати предметах, а мне – наборный пояс со всякими карманчиками и подвесками, как девице. Должно быть, угадал во мне будущего миротворца; полезная вещь была, хотя я вначале чуточку огорчался: какой мальчишка не мечтает о ноже – ветки срезать! Не судьба… А вокруг нас пребывали заросли удивительных растений, обломки статуй, полуразваленный потешный лабиринт высотой нам по плечо. Некоторые кусты еще сохраняли форму шара или свечи, а то и вымышленного зверя, хотя никто и не пытался их подстригать. Ныне все очертания стерлись, камни вросли в дерн, фонтаны пересохли, да и мунки там не поселяются. Но пока я помню парк таким, как он был, и могу приходить туда в любой час, – он живет. Он скроен по мне и творил меня по своему образцу. Тысяча таких малых родин – сколько Живущих, столько и их – сливаются в одно, будто капли дождя. Но разве это общая родина одного племени? Великая родина андрского или иного народа? Это дом человечества. Или нет; то и есть само человечество! И твоя родина, Серена, – не Лес. Лес меняется. Он преобразится, стоит только тебе уйти, иным будет существовать розно от тебя, и, вернувшись однажды, ты не узнаешь его. Лишь тот Лес, что ты в себе унесешь, навсегда пребудет твоим Лесом; у Живущего есть только та родина, которую он носит в себе.

– Да знаешь ли ты, Бездомник, что я ношу в себе?

– Знаю, – он кивнул. – Знаю, а сама ты еще только угадываешь. Ты странник, как и я сам, но пока видишь только карту, панораму, сложный макет своих кочевий; паутину дорог, кружево-круживо-кружало звучаний, ароматов и красок, что пьянит сердце. Такого еще ни у кого не было, что выпало тебе.

– И что же мне делать с моим даром? Просмотреть все мои сны еще по разу, еще раз задать Учителю все вопросы и получить всеобъемлющий ответ?

– Нет. Зачем повторяться? Сейчас ты, путешествуя по различным воплощениям Вечной Истории, не творишь миров, ведь ты ими не овладела. Для того надо принять их в себя, а ты страшишься этого: боишься, что вместо того они станут тебя делать.

– Почем тебе знать, боюсь я или нет и чего боюсь? Ужасы там всякие, положим; но есть и прекрасное свыше моих сил.

– Боишься, – Бродяга Даниэль усмехнулся. – Аниму таков по своей природе: всегда остерегается того иного, что встало против него. Только когда это перестает быть иным и делается им самим, уже нет места ни противостоянию, ни страху.

– Делается мною самой? Послушай. Чем больше я хожу по путям, чем больше знания приобщаю к себе – тем меньше делается мое «я»: сжимается, уплотняется, с него одна за другой слетают выдуманные оболочки, то, что считали собой люди древности: традиции и обряды, верования и язык, жилище и одежда. Все меняется, как в фантасмагории, одни народы и земли восходят в зенит, другие падают к надиру, потом они меняются местами. Обо всем я вынуждена сказать: «Это мое» и «Это я» и тотчас же отбросить, потому что я, самое тело мое – оболочка для оболочек, ристалище для языков, перекресток чужих времен и дом для всех пространств. Да что философствовать! Оно, это тело, способно зачать и выносить в себе другое такое же: как могло бы оно раздвоиться, если бы взаправду было простым и цельным?

– Но ты нисколько не думаешь о том, что, отшелушивая от себя оболочки, ты наткнешься на пустоту…

– Таков твой собственный ужас, Даниль?

– Да, только я через него переступил. Ты, наверное, боишься противоположного: переполнения знанием. Как бы от тебя не откололся кусок, подобный тебе. Как бы твоя звезда вообще не взорвалась оттого, что станет сверхплотной. Верно?

– Мы с тобой бродим в одном океане знаний, оттого и угадываем друг друга.

– Бездна – это полнота, полнота – это бездна. Каким именем ее назовешь, таким она и отзовется в тебе. Но ты должна звать. И будь без страха – ведь так написано на лучшем из клинков Вселенной!

Даниэль выполнил то, что обещал: посодействовал в том, чтобы к нам прислали более или менее солидного представителя государственной власти. Официально – ради того, чтобы забрать вертолетом любимую королевскую фриссу, которая, как никогда, была в хорошей форме, передружилась тут со всеми и потому нынче составляла для своего опрометчивого хозяина проблему.

Если вы, мой читатель, не поняли: общение Живущих, даже если они не прямые телепаты, что бывает, однако же, редко и у одних мунков-хаа, происходит на хорошо развитом эмоциональном фоне, к тому же у всех них есть свое общее родоплеменное подсознание, «океан архетипов». Благодаря тому между ними, даже если это откровенные соперники, существует особого рода понимание, что легко переходит в согласие и мир. Одна-единственная фрисса (как и чуть раньше – десяток-другой каурангов) именно поэтому вызвала порядочное смятение в стане голокожих и прямоходящих.

Ну и вот, наконец, мне докладывают, что правительственный, сине-красный экипаж прибыл на позапрошлогодние андрские охотничьи угодья, в двух часах рысистого бега от того места, где кое-кто нам знакомый едва не подмял под себя светило тамошней государственности. Что примечательно – экипаж прибыл не по воздуху. Пробил две широкие колеи в пепле нейтральной полосы и стоит дожидается, брошенный и одинокий. А еще докладывают, что высокие гости в составе двух весьма примечательных персон идут ко мне в базовый лагерь пешком.

Я выступила навстречу вместе с кхондами моей личной гвардии (если откровенно – нахватала юнцов, какие под горячую руку попались).

И вот появилась курьезная процессия – в кольце малых мунков, заинтересованно наблюдающих с ветвей. Впереди мело ушами узкую лесную тропинку нечто песье и, без сомнения, редкостных мужских достоинств. Последние выступали весьма рельефно по причине отсутствия настоящей шерсти: так, редкий рыжеватый волос, – и наличия округлого пузца, что заместило собой грудь и слегка просело книзу. Уши, упомянутые ранее, были лапчатые, размером в хорошую ладонь мунка-коваши; короткие, слегка расклешенные передние конечности и длинное, как сосиска, тело придавали облику существа нечто тюленье. Глаза были зеленовато-карие, со слезой. В целом это напомнило мне ужасно крупную таксу или не весьма большого бассет-хаунда, формы которого со временем несколько сгладились. Сзади смирно шел андр довольно средних лет, угловатый и тощий, с короткой прусской косицей, в камзоле или сюртуке почти такого же цвета, что и кожа. Оба были в белых перчатках, таких же носках и при белых же галстуках, только у кауранга на шее был ошейник с медальоном, а из кармана «его аниму» глядел кружевной платочек, сложенный цветочком: один уголок поднят кверху, два боковых разведены в стороны, а четвертый, внешний, – опущен в знак сдачи на милость победителя.

В пяти шагах от меня аниму остановился и ответил поклон, довольно-таки изящный:

– Высокочтимая госпожа Тасианна! Я, средний дипломат Шушанк ха Радди Арья, уполномочен от имени обоих братьев-правителей приветствовать вас в ваших владениях.

Дипломатическим протоколом он себя не обременял явно – или у них было принято лаконичное выражение мыслей, когда каждое слово имеет вес десяти. Само его имя вызвало у меня целый букет ассоциаций: вспомнились египетский фараон Шошанк, Сусанна, которая «и старцы», и популярный боевик о побеге из Шоушенка или, может быть, из Шушенского, не помню точно.

– Татианна, вернее, Татхи-Йони, тоже посылает им свои приветы и пожелания доброго здоровья. Только здесь не мои владения, господин Шушанк Арья, а Триады. Но если вы уполномочены передать что-то на словах или предметно, то передавайте.

– Погодите, – сказал он вдруг с полудетской интонацией, – мне бы хоть оглядеться. Я тут в первый раз, в отличие от Короля-Монаха.

Эта нештатная реплика сразу довершила картину, составными деталями которой были его одиночество, его непрезентабельность и его толстенький, важный кауранг, который представлял собой комического близнеца хозяину и другу.

– Оглядывайтесь. Сядем на пенек, потому что в ногах правды нет, и смотрите себе по сторонам. Вы профессионал? – спросила я.

– Наследственный. По традиции, дети аристократов получают место родителя или родительницы, а они оба, кстати, были ходоки по дипломатической линии. Самоопределяться предпочтительно в сугубо домашних рамках. Нам, в отличие от простого народа, поставлены довольно строгие границы, знаете ли. Впрочем, вам, я полагаю, тоже. Лес…

– Уж ему-то границ не поставлено. Когда злак рассевает семена или дерево запускает корни в землю, цветет, завязывает плод и спелым роняет его с ветки, они о границе не думают. Это Андрия отгородилась от Леса, а не он от нее.

– Ну, тогда скажем иначе. Говоря с Андрией, вы в чем-то идентифицируете себя с Лесом. Вы глава его.

– Вовсе нет. Просто у него нет для этого разговора уст и голоса помимо моих.

Песик переводил печальные глаза с одного собеседника на другого.

– Да ведь то же произошло со мной. Никто другой не соглашался, а приказывать смысла не имело. Такую нестандартную работу надо выполнять от души. Вот и говорит мне начальство: «Коренной андрский патриот не сумеет, а ты даже на фоне прочих моих сотрудников такая манна небесная, то есть такое перекати-поле, что и позабыл, наверное, где тебя мать родила». И в самом деле: сам этот момент или вовсе не улавливаешь, или светит в общем тумане что-то смутное. Белые стены… Холод… Твой негодующий вопль…

– Держу пари, стены были зарубежные.

– А вот и проиграли. Самые что ни на есть андрские и столичные. Однако внутри них было инсанское посольство, а значит, я все-таки родился на территории другого государства. Мамочка была по традиции звана на дипломатический прием вместе с папочкой. Вид у нее был неуставной, зато величественный, ибо на сносях. Мы, аристо, при любом удобном случае кутаемся в нечто бесформенное и прячущее естественный рельеф, вот никто из инсанов не заподозрил диверсии. Ну, инсаны и ради чужеземцев вина на стол не подают, а вот кормят непревзойденно. Мама, понятное дело, перестаралась, так что к концу церемонии едва не взорвалась мною прямо за банкетным столом. Еле успели перетащить в жилые комнаты одного из посольских врачей. Так что и здесь нам повезло: у инсанов такие акушеры, что смертей от родильной горячки или от того, что женщина не умеет разродиться, почти что и нет.

– Может быть, диверсия была продумана заранее? – улыбнулась я.

– А что, я не исключаю такой возможности. Во всяком случае, на мою судьбу это повлияло не меньше клановых пристрастий. Как родился, так и живу.

– Страну нэсин вы знаете хорошо? Можете рассказать мне о ней?

Двигало мною не одно любопытство, а желание посмотреть, как он сумеет вывернуться: не выдать секретов и не потерять нить беседы.

– Ручаюсь, что до вас дошли одни сказки. Ландшафт там не андрский, плоский как тарелка, не изомерный, так сказать, а многомерный, многоступенчатый. Только я не видел ни одного места, куда не мог бы зайти и откуда не мог выйти без особых умственных трудностей. Физических – да: не всюду пускают, закон не велит. Инсаны куда более закрыты для чужака, чем андры. В стране Владетеля Эрбиса все расписано по рубрикам, разложено по полочкам: куда можно и куда нельзя ступать, что есть и что пить, как здороваться и как в дверь стучать, как пройти мимо собеседников, чтобы их не побеспокоить, с какой руки кусок брать и с какой ноги вставать с постели. Аж до занудства дело доходит! Но вашему коллеге дипломату это знакомо по протоколам и не так уже тягостно. Тем более что поначалу все не так и строго, для невежды делают послабления. А когда этим ритуализмом пропитываешься до костей, оказывается, что та лишь первая ступенька лестницы; с ней видно вторую. Хочешь подняться на нее – сам себя держи в еще большей строгости. На третьей ступени гайки закручены так, что и дохнуть, кажется, нельзя. На одном дипломатическом кураже держишься и лезешь. Но как только добрался до верха и схватишь суть дела – оказывается, все можно, чего только ни захочешь, вот только самому не нужно ничего ни подлого, ни грязного, ни просто сомнительного.

Я молчала и впитывала в себя.

– И сами занудства их многогранные какие-то, будто над ними, как над камешком, хороший ювелир поработал. Сначала все нельзя, да и не можешь этого, а как подрастешь – напротив: все можешь, да не позволишь себе. Женщин – заводи, пожалуйста! Иногда это честней, чем изнутри разжигаться. Вдову пригреть или сироту призреть… Только пускай ни одна из них не сможет обвинить тебя в несправедливости: что ты к ней менее заботлив и щедр, менее почитаешь, нежели остальных. Как это вообще можно, если поразмыслить? Вот и остается обычай по большей части номинальным.

– Вы хвалите инсанов, будто вы один из них.

– А, наверное, рождение в ихних стенах сказывается. Внутри них, даже воображаемых, кажется уютнее.

– Воображаемых – это…

– Духовно-нравственных. Стенах или границах. Андрская мораль, видите ли, не то чтобы для меня неудобоварима, напротив: самая творческая, самая высокая. Однако положиться на нее возможно не более, чем на тарелку с манной кашею. Издали посмотришь – возвышенно, слов нет, а вблизи невнятица. Воспаряем духом выше облака и из этой перспективы исходя, оцениваем житейские мелочи. Да орлу, понятное дело, кажется, что грешную землю сплошные мухи обсели! И жизнь-то их – грязища беспросветная, и страстишки – сплошная суета и томление дьяволовы… То еще ладно: беда, что орлы мы лишь в идеале, а в жизни теми же помойными объедками кормимся. Тут два пути: либо, кряхтя, тужась и жилясь, подтащить реальную жизнь кверху и сделать вид, будто она может худо-бедно соответствовать. Отсюда идея, что браки заключаются на небесах, следовательно, навечно и навсегда, и люди не имеют права посягать на их целость и крепость. Кстати, другая наша аксиома гласит, что на небе браков совсем не будет. Спрашивается, по чему мы равняемся? Другой путь: если не удалось приложить мораль к нужному месту, мы сразу как с цепи срываемся. В войне – игра без правил, была бы цель возвышенная, дабы оправдаться. Жена и впрямь одна на всю жизнь, зато конкубинок десятками. Детей в войне сиротим, плодим в блуде и раскидываем по специальным детдомам. И все сие – с неизбывным чувством вины и греха, которым едва ли не кичимся, что обладаем…